или Просто догнать основное, что было сказано:

исполняет Джой Гаррис. Rubato marcato

1

Эстебан раздражён, Альварес открыто мрачен, да и Гонсалес задумчив не по-хорошему. Всем, кроме Гарриса, скучно прятаться в крейсере, что надолго прикинулся экспонатом в ардарикском музее-свалке под как бы открытым небом. Всех их манящим — ну лишь бы куда, как и на Эр-Мангали.

Что им надо ответить? Что ждать надо тоже уметь. Пусть найдут себе тоже какое-нибудь подходящее дело. Дело намного важней обстоятельств места. Может, не только для Гарриса это так?

Гаррис ответит, но как-нибудь позже, потом. Чтоб отвечать, надо вызвать сперва на вопрос, а разговаривать нет никакого времени. Вся Эйкумена общается через него.

Времени жаль. Уж давно ему времени жаль.

Так спонтанно сложилось. Провидчество этого требует.

Для провидчества нужно одно: чтобы никто не мешал. «Не мешал» — это время, свободное время. Времени требуется много больше, чем есть. Кстати, пространство годится любое — правда, с единственной значимой оговоркой: о безопасной возможности уединиться.

Уединение приглашает Экклезиаста. А когда его нет, проповедует только Сизиф. Он обычно не врёт, но вот истины произрекает какие-то суетные. Слишком близкий прицел, фокус не на эсхатологии, а в основном на выживании для себя. В жизни полезно, но не гарантирует смысла. Гаррис, который Сизиф, это недоэкклезиаст, хоть и выглядит более мощно.

Уединение делает жизнь полноценной. Гаррис, предчувствуя верное направление, долго изыскивал эту возможность на Эр-Мангали. Он убедился, что всё не приходит сразу. В самом начале (стыдно о том вспоминать) он предсказывал ради того, чтобы выжить. Он тонуд в мелочах, помогающих выживанию, и другими раздёргивался по незначимым мелочам. Выступал в плутоватой роли Сизифа. Этот Сизиф умеет себя продать...

В удушающей тесноте социальных связей Гаррис в тихом отчаянии наблюдал, как известность его играла против спокойствия. Каждый начальник, который хоть что-нибудь замышлял, непременно желал заручиться эксклюзивным ресурсом провидческого контроля, и пристукнуть провидца — чтоб соблюсти эксклюзивность. Хорошо, что Сизиф от такого умел уворачиваться. Но рисковал и запутаться — до смерти рисковал. Ибо даже Сизифу не одолеть до конца козней Нового Бабилона. Так он в дальнейшем назвал тот посёлок, где пребывал во мраке

От пребывания в гуще интриг бабилонских Гаррис ушёл в тот умерший посёлок колонии, что в дальнейшем был реанимирован с именем Новый Зеон. Очень вовремя, кстати, ушёл. Отдышавшись и встретившись с Экклезиастом, он узнал, что в любой колониальной интриге проявляется общая деструктивная воля. Кто побуждал каторжан продвигаться по трупам к призрачной власти на закрепощённой планете, как не сам Асмодей, оградивший её «Карантином»?

А когда и в Зеоне уж стало не протолкнуться, и в затылок ему задышали погибелью преосвещенные карьеристы, Гаррис, опять же, воспользовался правом уединения в тихом скиту на холме над посёлком. Когда видишь других, а другие тебя не видят, очень резко снижаешь возможности главного демона внешним образом до тебя дотянуться. То ли правда снижаешь, то ли сильно на это надеешься, но отвлекаешься от заботы о собственной шкуре в пользу возвышенных тем. В пользу роли Экклезиаста. И тогда ты герою, чьё пришествие сам возвещаешь, оставляешь важнейшие знаки и ориентиры — прямо в скиту, ибо он же сюда войдёт.

Лишь к моменту, когда беспокойный провидческий дар сообщил ему, что и в скиту безопасность не гарантирована, так как Новый Зеон окормляет уже Асмодей, Гаррис понял, что нет ему места во всей горнорудной колонии. Но ведь осталось место на Эр-Мангали — там, где колония не могла дотянуться. Свой последний период на Эр-Мангали он провёл на особом острове, где его круг общения ограничивался по максимуму и включил за всё время лишь одного из природных сидян (Фа-иф-ляяна) и двоих колонистов (Дантеро и Кая), ухитрившихся как-то пройти жёсткую сидскую инициацию.

Мог бы Гаррис так и остаться на острове? Лично ему ничего бы не помешало. Но влиять на события после гибели Асмодея он оттуда бы точно не смог. А ведь заранее знал, что события эти последуют, хочет он, или нет. Потому и явился на материк, и нашёл группу Гонсалеса, и снабдил её точной инструкцией, как успешно добыть на космодроме планетолёт, где подобрать победителя, как уместней всего улететь на «Антаресе» и куда долететь.

Он тогда уже понимал, что события после отлёта с Эр-Мангали будут захлёстывать с головой, но что с такою безудержной силой, всё-таки не ожидал. Ведь разбужено что-то такое, ну что-то совсем уж такое, перед чем Асмодей — тренировочный эпизод.

Что-то было разбужено, а герой ещё не был разбужен...

Стоп! И к чему этот вечер воспоминаний? Надо же думать о будущем.

Или без разницы: прошлое с будущим закольцевались.

2

Гаррис не раз замечал, что порой, обращаясь к прошлому, он вспоминает немного не так, как всё это было. Что ж, для провидца такое и не удивительно. Сколько он раз наблюдал перемены в будущем! А ведь меж прошлым и будущим прочная связь — и не только прямая, но и обратная.

В этой обратной, едва замечаемой связи Гаррис порой умудрялся ментально влиять на героя, пока тот ещё спал беспробудно, находясь на прямом попечении доктора. И откуда бы после того взялись продуты влияния, если бы Гаррис вовремя не повлиял?

Стоп! Убеждённость как основание для убеждения в прошлом... Да, в этом видится парадокс, и не только лишь видится. Сколько приложено сил — в прошлом приложено сил, но и в будущем, кстати, тоже!

Не без труда удалось убедить героя, что расслабляться пока ещё рановато. Кай-то надеялся быстро вернуться с Эр-Мангали, пользуясь сразу плодами локальной победы... «Как бы не так, — сказала реальность устами Гарриса, — твой Асмодей, столь удачно тобою поверженный, далеко не финал романической эпопеи; он находился в самом начале пути». Кай, что понятно, не раз был такое услышать. Он удалялся в беспамятство, в хитроумные прятки от правды внутри себя. Но, разумеется, был слишком умным героем, чтобы суметь преуспеть в подобном самообмане.

Космосу ясно: Кай и без Гарриса бы догадался, что с Эр-Мангали просто так ему не вернуться. Даже когда он появится в Юрбурге, сразу поймёт: возвращения не случилось. Потому что и Юрбург — такая же точно колония. И не только же он. Ардарики — Большой и Малый. И любая другая планета, на которую можно попасть.

Попадёшь — и поймёшь, что надо опять возвращаться...

Экклезиаст! Перестань уже, Экклезиаст!

Не перестанет. Он очень не любит, когда Гаррис из сидского ящика достаёт шифрограммы. Шифрограммы — шпаргалки, зачем их лопить, если полную верную истину обеспечит Экклезиаст?

Гаррис и не ловил бы. Но не хочет расстроить Сизифа. Не готов принести его ловкую тактику в жертву эсхатологии.

А, чтобы тактика не подвела, нужен как раз мониторинг.

И далёкого Космоса, и ближних отсеков «Антареса».

Те отсеки, в которых находятся Эстебан и Гонсалес с Альваресом, сотрясаемы их раздражением от ожидания — неизвестно чего, на почти безымянной довольно унылой планетке...

Может, всё-таки с ними об этом поговорить?

3

Ну и Малый. Ну и Ардарик.

Гаррис давно уже понял, что в сугубо техническом смысле (в плане практической реализации его личного дара), где бы ни находиться, разница невелика. Мог бы даже остаться на Эр-Мангали: почему бы и нет?

В чём уверен, другие бы там ни за что не расстались. Были рады лететь, куда поглядят глаза. Ясно, от бурного счастья, что более нет «Карантина». Ну так счастье у Гарриса проявляется тихо, не бурно. Словно бы где-нибудь всё-таки есть «Карантин».

Кстати, он есть, но далеко — и включил не одну планету. Там, где он есть, ныне проходят все основные космофронты звёздной войны. Прежней войны, между Альянсом и Сидом. В ней до сих пор гибнут линкоры Альянса. Гибнут и гибнут, и, кажется, нет им конца. Но заблуждение думать, что чей-нибудь флот бесконечен.

Столь же конечен, как и доступный космос.

То, что его ограничило, не называется «Карантином». Но, что важнее, по существу им является. Не пропускает наружу пилотируемых звездолётов. Губит не только дредноуты, крейсера и корветы. Точно так же относится к пассажирским судам и торговым. Идиоты в Альянсе полагают, что дело сугубо в военных действиях. А вот Гаррису с каждой полученной им шифрограммой всё ясней, что война — декорация.

На неё так удобно списать сужение Эйкумены.

Интересно бы было узнать, на сколько порядков сузилась. Надо будет поставить задачу перед Альваресом. Но не сейчас, а попозже: зачем же его пугать?

4

Да кругом ведь ограничения. Разве их нет на Ардарике, на «Антаресе»? То лишь приятно, что здесь они частью предсказаны, а местами и управляемы на основе твоих же решений.

— А теперь, уважаемый Марк, — изъяснялся Гонсалес в провидческих трансах Гарриса, — вам, как хранителю, я предлагаю первому совершить краткую экскурсию по нашему крейсеру. Мы посмотрим каюты для пассажиров, малый машинный зал, камбуз, кают-компанию, орудийный отсек. Все объекты, которые мы посетим, представляют живую историю кораблестроения самых последних десятилетий. Самых придирчивых специалистов они поражали новизной технологических решений только лишь дюжину лет назад. Нам они будут доступны благодаря радиальным коридорам, каковые подходят к шахте центрального лифта. К сожалению, лифт поднимается лишь на две трети высоты корабля. Это, должен признать, лишает нас перспектив посетить, например, пилотскую рубку. Как мы видим, в режиме посадочном крейсер выглядит совершенно иначе, чем в режиме полётном. Все продольные палубные коридоры ныне поставлены вертикально, а посему закрыты для посещения — да, по причине чисто физической недоступности. То же ограничение нам придётся ввести для концентрических палубных коридоров, горизонтальность которых не должна нас вводить в заблуждение. Постоянное пересечение с вертикальными палубными коммуникациями, к сожалению, не гарантирует должного уровня безопасности...

В этой экскурсии Гаррис не примет участия. Ибо крейсер имперский, а он инороден империи. Да и зачем: что провидец расскажет о прежней истории крейсера? Знает лишь то, какова его функция в героической миссии Кая на Эр-Мангали. Важная тема, в ней Гаррис как раз компетентнее многих... Но ведь она-то как раз далеко не для всех, её должно оставить в секрете.

Пусть уж Гонсалес один принимает гостя. Хоть и озлится, что всё на него одного.

Так всё равно же озлится. Дело даже не в Гаррисе.

5

И сбылось.

На «Антарес» заглядывал хранитель музея Марк. Развлекал его только доктор Мигель Гонсалес. Эстебан и Альварес — те заперлись в рубке, будто бы их и нет (Марку их в самом начале не показали), ну а Гаррис — он мог бы и появиться, да жаль было тратить время, посему и сослался на нездоровье, извинился повежливей.

Собирался уйти в далёкий провидческий поиск, но не тут-то было. Гаррис невольно принял участие в коммуникации, от которой надеялся уклониться. Он отключил все приборы связи, но провидческий дар не обманешь, он действует и без приборов.

Ну а дело-то в чём? Разговор у Гонсалеса с Марком как свернул на его персону, так на ней и остановился.

— Заболел? — переспросил хранитель. — Интересно, что это с ним.

— Полагаю, депрессия, — отвечал ему доктор Гонсалес. Хоть кругом же неправ: его Гаррис, как будто, не спрашивал о диагнозе; да и диагноз неверен; да и верен бы был — где же конфиденциальность?

— Ты, наверное, прав, — поддержал и старик-хранитель. — Нудное дело торчать в этих консервных банках. Можно даже сказиться, а депрессия — та обеспечена. Вот один, знаешь, тоже, присматривал здесь за прогулочной космояхтой, так, представь себе: за полгода зачах и повесился. Хорошо ещё, вы здесь остались вдвоём. Этак можно развеселить. В этом деле главнейший рецепт: много знать анекдотов. Ты расскажешь один; твой товарищ заржёт, пока ржёт — и депрессии нету.

— Он анекдотов не любит, — заметил доктор.

— Ну так надо скорее развить ему чувство юмора! Кстати, самый тупой человек хоть от чего-нибудь, да захохочет. И тогда всю депрессию — как языком лягушка...

Вот такой разговор. С первого взгляда, хранителю просто хотелось поболтать хоть о чём-нибудь. На любую, пускай депрессивную тему, но время убить. Но с другой стороны... Гаррис помнил, что Марк показался ему человеком нелюбопытным. Его новое поведение представляло собой загадку. И ещё один штрих: о депрессии и анекдотах Марк говорил не без скуки.

Что ж, раз так, принял решение Гаррис, надо будет теперь поработать с несказанным. Ибо сказанное — это полная же ерунда. Марк пришёл, наболтал языком с три короба, да к тому же остался визитом не слишком доволен. Знать, болтал не о том. Знать, о нужном спросить не решился.

От Сизифа пришло понимание (да, ничуть не от Экклезиаста — слишком мелок сам повод).

Вот в чём дело: хранитель по-прежнему нелюбопытен. Любопытна зато деревня. Та, за лесом, у которой и космодром.

В той деревне случались различные происшествия. Например, прилетали и заходили космопираты. Давешние, побывавшие также у Марка. Вроде, кто-то был Длинный, а остальные короче. И вели себя нагло и малокультурно, вполне по-пиратски, то есть крестьянок насиловали, сундуки обносили, а пастуха убивали. В общем, ценные вещи пропали из сундуков.

А потом и пираты пропали: перестали людей навещать. Деревенские ждали, даже забеспокоились. Мало кто верил, что пираты возьмутся за ум и поступят по совести. А потом как-то раз находят пиратов мёртвыми — где-то в пещере возле лесной тропинки. Стало ясно тогда, что в деревню они не придут. А ещё в той пещере сыскались все ценные вещи. Правда, люди в деревне не сразу решились их взять. Как-никак, вещи краденые, а значит, уже не свои. Вот когда бы им кто-то назад подарил — взяли бы сразу с поклоном и с благодарностью.

Тут и вспомнили люди, что ходили здесь мимо чужие. Не пираты, как будто, но тоже космопилоты. Вот вопросами, не видал ли он этих чужих, фермеры и донимали Марка. Мол, уверен ли он, что они уже улетели. Мол, не думает ли, что вернутся, чтоб вещи забрать... Он, чтоб считалось, тогда и зашёл в «Антарес». Но вопросов не задал: показалось невежливым.

Ладно, что Марк не треплив — это, в общем-то, хорошо. Что деревня болтает — гораздо хуже. А вот лучше всего, что дошла до «Антареса» весть о походе Кая и Честера. Сами-то точно не станут ни возвращаться с отчётами, ни рассылать сообщений об успехе своих шагов.

6

После визита хранителя доктора словно прорвало. Специально явился в каюту Гарриса, чтобы высказать недовольство. Мол, сюда прилетели лишь по совету провидца. Мол, сидим не на самой удобной планете и неизвестно зачем, ждём неизвестно чего, да и чувствуем себя глупо, а провидец ещё до сих пор не объяснился по-человечески. Можно ли не почувствовать раздражение тем, что провидец излишне занят? А особенно занят — во время приёма гостя, полного скуки, причём обоюдной. Потому, если Гаррис упорно не хочет посвящать экипаж в свои думы, то пускай он возьмёт на себя самый малый посильный труд: лично встречать на борту хранителя Марка.

Смысла в речах у Гонсалеса было немного, в основном же — эмоции, сублимированные до сарказма.

Гаррис, подумав, ответил раздражённому доктору в основном на невысказанное, чем и сумел погасить пожар. Поиск в невысказанном главного очага возгорания лёг на плечи Сизифа; Сизифу-то не привыкать.

Вот что Гонсалесу больше всего досаждало: гибель своей империи. То, что за долгие годы прозябания на карантинной планете, он никак бы не мог повлиять на такую судьбу, почему-то с него не снимало ни доли ответственности. Вероятно, её передал ему коммодор Гуттиэрес. Передал в полной мере, без расчисленья долей.

И теперь-то бездействие представлялось Гонсалесу (как и другим имперцам) состоянием крайне постыдным. Словно сдать свою личность на старости лет вместе с «Антаресом», полуразрушенным, но пригодным ещё для боя, в жалкий музей на посторонней планете.

Правда, на крейсере, ловко объявленном экспонатом, даже не выхолощены орудия, только что нам с того, если выхолощен сам экипаж?

Хлёстко, обидно, самокритично, болезненно, совестливо. Доктор Гонсалес частенько бывает сердит в основном на себя. Зря другие считают, что он самоутверждается. Просто нравственный груз Гонсалес готов разделить — как особую ценность.

Гаррис напомнил ему:

— Духу империи Сант-Амазон Эскобар я обязан жизнью. Нас тогда с Трентоном вы защитили близ Эр-Мангали, приютили на крейсере. Коммодор Гуттиэрес отдал свою жизнь, сохраняя наши. Я это помню и не могу не учитывать в предсказаниях.

— Это радует, — сухо заметил Гонсалес, — но, по факту, мы всё ещё прячемся в этой норе и возрождения нашей империи не приближаем.

Гаррис вздохнул:

— Что бы дало свидетельство о приближении? Только драка с войсками Альянса на бывших её границах?

— Для начала — хотя бы разведка. Мы могли бы сейчас, вместо длительного ожидания...

— К сожалению, нет, не могли. Я недавно узнал, но та область пространства, которую контролировала империя, за исключением разве планеты Эр-Мангали...

— Стережётся Альянсом? — промолвил Гонсалес с сарказмом.

— К сожалению, нет. Отвоёвана Сидом. И находится ныне в зоне, так скажем, технически недоступной.

Новость о сузившейся Эйкумене удивила Гонсалеса, хоть и не скажешь, что Гаррис ничего о ней не говорил. Да, не подчёркивал факт невозможности преодоления. Не уточнял, что империя Сант-Амазон Эскобар ныне по ту, а не по эту сторону.

— Значит, и крейсер «Антарес» совсем не имеет шансов туда проникнуть?

— В настоящее время — да. В будущем шансы появятся.

— От чего это будет зависеть?

— От миссии Кая.

— То есть, от миссии в Юрбурге?

— В Юрбурге ключ, — Гаррис решил перейти на язык метафор. — А замки, главным образом, на планете Эр-Мангали.

— Если так, то зачем же мы стартовали оттуда? — Доктора явно весьма впечатлил тот факт, что горнорудный мирок, ранее замкнутый «Карантином», стал последней доступной полёту планетой, хоть когда-то принадлежавшей с бывшей его империи.

— За ключом. Разумеется, за ключом.

— Верно. Ну да, мы подвезли Гильденстерна... Значит, теперь ожидаем его из Юрбурга, чтобы снова подкинуть на Эр-Мангали?

— Нет, — сказал Гаррис. — У «Антареса» миссия более важная, чем развозить по локациям супергероя. В чём она заключается, я доселе не понял. Но уверен в одном: крейсер важно пока не светить, чтобы его преждевременно не утратить.

— И держать на борту Эстебана с Альваресом... — тут же продолжил доктор.

— Да, их участие может понадобиться внезапно.

— Хорошо бы, — заметил Гонсалес, — чтобы Альварес и Эстебан тоже об этом услышали. Мы бы могли всё обсудить, скажем, в кают-компании. Без излишних загадок, просто, по-человечески.

Гаррис задумался и постепенно понял, что в своих провидческих бдениях он давно уже сделался далеко не настолько понятным экипажу, насколько надеялся.

Слушать-то слушали. Соглашаться с ним — да, соглашались. Всем советам, как правило, беспрекословно следовали. Но почему? Потому лишь, что Гаррис уж очень давно подтвердил свой провидческий авторитет. Но глубинно его понимать, да ещё с полуслова — этого не было. В общем-то, никогда. До сих пор дар провидчества делал его несколько более высокомерным, чем это было полезным для понимания.

— Хорошо, — сказал Гаррис, — я выделю время. Посидим в настоящем, а будущее подождёт. Постараюсь общаться максимально по-человечески.

Ну а дальше с удвоенной прытью за новые шифрограммы!