1

Что говорить, служба Родригеса без самого Бенито — это уже совершенно другая служба. Даже тогда, когда лидер пытается следовать образцу, получается что — одно извращение духа.

И единственный способ спасти то, что ранее называлось Службой безопасности горнорудной колонии Эр-Мангали — это только вернуть на место Бенито Родригеса. А никто ведь его не вернёт, если сам не вернётся.

Жив ли он там, в бабилонском плену? Каю кажется, да.

И нельзя исключать, что жизнь ему Флоресом сохранена лишь до той поры, пока в их бабилонские лапы не попадётся и Кай.

Потому для начала Каю надо бы не попасться. Ну а там — будет видно. Потом станет видно всё. Да, при условии целенаправленного труда. К цели направлено что: изучение артефактов из Адских гнёзд.

Хорошо, что Гонсалес решил ему не препятствовать.

Олаф — главный по тайному месту хранения артефактов — вывел Кая далеко за охотничий лагерь, чтобы, продравшись через колючий кустарник, заглянуть под раскидистую ксеноель, нижние ветви которой образовывали шатёр. В этом шатре Кая вмиг потянуло на откровенность — верный признак присутствия рядом Призмы Правдивости.

Рядом, однако, не значит в шатре под ёлочкой. Чтоб добраться до клада, пришлось поработать лопатой. Вырыть, по сути, ту же землянку, только поглубже. И с осмыслением в свете самых заглавных задач.

А пока вместе с Олафом извлекал из глубин тайника мешок с Призмой Правдивости, не утерпел — рассказал, всё, что думалось о Гонсалесе.

Олаф, понятное дело, тоже ответил правдиво:

— Знаешь, я думаю, Призма его изменила. Призма — она ведь не просто заставляет тебя не врать. Всё, что ты не соврал, она для тебя подтверждает. И для других, но главное — что для тебя. Тут-ты и думаешь: надо же, сказана истина! А никакая не истина. Просто ты в неё честно веришь. Так поверить возможно в любую же ерунду!

— Так-таки и в любую?

— Вон, Гонсалес решил, что он никудышный доктор. Ну а Призма взяла, да и муть эту подтвердила. А потом он решил... Ой, да много чего решил. О Родригесе, о нашей службе, о безопасности. Что ни выдумает, а Призма-то подтверждает. А коль сам ты уверен, она подтверждает всё... Я, ты знаешь, стараюсь под этой вот елью пореже бывать. И тебе частить не советую.

2

Хорошо, когда знаешь, зачем артефакты нужны. Отсекается множество глупых, ненужных мыслительных действий.

Скажем, Шар, что Бенито добыл у Свинючины в логове. Кто бы думал, что он может быть Шаром Левитации? Но сидянин сказал, сидянину можно верить. Ибо нету ему ни малейшего смысла лгать — даже в отсутствии пакостной Призмы Правдивости.

Цель ясна, артефакт при тебе, только как же его запустить? В Шаре действуют три обозначенных цветом энергии. Это синий «покой», голубой «страх покоя» и розовый «страх тяжести». Больше страха, чем, скажем, свободы. Больше покоя, чем, скажем, движения.

Как же заставить испуганный Шар вместе с тобой летать?

Что тебя делать заставляла Свинючина, помнишь ты с первого утра на Эр-Мангали. Заставляла бояться и пребывать в параличе.

То есть влияла на эмоциональную сферу и на способность к телесным перемещениям. Не содержат ли эти эффекты желанной подсказки?

Да, содержат, отвечал себе Кай. И, вероятно, не сам, а с посильной поддержкой от Призмы.

Ладно, Призма, спасибо за доброе самовнушение. Будем двигаться дальше, пока не взлетим, а взлетим обязательно.

Хех, значит так: для полёта нужно желанье полёта. Вроде бы так говорил ему Фа-иф-ляян. А ещё подсказал про движение «силой мысли». Это как? Надо просто подумать? И поверить, что мысль о полёте подымет ввысь?

Был бы малость умней, опросил бы Ляяноборца подробнее. Вместо этого Кай спешил. А спешил потому, что надеялся, выйдя из подземелий Содома, в скором времени утолить голод.

Зря надеялся, как оказалось. До сих пор его не утолил. Но былых-то самообманов не перерешаешь.

— Что, не выходит? — спрашивал Олаф участвовать.

Каю хотелось ответить резко. Вежливость, вбитая воспитанием и поддержанная умом, против резкости протестовала, только — ха! — Кай отвечал собеседнику именно резко, никак иначе. Вежливость побоку. Социальная адаптация побоку. Ибо действует Призма.

Олаф не злился, Олаф смеялся до слёз. Он говорил:

— Не тушуйся. Это я же тебя провоцирую! — Лёгкий характер и раньше его отличал.

3

«Сила мысли»? Да нет, никакой не мысли! Речь об эмоциях, только о них. Вот на что отзывается Шар Свинючины! Собственно, ровно на то, что и сам в душе производит.

Это странно: в присутствие Шара заставить себя бояться. Это глупо: старательно вызвать в себе паралич движений и воли. Но работает! Шар шевельнулся.

Ибо зачем шевелиться ему, коль способен к движению ты?

Что ж, осталось теперь развивать этот малый успех. А чтоб развить его ничего не мешало, хорошенько подумать о Призме. Какова её роль? Не мешает ли двигать Шаром?

Может статься, мешает, а может, наоборот. Испугаться — мешает, когда ты в себе не уверен. Не в себе не уверен, а именно в страхе. В том, чем должен ты Шар запустить.

Но, как только уверенность в страхе слегка повышается, наступает порог, на котором дурацкая Призма не тормозит уже этот твой ложный испуг, а, напротив, его поддерживает. Так поддерживает, как и всякое самовнушение.

Как и веру Гонсалеса, будто бы он — продолжатель дела Бенито.

— Так и думал, что всё же получится, — откровенно порадовался призмозависимый Олаф. — Правда, я всё-таки думал и об обратном. И, ты прикинь, об обратном я думал чаще.

— Амбивалентность, — сказал ему Кай. — это общее свойство человеческой мотивации. Я для того тебе о нём сейчас говорю, чтобы, само собой, показаться умным и знающим.

Призма! А Кай-то отвык от Призмы. Что ж, ну и ладно, надо уже привыкать. В нужное время Призма Правдивости будет с ним. Не хватало ещё испугаться завраться в бою с Асмодеем.

А потом Кай поднялся в воздух. Не подумав о том, чем попытка может закончиться, он надёжно не спрятал свой Шар, а держал его просто в ладонях. Миг, когда Шар взвился в небо, он почти прозевал. Но, испугавшись, что ценный свинючинский артефакт может прочь улететь, или грохнуться вниз и разбиться, Кай вцепился в его поверхность едва ли не мёртвой хваткой. Хлёсткий удар ксенохвоей по голове и плечам — и уже он свечой пронизал еловый шатёр и оказался снаружи, недалеко от верхушки.

А ксеноель-то была не мала, где-то за двадцать метров.

Тут к своему же несчастью он малость запаниковал. Что ж он забрался на этакую высоту, не подумав о возвращении.

Снизу донёсся радостный крик Олафа Торвальдсена. Что он кричал, вездеходный водитель, Каю с небес было даже не разобрать. Между верхушками елей и ксеноклёнов бодро гулял сильный ветер, ветер-то и относил всё, что Олаф ему кричал.

Кай решил поглядеть, где там Олаф, который кричит, он украдкой бросил взгляд себе под ноги — и тогда только понял, почему да зачем этого делать не следовало. Стало страшно — воистину страшно. Страшно так, что не надо и притворяться!..

— Молодец! — Олаф крикнул хоть что-то членораздельное.

Каю, однако, было уже не до его похвалы. Он вцепился в летучий предмет и боялся, что сам превратится — тоже в предмет, но уже нелетучий.

Шар Свинючины, с благодарностью отзываясь на каев страх, между тем подымался всё выше, и выше, и выше.

4

В общем, Кай левитировать научился. В страхе, в дрожи, в слезах и в сведённых опасливой судорогой пальцах. А когда приземлился, не поверил тому и сам. Понимал ведь, насколько маловероятно.

— Замечательно! — хлопал в ладоши Олаф. — Думаю, надо на это нам всем посмотреть. Повторишь? — Кай, однако, на его приглашение лишь замахал руками.

— Нет, — сказал он, — второй раз неинтересно! — И напустил в эту ёмкую фразу столько самоиронии, что даже Призма Правдивости на сей раз не сработала.

Хотя дело, конечно, было совсем не в отсутствии интереса, а в смертном ужасе Кая от перспектив повторения.

— Верно, не стоит, — смягчил аппетиты Олаф. — Лучше потом, не сейчас: ты на ногах не стоишь. Там, над деревьями, верно, ужасно холодно?

— Верно, там холодно, — Кай содрогнулся. И ради Призмы поправился: — Верно, и очень ужасно.

Ужас придётся преодолеть. Обучиться полёту во всех его мелких безаппаратных премудростях — неизбежность для Кая. Только по воздуху он попадёт во врата, за которыми прячется главный демон планеты. Только по воздуху — над мировым океаном. Это долго лететь, до ужаса долго лететь. То есть придётся не поддаваться панике перед бескрайней водной пустыней.

Не поддаваться, но и не отупеть. Помнить всегда: для того, чтобы полёт совершился, толику ужаса тоже придётся сберечь: управление Шаром — оно же всегда на эмоциях.

Да, придётся, придётся и это, придётся и то, и достаточно скоро придётся, ведь битва уже приближается, и не во власти Кая её оттянуть.

Он и будет тянуть, но не вечно, а только сейчас. Ибо сейчас перед Каем есть ещё один артефакт, над которым он не поработал. Шар, уйди, полезай в мешок, чтобы хоть бы сегодня до скончания дня мне тебя не увидеть и с тобой не летать над лесом. Прячься, Шар, вылезай, Усечённый Конус...

— Я бы тоже хотел полетать! — молвил Олаф с усиленной Призмой завистью в голосе. — Ты покажешь, как это делается?

— Покажу, но уже не сейчас. Будет время... когда-нибудь.

После гибели Асмодея — почему бы и нет?

— И другим обучиться захочется, — вспомнил Олаф, провожая летающий Шар до мешка заинтересованным взором. — Эстебану, так точно. Полёты — его стихия.

— Обучу, если очень захочет, — заверил Кай. — Просто, думаю, этот полёт не таков, как ему понравится. Совершенно другие принципы управления, чем в любимых его катерах и планетолётах. Никаких рычагов, всё таится во внутреннем мире.

Это всё о безудержном Шаре, на сегодня — всё.

Конус, давай! Твоя очередь. Шар заработал, а ты? Эй, включайся, шедевр геометрии!..

Кай не сразу заметил, что с Конусом он обращается точно так же, как с Шаром. Он как будто пытается в небо взлететь и на нём.

Нет, на сегодня артефактов ему довольно. Можно заняться делами немного попроще. Выкопать, скажем, землянку — почему бы и нет? Как бы в порядке морального отдыха.

5

Но и на утро нового дня, когда Кай к артефактам вернулся, он опять же схватился за Шар Левитации. Шар — он понятней, он раз уже подчинился. Он эффектен в использовании — чудо как полетел!

И, конечно, за этим особо заметным успехом Кая наблюдает не только восторженный Олаф. Наблюдают Альварес и Эстебан. И Моралес, и Карлос, и следователь Мак-Кру. И старички — Томас Трентон и доктор Гонсалес.

Их внимание, в общем-то, окрыляет. Каю, как оказалось, важно признание. Здорово, да, когда что-то у тебя получается, получается столь недвусмысленно, что другие тебя признают, не могут уже не признать.

То ли дело — в предыдущие времена, когда люди Родригеса принимали, конечно, Кая, но принимали-то в основном потому, что были людьми Родригеса. То есть, из вежливости, из уважения к руководству. Да, и к Гаррисову провидчеству, без него-то никак.

А теперь всё иначе. Ты летаешь, тебе аплодируют. Много ли надо, чтобы достичь популярности в мире людей нелетающих, нелетающих в самых различных смыслах, вплоть до отмены полётов орбитальной системой под названием «Карантин».

И получалось у Кая. Получалось и правда всё лучше. Он себе не позволил делать что-нибудь лишь напоказ, для такой ерунды жалко времени, но, совмещая показ с научением, он довольно удачно усиливал оба процесса.

Кстати сказать, на второй уже день испытаний Левитационного Шара Кай перестал занимать этим Шаром руки. И опасно — коль только представить, что ты его ненароком упустишь (ибо выйдет же так, что Шар упустил тебя!). И неудобно: в полёте всегда пригодятся свободные руки.

Кай, понятное дело, хотел бы держать артефакт в рюкзаке, просто помнил — рюкзак-то пропорот и не зашит. Если Шар Левитации отработает в рюкзаке и поднимет тебя до верхушек елей и клёнов, тем опасней покажется, если он улетит в прореху, ведь в таком положении ты его уже не ухватишь!

Он специально спросил у Олафа нитку с иголкой, тот ушёл к далеко припаркованному вездеходу и уже через час вернулся со всем запрошенным. Кай придирчиво нитку подёргал, нашёл её прочность удовлетворительной и собрался уже приступить к шитью, как увидел: а дырки-то нет!

Заросла. Сама, без каких-либо ниток. Ведь не случайно свободносодомский Фа-иф-ляян так и сказал: «Заживёт». Вероятно, рюкзак этот — квазиживой организм. Много у Сида таких неожиданных технологий.

Впрочем, лучше бы этот рюкзак сам отражал удары. Или как-то иначе являл свою неуязвимость. Если когда-то в полёте Каю его продырявят, да при этом настолько серьёзно, что выскочит Шар, вряд ли Кая, летящего вниз, утешит осознание перспективы, что ткань рюкзака в добром будущем снова затянется.

Ряд учебных полётов прошёл с дискомфортом. Кай понимал, что левитирует Шар в рюкзаке, сам же он — просто висит на лямках. Как червяк на крючке, как перепуганная макаронина. Но затем — он не сразу, но отследил — его место в летучей системе стало прочнее. Шар перестал в полном смысле тянуть его вверх. Он, точнее сказать, сопровождал полёт. А способность уже не висеть, а левитировать, пусть и в присутствии Шара, перешла и на Кая.

С этой поры, когда Кай уже начал обретать в полёте уверенность, и люди Гонсалеса зауважали его сильней. Ощутили в нём личную силу, а не надежды Бенито. Это бы и хорошо, но в порядке наведенных самокопаний, вызванных функцией Призмы, Кай какое-то время в таких переменах улавливал фальшь и наигранность, но затем спрятал Призму подальше и тут же смягчился в оценках. Ибо, да, справедливо, когда социальное положение и уважение как-то зависит от достижения результата.

Больше того, Кай дождался-таки, что его, наконец, накормили. Это Олаф прогнулся; он, по правде сказать, лучше других понимал меру серьёзности гастрономической проблематики, да к тому же отнюдь не впервые обеспечивал Кая съедобной морской капустой. Где-то сутки — несмотря на тотальный контроль, введённый Гонсалесом, Олаф отсутствовал, а потом появился с контейнером, полным заветной водорослью.

И сказал:

— Подкормись-ка, приятель. Если там, наверху, тебя хватит голодный обморок, дело добром не закончится.

Где он достал капусту, наверняка и не скажешь. Ясно одно: не вылавливал в море, а набрал приготовленной. В этом вопросе — у кого-нибудь что-то достать все водители Эр-Мангали приближаются к джерихонцам. Оставалось надеяться, что конспирация не пострадала.

Кай — в который уж раз, выходя из опасного штопора голодания, отмерял себе малые дозы. Их превышение грозило ещё более верной погибелью, чем обморок на высоте.

— Олаф, спасибо!

— Ой, приятель, да не за что! Доброго аппетита.

Кстати, как Кай отследил, обращение типа «приятель» стало особенно часто встречаться среди людей Гонсалеса. Между собой-то они по-разному, но к нему — то «приятель», то «слушай, друг». Все уже убедились, что он не Майк, но и Каем не называли. Толком не определились, как к нему обращаться. Что, разумеется, было одним из штрихов отделения Кая от группы. Главный же штрих — он, наверное, в области цели. Люди Гонсалеса, что бы им Кай не сказал, продолжают ещё ожидать из Бабилона Бенито.

А победить Асмодея — это задача Кая. И больше ничья.

Несправедливо? Да нет, всё, как будто бы, правильно. Это Бенито себя, вероятно, неверно держал: чересчур опекал героя. Но Бенито теперь арестован, и отношение выровнялось. Каю проще уйти, проще выполнить всё самому, не теряя своих полномочий, не делегируя опекуну элементы геройского статуса.

6

Кай учился летать в непосредственной близости от лагеря до тех пор, пока строгий Гонсалес ему не сказал:

— Ты поднимаешься высоко над деревьями, это нас может выдать.

— Хорошо, постараюсь летать пониже.

— Да, пониже. Но лучше не в лагере — в стороне.

— В часе ходу — нормально?

— Лучше — в двух часах ходу.

Что Гонсалесом двигало в этом настойчивом диалоге? Может, ревность лидера группы к его популярности, как показалось Каю. Может быть, осторожность, вполне оправданная по последним-то временам. Но эффект разговора — в некоем роде выталкивание.

Обучение Кая работе с артефактами Адских гнёзд — это теперь в большей степени его личное дело.

Впрочем, это и к лучшему. Кая внимание группы уже тяготило, даром, что Шар Левитации он почти никому не давал.

Олафу раз, пару раз Эстебану. Но ни тому, ни другому не смог убедительно пояснить, как с артефактом надлежит обращаться. Не удивительно, что ни водителю, ни пилоту Шар Левитации так и не покорился. Что ж, такова сила этих вещей. Кай не при чём, он и правда старался передать им и знание, и умение.

Уединившись от лагеря вдалеке, удалось сконцентрироваться на не таких эффектных, но значимых сторонах левитирования. Кай позволил себе — он с какого-то времени мог и это — левитировать и без Шара. Получалось слегка неуклюже, но важен-то самый принцип. Всё же способность принадлежит человеку только тогда, когда она не теряется после изъятия соответствующего артефакта.

А ещё Кай вдруг вспомнил об Усечённом Конусе. Что это он, в самом деле, о нём позабыл с того первого раза? Конус не слушался, да, но и Кай-то его не звал. Относился, как к Шару, а Конусам это противно.

Кай усилием воли абстрагировался от левитации, чтоб открыться для нового опыта. Конус, ау?

Что говорил о тебе пленный Ляяноборец? Из сочетания фиолетового «траура», коричневого «голода-и-жажды» и оранжевой «ярости» он выводил обобщённую алчность: алчность к телам, относящимся к царству материи. Алчность в коричневом модусе провоцирует на пожирание пищи, а в оранжевом — на сексуальное обладание, но фиолетовый «траур» алчность уравновешивает, позволяет носителю Конуса от неё отстраниться...

Что ж, спасибо Гонсалесу. Кай, похоже, слегка не в себе, раз допускал саму мысль испытывать это в лагере!