или Обвинение оппонента в вассалитете у монструозных существ:

исполняют Кай Гильденстерн и Честер Хардерн. Rubato forte

1

— То есть, — промолвил Берт Лоренцер, — ты предложил мне на полном серьёзе…

— Да, на полном, — сказал ему Кай. — Я и ранее ведь не шутил, говоря о свободе для своего товарища.

И подумал: Берт сейчас либо сдастся, либо прикинется оскорблённым — и выбросит в мусорную корзину весь принятый план сотрудничества.

Нет, не в точности так. Супервайзер решил сдаваться, но по частям.

— Это ладно. Положим, что сделку с Кохом я смогу так закрыть, что никто не поймёт, что откуда явилось — и куда, и когда, в силу какой операции перевели Сантьяго… — Ссылка на «неоднородность разведки», но в ключе позитивного применения. — Но украсть артефакт, это всё же совсем другое. За него головой отвечают самые разные подразделения. Сделать так — это значит их всех подвести, нанести очень мощный удар интересам Альянса.

А ничего, что Альянс охраняет краденое? Артефакт, как-никак, принадлежал факультету. Эти ребята уж слишком превознесли легитимность своих расхитительных актов…

Вслух — другое:

— Если Альянс так нуждается в скором уничтожении демонических сущностей на Эр-Мангали, было бы безответственно не попытаться его приблизить. — Это с намёком на то, что любой, кто откладывает окончательное решение, связанное с применением Сидской Короны, тот идёт, дело ясное, против Альянса. Эх, держитесь, нарушители однородности!

— Хорошо, — буркнул Берт. — Нам действительно надо хранить Альянс, например, от беспринципных выскочек наподобие Фенбонга. Мне, пожалуй, и правда придётся на это пойти… — Он помолчал, после выплюнул с ожесточением. — Всё бы было совсем хорошо, если бы ты пёкся о благе Альянса, как о том говоришь!.. И, однако, мы знаем, что это не так. Ты себе на уме, выполняешь программу Гарриса. Наш великий Альянс для тебя лишь попутный ветер. Ты не служишь ему, не служишь великому разуму. Ты чудовищам служишь в прорицании мракобеса! Мне, поверь, очень жаль, что прогностическая машина указала опять на тебя.

Кай ввернул:

— Что опять-таки подтверждает объективный характер прогностики.

2

Разговор с Пауком мало-помалу склонялся в деструктивную сторону — да, как и многие разговоры, в которых Паук участвовал. А вот фразочка «Ты и сам ведь не ждал, что сумеешь уйти живым?» стала почти поворотной. Сделалось ясно: Паук и его «теневик» до сих пор не убили его в основном потому, что недавним страданием Митча вполне насытились.

Но насыщение — ситуативное состояние. Долго ему, вероятно, не задержаться. Сам разговор — только способ отсрочки, позволяющий Пауку занять сколько-то времени перед будущим (и неминуемым) принесением жертвы «теневику».

— Жертва демону — это не жертва Богу, — произнёс было Честер, но понял, что такими словами атеиста не больно проймёшь.

Хорошо, что Паук его предупредил:

— Эй, ещё одна проповедь, и ты встретишься с «теневиком» без отсрочки. В сучьем Зеоне своём нагружать надо было послушников.

Сделалось страшно: вдруг Честер сболтнёт лишнее слово? Но положился на Господа: Он упасёт от бессмысленного проповедничества.

Если религия в их диалоге теперь под запретом, то моральное чувство в отрыве от воли Господней, то есть воспринятое в качестве самоценности…

— Ты опять от меня защищаешь беднягу Майка? Бесполезно, придурок! Судьбина его такая. Понял-нет? Нафига меня просто злить? Я сказал уже, что не прав! Ну так что тебе нужно ещё?!

— Ты бы мог…

— Ничего я не мог! Эту дрянь теневую не переупрямишь, понял? Можно просто для вида немножко посопротивляться. А потом всё равно посылаешь людей, чтоб добыли голову Майка. Как иначе? Видно, тебе никакая мразь не сдавливала мозги!

Честеру мразь как раз-таки больно сдавливала. Но ведь не стоило даже упоминать: уголовники люди вполне себе закалённые, их никакими болячками не разжалобишь. Да и всякая боль у людей в стороне много легче и веселей своей собственной боли.

Он вздыхал:

— Хорошо. Не скажу ни слова о Майке.

Ни о Господе, ни о герое. Как бы только ему не забыть… Не забыть позабыть эти самые важные темы, неприятные для Паука.

И, как будто срослось: не забыл, позабыл.

Нет, подчас вспоминал: не без фиги в кармане. Исподтишка Честер всё же старался взывать к справедливости уголовника. Зря. Уголовный практический разум хоть и строг в поддержании криминальных традиций (вопреки беспределу анархии), но и полон различных ухищрений, позволяющих беспредельничать, если никто не видит. А уж тем более — в той терминальной стадии симбиоза с «теневиком», о которой Паук то и дело ему проговаривался.

— Ты же понял, что я — это больше не я процентов на девяносто? Подчинила меня теневая вонючая погань! Эти липкие пальцы на сердце… Ух, я б их поотрывал! Но никак: моё сердце у них глубоко под ногтями!

— Но с десятком процентов ты тоже бы мог бороться!

— Это верно. Ты снова прав. До последнего — это бы было и фартово и по-пацански… Но откуда ты взял, что сейчас говоришь с десятью процентами, а не с теми, которых, ты понял, уже девяносто?

— Я надеюсь на десять. Мне остальных не надо.

— То есть, ты срал на мои девяносто процентов?

Да уж, Паук был истинным мастером, чтобы подлавливать собеседника. На девяносто процентов покойный авторитет.

3

Колесили в машине по городу. Олаф вёл безучастно, выбирая маршрут по своему разумению. Кай и Лоренцер спорили, даже уже торговались. От возможной прослушки их торг закрывал генератор шума.

Лоренцер долго сдавался. Долго и поэтапно. Кай же — давил. Не умел, но успешно давил. Этот успех, если принять концепцию мира от мракобеса Гарриса, объяснялся влиянием героического назначения. Дескать, герой, он таков: от него по реальности далеко-далеко разбегаются концентрические круги. Подчиняя весь мир и другие, альтернативные очаги вероятного героизма…

Правда, Гаррис об этой концепции «кругов на воде» не говорил до сих пор ни полслова, но ведь всё-таки Кай её не придумал, а реконструировал. Потому и не станет претендовать на авторство.

Авторство — пыль. Вот практическое значение. Представляя круги перед внутренним взором, Кай успешней влиял на Лоренцера.

— Что ж, допустим, — задумчиво молвил агент-супервайзер. — Пробуем вытащить этого твоего мастера боя Сантьяго с тем, чтобы он предоставил нам план быстрой добычи Короны. Что нам для этого дела понадобится?.. Ну, для начала — достаточный кэш. Кох принимает только наличные деньги, это его, скажем так, многолетний принцип. Значит, придётся снимать их с твоей голокарты, но ухитриться не вызвать особенных подозрений. Где это сделаем? В Юрбургском Центробанке. Больше нигде этакой суммы не выдадут. Но, чтобы выдали без вопросов, надо будет ввести код совершенной секретности. Код увидят — никто ничего не спросит.

— Да, так что мне ввести? — разогнался Кай.

— Мне придётся вводить, — проворчал помрачневший Лоренцер. — Этот код мне нельзя никому доверить. В общем, едем теперь к Центробанку — непременно вдвоём.

— Очень здорово! — Кай поддержал это доброе начинание.

— Нет, не здорово. Мне постфактум придётся писать объяснительную. Самое позднее — под конец финансового периода. Нам с тобой к тому времени хорошо бы достичь хоть каких-нибудь результатов. Ну, по зачистке от демонов Эр-Мангали. Если выйдет не так… — Лоренцер замолчал, подавившись мыслью.

— Будут репрессии? — подсказал ему Кай.

— Вроде того. Снова пошлют на такую миссию, что покажется не веселее, чем ссылка.

— Как на Эр-Мангали? — Тут не удержишься от иронии.

Лоренцер уточнил:

— Как на Эр-Мангали, запечатанной «Карантином».

4

Видит Господь, с одержимым по-доброму долго не поговоришь. То есть, можно и долго, но смысла в беседе не будет. Много ли толку в попытке его развлекать, соглашаясь заранее с тем, что в конце диалога тебя ждёт неминуемое превращение в винегрет? Нет, не много: ты стать винегретом не хочешь, ибо жив и хотел бы ещё продолжать в том же духе.

И, раз так, ты задумаешь хоть к чему-то его склонить, но он этого не допустит, ибо сразу почует чутьём своим демоническим. И нахмурится, выражая неудовольствие. И заявит, к примеру, о «первом предупреждении». Всякий садист норовит тебя предупредить, чтобы ты не забыл тревожиться.

Скажем, Паук. Он в своих действиях однообразен, словно молот убийства — нет вариантов, чтоб вытворить что-то другое, но притом он чувствителен до пронзительности, будто внутри заключает остро отточенный скальпель. Ибо без скальпеля не накрошить винегрет.

Из тебя, на потребу демону.

— Перестань, надоел! — возмутился Паук. — Сколько можно мозги компостировать?!

— Так ведь я не о Боге и не о герое!

— Это тебе так кажется. У тебя же любое слово — то ли проповедь, то ли дурацкая пропаганда! Замолчи, наконец! — Вот и поговорили.

В паузе оба как будто считали секунды. Разбивали на мелочь протяжённое время до смерти. Честер хотел помолиться, но не получилось. В сердце засели иррациональные страхи: стоит ему обратиться к Господу, как Паук завизжит, что нельзя уже больше о Боге!.. Так и будет, наверное. Хоть какая, казалось бы, разница?..

Разница в том, что Паук в тишине не особенно свирепеет. Просто ждёт, когда станет невмоготу сопротивляться «теневику». В этот миг он уж точно убьёт молчаливого Честера. Но говорливого Честера он уничтожит раньше. В общем, с поправкой на время, итог-то один — дистанционно задушит, как бедного Митча. Голову тоже открутит — возможно, что и не посмертно.

Честер всё же не выдержал:

— Ну а смысл так молчать? Может, я потихоньку пойду?

— Жить надоело? Могу ведь и заживо… голову.

— Хороша твоя жизнь. Тупо ждать, когда время пройдёт…

В этот момент Паук, наконец, взорвался:

— Что, спешим?! Ну, козлина, ты сам меня вынудил!

Вслед за репликой, хищным движением кисти он потянулся к Честеру. К самому горлу — всё тот же стереотип.

Честер, как мог, отшатнулся, но безразмерная длань чёрного «теневика» до него дотянулась. Он попытался своими руками отбросить демоническую конечность, да куда там: в ней не было материального содержания, кроме, разве холодных участков на кончиках пальцев, ухвативших за горло.

— В том-то и дело, — забавляясь, сказал Паук. — Эта штука, прикинь, вообще нереальный призрак, но гляди, как я круто реально тебя душу! А зачем я душу? А затем: не люблю разговорчивых.

5

Спорить долго, а делать, как оказалось, быстро. Подрулили к Центральному банку Юрбурга. Олаф, умеющий предугадать желания Лоренцера оказался у банка точь-в-точь к окончательному решению седоков в герметично закрытом салоне.

Чтобы подняться по лестнице банка, Каю пришлось напустить на себя самоуверенный вид — за неспособностью изобразить солидный. Мог бы подбавить солидности — и костюм позволял — да вот не было времени тренироваться. И привыкнуть заранее к ощущению тяжести, коим веяло от ступеней, дверей, стен, полов, потолков, от столов, от конторок и роскошных светильников суперчванливого финансового монолита.

Шествуя по гранитным ступеням к тяжёлым дверям, Кай себя чувствовал маленьким насекомым и с напряжением ждал перехода от невесомости к гравитации. Двери, однако, легко распахнулись — и входные, и суперстеклянные двери отделов. Точно так же, казалось, распахивались и сердца персонала — а ведь Кай предвкушал столкновение интересов, представляя, сколь крупную сумму наличных придётся забрать из хранилища, да ещё применить её с подрывными враждебными целями…

Выдали. Предоставили чемоданы. Ни о чём не спросили, как будто не интересно. Интерес-то отбил магический код набранный Лоренцером на приёмнике голокарт. На особом приёмнике для Галактического Альянса.

С чемоданами банк покидали в непринуждённости.

— Дальше — к тюрьме? — спросил Кай.

— Нет, всего лишь к её начальнику. Деньги к нему на рабочее место никто не возит. Встреча пройдёт по нейтральному адресу, таков ритуал.

Кая на сей ритуал приглашать не стали. Даже к гостинице не подвезли, остановили машину в случайном месте. Но вот Сантьяго пообещали к нему доставить.

6

В ситуациях несправедливости нет иного исхода, как уповать на Господа. А уж на Парадизе, в замке у Паука несправедливость нашла отвратительное прибежище!

Мало было больной головы, мало было клешни на сердце, так теперь и на горле холодные пальцы: издеваются, давят, ярятся — за что, за что?!

А Господь попускает. И грехов не найдёшь, чтоб вполне оправдать совершаемую экзекуцию.

Честер пытался разжать нечестивую хватку на горле, а Паук с интересом смотрел. С омерзительным, подленьким интересом.

Отчего же меня? Отчего не его? Кто, как не он, заслужил мучения?!

Но игра продолжалась всё в те же ворота. Увы. И продлевал её только садистский азарт одержимого уголовника.

— Ручками, ручками! — мелко хихикал Паук, исподтишка подсказывая движения. — Так её, тень! Ногами её, ногами!

Хватка на горле постепенно ужесточалась. В некий момент Честер даже отметил, что не чувствует больше ни сердца, ни головы. Только злостный захват отвратительным теневиком.

А потом он увидел, что тень сделалась неоднородной. Возле горла уже не одна загребущая кисть, а как минимум три. Будто вылезла встречная тень и пытается первой мешать. И откуда же вылезла? Да, похоже, из Честера. Правда, эта, вторая фигура «теневика» маловата, пока не выросла. Но ведь борется же, старается же бороться!

С изумлением он обнаружил, что отчасти уже управляет действиями меньшей тени. В точности, как и Паук, на расстоянии. Правда, тень незначительна и расстояние невелико, но ведь это же повод для надежды на лучшее!

Жаль, и тени друг друга никак не могли зацепить, хоть, по-видимому, старались. Если рукой не заденешь, то как же воздействовать тенью руки? А воздействовать надо… скорей!.. Как-никак, кислород!..

— Ха! — чуть презрительно бросил Паук. — Я гляжу, что и ты, проповедник, тоже пригрел такого же вот чертяку! Вот кто правит тобой: никакой не Господь! Больно мал. Исключительно чёрен!

Честер пытался произнести: «Господи помилуй», — но ни сипения из перекрытого горла не раздавалось. Впрочем, Господь, он же слышит и так, без сотрясения воздуха.

А Паук всё иронизировал:

— Поздравляю, зеонский святоша! Видал, чего выплыло? Это ты меня думал ещё осуждать? Погляди: твой темней моего! Да гляди же, пока не сдох: твой и правда темнее… Но зато у меня много круче, чем у тебя: мой здоровенный, а твой — недоношенный карлик!

В этих словах, Честер вынужден был согласиться, проступала печальная и досадная правда. Да, всё так: он такой же урод, одержимый демоном, и добро бы хоть демон был крепким, а то — ерунда…

Его ноги уже отрывались от пола, демонёнок ничем не умел помешать. Почему он так мал? Он, наверное, не накормлен. Вот Паук своего кормил жизнями прихлебателей…

А затем, уж совсем неожиданно, соотношение изменилось. Честеров теневик резко прибавил в росте. Вот в чём дело: да Честер его просто дальше не посылал. Концентрировался на обороне, все движения тени направлял на несчастное горло.

А вот если вот так? Честер движением рук задал теневику новую цель на другом расстоянии, а его теневик в ответном порыве ухватил самого Паука.

— Эй! Перестань! — засипел уголовник. — Я за это тебе… — Но придумать не смог ничего убедительней смерти, уготовленной несколько ранее.

Честер не стал размышлять, не желал измываться над жертвой. Деловито и скоро свернул Пауку башку. На девяносто, сто восемьдесят, двести семьдесят…

Завершив оборот головы соперника, Честер грянулся об пол — свалился из-под потолка, вознесённый туда волевою паучьей привычкой. Но почувствовал вовсе не боль от удара, а почему-то — прилив энергии. Да какой: омерзительный до тошноты, словно пришедший в итоге кровавого вампиризма.

Насосался не он. Теневик насосался. Но ведь Честер не отграничен от теневика. И наружу его выпускает на тошнотворную, полную грязи охоту. И принимает назад — не может уже не принять — в отвратительной сытости. И насыщается чем-то таким, какое назад не выблевать. Подлой стихией, энергией крови, жаждою смерти.

Тем, что на сердце уж более не запереть, да и в мозгу, как бывало, никак не спрятать.

Ибо та мерзость и гниль демонизма, что сожрала Паука, ранее в целом добропорядочного уголовника, богопротивная гадость, которая довела его до череды человеческих жертвоприношений…

Одержимость. Бесполезно надеяться, будто это чужое. Бесполезно приметы её находить где-то там, снаружи. Ты ведь понял, каким она образом ощущается изнутри!

Осознав этот факт, Честер так испугался, как не пугался доселе.