или Дискурсивные практики как залог компенсации несовершенства строительных технологий

1

Минимизированное либретто

(избыточный текст — Клапациус-18, дефрагментация Томаса Трентона)

К вышеизложенному можно бы было добавить детали. Важным, однако, является только то, что разговоры, ведущиеся под силовым колпаком Нового Бабилона проясняли для экспедиции ситуацию.

2

Первый голос в истолковательной полифонии

(чуть виноватый бас от Фредерика Мак-Кру)

Так случилось, что в событиях этой главы я вообще не участвовал. Я уже раньше давно разъяснил причину. Что добавить? Да нечего тут добавлять. Кто без сознания, тот сочинять не будет.

Да, больше суток провёл без сознания. Больше, как говорится, не повторится.

3

Второй голос в истолковательной полифонии

(наглый тенор от Коннелла Р. Макконнелла)

О дальнейших событиях вот что могу доложить. Весь период, что следовал сразу же после того, как экспедиция наша пришла в Бабилон, я находился при К.Гильденстерне практически неотлучно. Рану, которая всё ещё беспокоила, я посчитал недостаточным основанием, чтобы пренебрегать основными своими обязанностями (о поведении же бывшего копа Мак-Кру, напоминаю, такого отнюдь не скажешь).

Также пришлось в значительной мере пожертвовать удовольствием мирного сна после довольно волнительного перехода. Парой главных причин, что отсрочили заработанный нами отдых, стали такие: неудобство и разговоры. С первой из этих причин ещё можно было мириться, но разговоры-то — штука особая: их надо слушать.

В той — с позволенья сказать — «гостинице» — куда бывший водитель Брандт нас отвёл на ночлег, было яблоку негде упасть от обилия всякого люда (спящего, но и бодрствующего — пополам). Даже не спрашивая, было легко догадаться, как всё так получилось. Речь не только о том, что в результате сидского штурма большая часть посёлка была потеряна — и превратилась в груду развалин снаружи от силового купола. Определённо, тесноту создавало и то, что в Бабилоне теперь искало защиты много не-бабилонцев. Некоторых изобличала манера носить одежду: так, пришельцев из Нового Джерихона изобличали шарфы, а либертинов Содома — глаза с поволокой от похоти. Среди тех, кто в шарфах, я встретил и ряд знакомых, но подходить к ним не стал, чтобы не отвлекаться от главного. Мог бы, конечно, порасспросить, что им известно насчёт непонятных существ, расположившихся в разных локациях на континенте, но предпочёл, чтобы расспрашивал Гильденстерн (я ведь помню, моё основное дело — со стороны наблюдать и слушать).

Ну так вот, Гильденстерн, основательно наболтавшись с бывшим водителем Брандтом, из разговора с которым он что-то (локацию демона в Мутном ручье) вынес для дела полезное, что-то другое (поиски клада Родригесом) вынес полезное для себя самого, — вероятно, решил, что отдыхать ему не обязательно, а гораздо важнее о чём-то ещё узнать, пользуясь окружающими обстоятельствами (именно теми, что люд кругом пёстрый и отовсюду).

Так, он спросил у одного неизвестного мне джерихонца, которого звали Хэмфри, как там дела поблизости от Джерихона. Хэмфри ответил такое, что сильно меня удивил. Он заявил, что нет Джерихона больше.

— Как это нет? — не смог не вмешаться я.

Хэмфри ответил тоном настолько мрачным, что невозможно представить, чтобы он так шутил:

— Полностью нет. От всего Джерихона остались одни лишь стены. Стены стоят, но за ними — не Джерихон.

— Сам, что ли, видел?

— Не видел. Мне жизнь дорога. Те, кто за стены зашли, не вернулись больше.

— Так откуда же ты?..

— От других. Тех, кто слышал из-за стены, как они там кричали.

Гильденстерн, ухватившись, как следует, вытряс из Хэмфри много полезных сведений. И о том, в каком состоянии ныне стена, и как жил Джерихон, пока не случилось такое. Кстати, плохо он жил. После того, как сбежал Эрнандес — а сбежал он, как только упал «Карантин», много воров перессорились между собою. Кто бы подумал, что это Эрнандес их всех удерживал? Были разборки, делёж, недовольство и снова разборки — хоть чего там делить, когда лапу на всё наложил Бабилон при живом ещё Флоресе и не сбежавшем покуда Рабене? Нечего, да? Поздно ребятушки спохватились.

Им, дуракам, сразу бы брать пример с умного Конни Макконнелла. Я-то — когда ещё догадался, что недолго уже, что не будет стоять Джерихон. Правда, я думал, причина одна — коррупция. Думал, Альянсу воровской Джерихон не выгоден, а потому ему важно укрепление Бабилона (хоть при Флоресе, хоть при ком-нибудь там ещё). Но могло ли мне даже присниться, что Джерихон будет не Джерихон, так как его оккупирует демоническая команда? Нет, не снятся мне ужасы, так как совесть моя спокойна.

4

Третий голос в истолковательной полифонии

(вкрадчивый тенор-баритон от Хэмфри Флойда)

Бабилон осаждён. (Как Джерихон когда-то). В этом говённом последнем оплоте Альянса на Эр-Мангали распорядок унылый, одинаковы все дни и ночи, редко когда происходит что-то такое, чтобы вернуть джерихонцу немного надежды. Безнадёга такая, что даже при виде неладно лежащей вещи у тебя опускаются руки её стянуть. Вору нужна перспектива, не только оказия.

Нет перспективы. Не свалишь с Эр-Мангали. Нет «Карантина», а всё равно не свалишь. Кто не использовал шанс убежать с Пауком — в самом начале, когда космодром работал — тот, как дурак, застрял теперь в Бабилоне. Не в Джерихоне уже. Джерихона и вовсе нет. Вот и стоило ли так джерихонством своим гордиться, чтоб не пойти в услужение к Пауку?

Это задница. Но и в ней бывают просветы в конце туннеля.

То, что сам Эссенхельд-Гильденстерн — парень, грохнувший «Карантин» — объявился в ту ночь в Бабилоне, стало для всех утешением, а особенно для джерихонцев. Но не для всех джерихонцев — скажем, змеёныш Макконнелл, он же тоже когда-то ходил среди нас. Ну, до того, когда предал посёлок бабилонцам и Рабену. Многие клялись в тот день, что Макконнеллу больше не жить: он тогда не Эрнандеса предал, он всех нас загнал Бабилону! Но потом растряслось, как бы стало не так актуально. Кто б это чмо стал специально искать, если оно в Бабилоне завербовалось на фронт!..

(Гы, из-за того-то и завербовалось, чтобы кто-то из наших тогда в Бабилоне не порешил!).

Ведь стеклись к Бабилону, очень многие постекались — чтоб к космодрому поближе, к выходу с Эр-Мангали. Но момент: чтобы выйти, надо же было пойти под Паука, или под Рабена, или под Лоренцера. Кто не хотел, тот подождал своей очереди — ждал, пока Сид не захватил космодром. Тут бы вернуться за джерихонские стены, но возвращались — а Джерихона-то нет. Стены стоят, а за ним невесть что (мы-то боялись, наоборот получится!).

И вот теперь — как луч света у нас в унитазе — Эссенхельд, называемый Гильденстерном, интересуется нашим посёлком, которого нет. Может, не зря? Может, из этого что-то будет?

— Так посёлок разрушен? — спросил Эссенхельд.

— Нет, не разрушен, — ответил я. — Нет Джерихона.

— Что с ним?

— Пропал. Там теперь за стеной просто что-то совсем другое.

— Как из другого мира?

— Ну, типа да.

— То есть, что-то чужое пришло туда?

— Ну, или что-то там вышло.

— Вышло откуда?

— Не знаю. Как из-под земли.

— И какое оно?

— Ну, такое… Ужасное. — Трудно ему объяснить, когда сам не видел. Но я чувствовал: надо сориентировать Эссенхельда. И без вранья, а максимально как есть. Он же, короче, и ради нас старается.

— Сам, что ли, видел? — влез в разговор и Макконнелл.

Я, так и быть, ответил. В смысле, словами, а не кулаком по роже.

— Видел не я. Другие видали — наши. Те, кто надумал отсюда вернуться назад, в Джерихон. Правда, из них большинство… не вернулось из Джерихона. Не потому, что осталось там мирно жить. А потому, что напрасно зашли за стену.

— Это они сообщили, что заходили напрасно? — Снова Макконнелл принялся глупо умничать.

— Те, кто вернулись оттуда — дошли только до ворот. Но они рассказали, что сделалось с Джерихоном. Им сообщили другие, которые сунулись дальше.

— Дальше в ворота?

— Ворота-то были закрыты. Наглухо, даже и в щёлочку не разглядишь. Но чуть дальше в стене зияла большая трещина. Вот в неё и пролезли те джерихонские парни, ну — которые были чуток посмелее других.

— А потом, стало быть, вернулись и сообщили? — подлый Макконнелл, похоже, меня специально путал. И послать бы его за такое, но я оставался вежливым — из уважения к Эссенхельду, ведь он герой.

— Не вернулись они. Из-за стены прокричали.

— Что прокричали? — Это спросил Эссенхельд.

— Ну, об увиденном. Разное… — Глупый Макконнелл заржал, но Гильденстерн-Эссенхельд продолжал внимательно слушать. — Разное, да. Кто-то там видел пещеру, а в пещере — дракона. Кто-то другой видел башню, но не людскую, не сидскую. Башню Ада — с кучей бойниц, и из каждой типа глазеют демоны. Третьи там встретили полчища зомбаков…

— Как же понять, — снова вмешался Макконнелл, — кто из них не соврал, и что там реально было?

Я сказал так:

— Что бы там ни было, это их всех убило. Начисто насмерть скосило всех, кто туда заходил и даже заглядывал.

— Может быть, страхом убило? — предположил Эссенхельд.

Я возразил:

— Это были отважные люди.

А поганец Макконнелл:

— Знаем таких отважных…

Я перебил:

— А слабо самому заглянуть за джерихонскую стену?

— Будем заглядывать, — объявил Эссенхельд. — Хоть нам и страшно, но варианта другого нет. — Он сказал это к явному неодовольствию зубоскала. — Хэмфри, спасибо, что сообщил нам о наваждении.

Кислая рожа Макконнелла всем показала, как не хочется гаду туда, к Джерихону, после всего рассказанного. А чего он хотел — отпетлять?

Да, понятное дело, только того и хотел. Он, Макконнелл, таков: очень живуч, потому что находит всегда, кого бы подставить. В пору, когда наши люди искали его в Бабилоне, чтоб основательно (насмерть) поблагодарить от себя и Эрнандеса, он сначала слинял на фронта Юго-Восточного континента, а потом пару раз возвращался, но всё хитрил: то вернётся, то вновь завеется, после же ловко сдрыстнул с Эр-Мангали — как подлиза при Лоренцере. Я и думал, ну всё, не вернётся (такое не возвращается)… А сейчас — ты смотри — к Бабилону припёрся с Эссенхельдом самим на пару. Думал, не помнят его? Но люди не рыбки — помнят.

Только первый, кто помнит, это ведь сам Эссенхельд. По лицу же заметно, как он относится к этому «спутнику по экспедиции»! Волком глядит, как джерихонец, глядит. Он же тоже застал Макконнелла, приезжая с Родригесом в Джерихон аккурат накануне предательства этого чмошника.

Гад не один. С Эссенхельдом. Раз так, Эссенхельду его и кончать. Но, если что, намекнём, что, если что, поможем. Ибо жив Джерихон. В нашей памяти жив, в воровской нашей гордости, в честных шарфах. В нас он живёт. Ну а там, где стоял, там нет.

5

Второй голос в истолковательной полифонии главы

(снова нахальный тенор от Коннелла Р. Макконнелла)

Очень сильно хотелось вздремнуть. Голова не работала. Было душно от переизбытка людей в гостинице. Грызла зависть к мерзавцу Мак-Кру: надо же, без объяснений куда-то завеялся. Что ему элементарное чувство долга? Я так не мог: ни без объяснений, ни с ними. Я обещал проследить за Гильденстерном, значит, обязан следить, хоть бы даже глаза норовили закрыться.

А Гильденстерн? Он проводил опрос чуть ли не всех, кто не спал по гостинице. Мало Брандта ему, мало Хэмфри. Подавай ему чуть ли не выборку статистическую! Хоть, по-моему, две непонятных локации — предостаточно же для начала, можно смело заснуть с чувством выполненного долга, а не портить себе настроение и самочувствие накануне важнейшей беседы с самим комендантом… Думал, с этим и Гильденстерн согласится, да где там! Только-только иссяк крайне спорный рассказ джерихонца, как ещё один тип не особенно внятного пола тут же начал болтать про кошмары в Свободном Содоме.

— Что, — спросил Гильденстерн, — и Содом превратился в иное?

— Не в иное, — взохнул либертин. — То, что было, дошло до ручки.

Оказалось, что Кен — так он звался, пожилой уже женоподобный евнухомачо — был принуждён покинуть родной посёлок из-за (внимание!) сексуального приставания. Будто к такому кто-нибудь может сексуально пристать, кроме такого же самого гомоэрота! Но сказал, что пристали. С непристойными предложениями: соблазняли на что-то, что и для Кена слишком.

— Я погляжу, — сказал Гильденстерн, — ваших, содомских, в Бабилоне не меньше, чем джерихонцев. — Он был прав. На гостиницу лишь бросишь взгляд, так повсюду они, повсюду. — Неужели здесь все по такой же самой причине?

Кен ответил, что более или менее. Соблазняют-де на непотребства, нельзя терпеть. Ибо в Содоме теперь такая политика.

— Как-то странно, — пришёл Гильденстерн в недоумение, — вроде, такое совсем на Рамиреса непохоже, чтобы смущать либертинов тем, чем сами они кого хочешь в тупик поставят.

Кен в ответ:

— Ну а кто говорит о Рамиресе? Он у нас кучу месяцев уже больше не главный. Его прогнали!

— А кто главный теперь?

— Как и раньше, Бастинда Сью. И при ней доктор Хойл — знаете, как свирепствует!

— Так они же… — замялся на миг Гильденстерн, — перерожденцы!

— Это да, — сказал Кен, — изменилась у них телесность. Выглядят больше по-сидски, но можно узнать. Главное то, что сознание к ним вернулось. То животными были, теперь — будто люди разумные. Но, конечно, со всякими сидскими прибамбасами. С тем, что у них между ног или между рук.

В общем, коль Кену поверить, случилось такое. Там, в Содоме, с одной стороны, нет джерихонских ужасов, нет и смены ландшафта, как в Мутном ручье, но зато до предела дошла социальная ситуация. До такого предела, что и педерастов коробит. И началось это всё не с падения «Карантина», а гораздо пораньше. То есть, с тех пор, как поймали они сидянина — и давай его жарить во все места. Но подхватили какую-то дрянь венерическую, да причём не земную, а странную ксенодрянь, и с такими симптомами, какие уже не спрячешь. Она тело меняет, а также лишает разума. Доктор Джойс их пытался лечить, но без всякого толку. Из-за этого Мэри Бастинду, а с нею и всю элиту посёлка, изолировали от людей, по виду «нормальных» (которые вроде Кена), в специальных подвалах, где все они развлекались, кто как умеет — все ведь помнили, что они хоть обезумевшая, да элита.

Ну и вот, в один непрекрасный день, эти, в подвале, постепенно очнулись. Начали требовать и угрожать — на языке человеческом — ну, чтобы всех выпустили да воротили на место. Некто Рамирес (он временно был поселковым правителем) того не хотел. Но Рамирес в Свободном Содоме был не совершенно своим; реставрации Мэри Бастинды хотели многие. Вот и выгнали парня, а всех элитариев выпустили. Что с них возьмёшь — содомиты решают странно.

И лишь только великая Мэри Бастинда Сью воцарилась, кикимора, на поселковом троне — сразу у них, короче пошли репрессии. Люди думали — просто садизм (и не беспокоились), но оказалось, что всё посерьёзней, чем половая игра. Получилось-то что: половина посёлка остались ещё людьми, а вторая бесповоротно переродилась. Вот Бастинда с доктором Хойлом постановили всех людей засношать уже до однородности. А такого, понятное дело, не всем хотелось, ведь в период такой трансформации каждый дурак дураком, и не сможет себя защитить ни от чего вообще. Да и в сидян превращаться небезопасно нынче — с ними как раз у Альянса бушует война.

В общем, кто мог, из Содома сбежал. Кто не мог, тот переродился.

— Я так понял, — спросил Гильденстерн, — все, кто не принял перерождения, ныне стеклись к Бабилону?

— Так больше-то некуда.

— И Рамирес?

— Рамирес не здесь. Его выгнали раньше. Из начальников с нами остался один Джон Грэди.

— Да? Не знаю его, — проговорил Гильденстерн.

— Джон известная личность на Эр-Мангали! — с вызовом молвил Кен. — Он из первых, из тех, кто пришёл сюда до карантина! Он был самым успешным сутенёром колонии, он помог в продвижении Флоресу и Бастинде, он, скажу по секрету, построил Свободный Содом, в смысле, он был основным его идеологом! Ну а кроме всего, он мой деловой партнёр! — Судя по жару, с которым Кен расхваливал Грэди, они были партнёрами не деловыми, а половыми, проще сказать, содомской семейной парой. — Вот вам кого надо расспрашивать о Содоме!

— Ну и где этот Грэди? — спросил Гильденстерн. Ишь, заинтересовался! — Я так понял, что здесь, в Бабилоне?

— Нет! — вскричал либертин с неожиданным ожесточением. — В том-то и дело, что нет. Он был послан с отрядом разведчиков, послан на верную смерть! Его жизнь будет на совести коменданта!

Я всмотрелся внимательно в злобную мордочку этого человека и почувствовал: врёт он, намеренно врёт, чтоб Гильденстерна предубедить против агента Нулбрайта.

— А зачем же, — спросил Гильденстерн, — коменданту так важно было погубить этого самого Джона?

Тут уж Кен распоясался и понёс такое, что мне совестно даже об этом припоминать.

6

Четвёртый голос в истолковательной полифонии

(взволнованное контральто от Кеннета Барбера)

Что эти мальчики могут подумать о Джоне Грэди? Что они знают о жизни, два этих мальчика — спящих, зелёных, ещё не открывших все радости пола? Первый из них — Гильденстерн — полагает, будто бы знает Свободный Содом. Он-де, в посёлке бывал и неоднократно. Да, он бывал, но скользил по поверхности, не проникся. Не ощутил, не получил впечатлений. Мимо прошёл, не познал Содома. Очень зря: он не знает, чего лишился. И не знает, как жалок он и смешон со своими вопросами.

А второй мальчуган — это просто сосуд самых разных порочных наклонностей. Он садист и вуайер, и тайный соратник Мазоха. Но запущен, ужасно запущен и примитивен. Бриллиант, но без должной огранки он выглядит дёшево, как стекло. И страдает, когда понимает, что он дешёвка. Но всё равно прибедняется, учится выглядеть небогато — и пригодится ему, так как втайне мечтает сорвать свой куш.

Эрос предательства — вот что его больше всего возбуждает. Тридцать серебрянников, раздвигающих анус. Но не знает парнишка, что мог заработать втрое. Лучшие шлюхи Содома ему не ровня! Кенни-то знает, Кенни-то видел богатых шлюх.

Жаль, очень жаль, что сам Кенни уже не живёт, как раньше. Он бы сумел этих мальчиков уговорить. Он бы так расписал все утехи Содома, что распалил бы обоих, как течных сучек. Но увы, в Бабилон Кен пришёл не с рекламной миссией. Он здесь беженец, а не агент-рекрутёр. И Свободный Содом абсолютно не тот, куда можно ему возвратиться. Староват он уже, староват для такой свободы. Он считает, в пороке должно быть хоть что-нибудь человечное. Да, человечное. Попранное, но своё. Ибо нет интереса в себе попирать чужое. Чем, куда? Больше некуда. Некуда Кену приглашать мальчуганов.

А всего веселей поглядеть было на второго, когда Кен ему рассказал об агенте Нулбрайте, старичке-коменданте. Можно подумать, что Нулбрайт ему любовник — так возмутился, так бросился защищать.

А ведь Кенни всего и сказал: Нулбрайт с Грэди нарочно разделался. Это правда; была бы не правда, он бы не говорил.

— А зачем же, — спросил первый мальчик (не обещающий слишком многого), — коменданту так важно было погубить этого самого Джона?

— Так ведь Джон, — улыбнулся я очаровательно, — много знает о Нулбрайте! Много самых пикантных подробностей половой его жизни. А ведь Грэди ко всем его мощным талантам, скажу я вам, непревзойдённый рассказчик. — О, ловкий Кенни, соблазнительный Кенни, как же внимают тебе мальчуганы, какая сладость!

— Хм, — произнёс второй мальчуган, порочный, — что может Грэди знать о прошлом агента Альянса?

— Не о прошлых веках же! — Я улыбнулся ещё милее. — Лишь о том, как он выжил на Эр-Мангали. Чтоб ты знал, эти два старичка — Нулбрайт и Саллимен — долгое время скрывали свою принадлежность к Альянсу. Где они жили в ту пору? В Свободном, представь, Содоме. Как им, бедняжкам, приходилось у нас выживать? Это загадка для вас, но не для Джона Грэди. Джон (я ведь вам говорил) — сутенёр, самый лучший в Содоме. «Парни, держитесь-ка Джона», — сказал бы я вам. И старичкам, вы представьте, было такое же сказано. Им, этой парочке великовозрастных шлюх, надо же было в Содоме сыскать клиентов! А кто справился — Грэди. Он всех у нас знал. Ну, разыскал и геронтофилов для дедушек.

— Фу! — воскликнул особо порочный. А глазки забегали! — Фу, какая тупая, неимоверная ложь!

Было заметно, что сказанное — не в интересах его клиента. Но и другое заметно: всё паренёк запомнил. Не на ближайший — на всякий пожарный случай. Чтобы с другими клиентами поразвлечься.

7

Второй голос в истолковательной полифонии главы

(возмущённый тенор от Коннелла Р. Макконнелла)

Бабилонский водитель, джерихонец с ухватками вора, содомический секс-работник — сколько можно, ну сколько можно их всех опрашивать? Мне казалось уже, Гильденстерн издевается надо мной и заводит беседы специально, чтоб я не выспался. И готов даже жертвовать собственным отдыхом ради именно этой презренной цели. Сам не спит, но и мне не позволит, гадёныш этакий. А что подлый Мак-Кру откололся — и дела мало. Кто б усомнился, что этот глава экспедиции завсегда покроет знакомца. Но для честных людей — совершенно другой привет.

За окном уж светало, когда Гильденстерн собрался укладываться. Ну, наконец-то, успелось подумать мне. В смысле, и мне бы уже прикорнуть, отдохнуть в ожидании завтрашней встречи (верней, глубоко сегодняшней)…

Я просчитался и тут. Гильденстерн не прекратил издевательств.

По коридору, где на дощатых койках ютились мы, сразу после рассвета протопала смена охранников. Как я в дальнейшем узнал, эта смена дежурила ночью на стенах — наблюдала за башнями Сида, осаждающей стороны, чтобы учесть, если что в поведении их изменится. Благородная цель, кто же спорит, но надо ли всех будить из-за того лишь, что смена твоя закончилась?

Но Гильденстерна проход их ничуть не расстроил. Наоборот, он внезапно узрел знакомых. И закричал:

— Так и вы здесь, Онодэра-сан!

В смене, что топала мимо, имелся один японец, вооружённый мечом-катаной. Вот к нему-то и обратился начальничек экспедиции.

Церемонно ему поклонившись, японец и подтвердил, что он именно здесь и именно Онодэра. И добавил, что здесь же имеются Дик и Джек, также неплохо знакомые Гильденстерну. Что же касается высокопреосвященного Пита Бойтано, то и он в Бабилоне, но живёт не в гостинице, предназначенной для простого люда. Нулбрайт ему предоставил апартаменты — уважения ради и чтобы держать на виду. Или так: чтоб держать на виду, предоставил ему уважение.

Из беседы я понял, что все они новозеонцы: и отец Пит Бойтано, и братия Дик и Джек. Даже сам Онодэра, хотя на него не похоже — он, как я понял, был у сектантов не рядовым адептом, а сэнсэем по фехтованию этим длинным японским мечом. И ещё стало ясно, что и Гильденстерн с ними накоротке, что весьма необычно — с этими-то шизанутыми.

А вдобавок, как я с содроганием обнаружил, у Гильденстерна весь сон улетучился, на языке завертелись знакомые темы:

— Надо же: сам высокопреосвященный ушёл из Зеона! Не ожидал я, что он согласится променять свой священный посёлок на Бабилон…

— Он пришёл к Бабилону спасения ради, — сказал Онодэра. Но поверь: отец Пит ничего не менял. Нет никакого Зеона на прежнем месте.

— Что же там сделалось? — Гильденстерн затаил дыхание.

Мог и не спрашивать: ясно, какая-нибудь демоническая хреновина…

— Там, — произнёс Онодера, — ныне находится сидский военный лагерь. Самый крупный, наверное, на континенте.

А ведь приятно порой осознать, что Гильденстерн просчитался.

8

Пятый голос в истолковательной полифонии

(говор гортанный, нарочито сердитый от Онодэры-сэнсэя, необычный для европейской традиции оперы и космооперы)

Превозмогая жестокую боль — головную, а также сердечную, я ходил в этот день по стене Бабилона, проверяя посты. Я молился небесным и солнечным ками о ниспослании мне покоя и очищении духа от всякой скверны. Я вопрошал у богини Аматэрасу, чем омыть мне свой дух, где искать очистительную водицу. И сказала богиня, что избавление близко. К Бабилону придёт человек, у которого были способности, но пропали.

Я взглянул со стены, чтоб узреть человека, но наблюдал, как бывало всегда, равномерный ход сидских шагающих башен. И сказала богиня Аматэрасу: ты не видишь его, так как слепы твои глаза. Ты не видишь, а человек тот уже подходит.

Я тогда поглядел внимательней и увидел того человека. Человек приближался, и был не один, с ним было двое спутников. Люди шли к Бабилону, скрываясь от сидских башен. И от меня, ведь наступал уже вечер. Я понапрасну щурил глаза, чтобы людей рассмотреть, а демонический мой истязатель больно сжимал мне глазные яблоки.

Я спросил у богини, узнаю ли я человека, отличу ли его и от других, что явились с ним. Да, сказала богиня, человека ты сможешь узнать. Это тот человек, что воздвиг Храм на холме Зеона. Это тот человек, что одолел Асмодея-демона. Это тот человек, что сумел победить «Карантин». Да, сказал я богине, я узнаю того человека. Я приду к человеку, и он меня исцелит.

Не так быстро, сказала богиня. Человек лишился способностей. Без способностей он не изгонит скверну, не вытравит демонов. Человеку, сказала богиня, надо помочь. И тогда человек обретёт все умения и способности, он поможет тебе в очистительном ритуале. И лишишься тогда своих болей под черепом и на сердце. И не ты лишь один — весь Зеон этих болей лишится.

Что мне делать, о светлая Аматэрасу? И сказала богиня: отвечать на вопросы. Потерявший способности должен быть сориентирован. Если поможешь ему, он скорее разыщет способности, победит многих демонов и тебя исцелит.

И, когда моя смена завершилась под утро, я узрел человека в той бабилонской гостинице, куда прибыл и он, занимаясь расспросами о различном. И сказал я ему всё, что был должен сказать. И поверил он мне, ибо я говорил ему правду.

А второй человек мечтал его закопать.