1

То, как дуло из этих щелей во время полёта… Как ни странно, но в продуваемом насквозь космическом судне очень непросто дышать – ну, по крайней-то мере, на скорости, какую набрал Эстебан. Может, сбросить? Но нет: вдруг не хватит горючего. И без того ведь изведено много на кладбищенский пилотаж с истреблением вездеходов. И на пониженную вездеходами обтекаемость корпуса.

Сторожевик – просквожённый, почти уничтоженный…

Как эта штука в принципе может летать, это осталось личным секретом пилота. И рассказал бы, к примеру, да только что толку? Что бы сумел с того вынести Кай Гильденстерн? Если технически ты малограмотен, это тебя гарантированно устраняет от осознания всяких процессов, связанных с космополётами. В этом неведении нет ничего постыдного: просто твоё сознание дифференцировано в областях, отстоящих от данной.

Факт, Эстебан, отступая от наседающих бабилонских головорезов, не случайно забрался именно в этот сторожевик. Знал аппарат, может, к чему-то его готовил. То-то горючее в нём было недоизъято и ходовые способности на высоте. Глупо чинить вездеходик, коль ты пилот.

Каю на роль Эстебана на кладбище несколько раз уже намекал Бенито. Для пилота – трагичная роль: явным образом надо заботиться, чтоб ничего не взлетало, тайным образом – чтобы хоть что-то могло взлететь. Явное было для Флореса, тайное – для Бенито. Вроде бы, каждый доволен, да как бы не так! Явному с тайным легко помириться в чьём-то сознании, а вот на Кладбище кораблей, где любая штуковина, прикидывающаяся обветшавшей, и по логике собственного существования скоро приходит в ветхость, там-то смотрителю гарантирован жёсткий конфликт: между технической жизнью и технической смертью.

Все лазейки, оставленные для Бенито, постоянно, одну за другой, забивала могильными досками корабельная старость. И осталась, быть может, последняя, имя коей «малый сторожевик», Эстебан-то надеялся, что она ещё выстрелит – выстрелит ввысь, а не в мелко-содомскую сторону…

- Всё, садимся, - сказал Эстебан.

Ничего себе скорость!

2

Сели на космодроме, заброшенном, но Свободном – это название дали ему содомцы. Сели, усилиями Эстебана, мягко, едва заметно – да и то при посадке у корабля отвалился стабилизатор.

- Вот теперь уже навсегда, - заключил Эстебан скептически, поглядев на поломку, а верней, на дыру, распахнувшуюся в корабельном мирке - в мир планетарный, побольше.

- Не стартует корабль?

- Определённо, нет. – Эстебан рассмеялся с нотками лёгкой истерики. – Вот теперь ему точно пора на кладбище. Только мне не с руки его снова назад транспортировать. Мне самому на то кладбище, видишь ли, не пора. – Но по лицу в забортном вечернем свете было видно иное. Сжился смотритель со своим корабельным кладбищем. Плохо теперь представлял дальнейшую жизнь.

- Вы пройдётесь со мной до посёлка?

- Да, пожалуй. Не очень-то знаю, куда идти. В нескольких смыслах.

Ясно, в каких. В том, что сам Эстебан не любитель ходить ногами – и давненько не покидал Кладбища кораблей, так что мог позабыть пешеходные ориентиры. В том, что после сегодняшнего наезда из Бабилона Эстебану ребятам оттуда лучше не попадаться – ни по месту последнего проживания, ни в других неудачных местах. Наконец, Эстебану идти просто некуда – по причине потребности в переопределении цели. Главной, экзистенциальной.

Чтобы отвлечь Эстебана от грустных мыслей и приблизить ресурс уверенности, Кай попросил его помочь разобраться с трофейным бластером.

- Что, не включается? – повеселел Эстебан. – Поправимое горе. Надо снять его с предохранителя. Как? Да вот так: этот рычаг строго вправо, этот – вперёд и наверх, этот – вниз, непосредственно перед спуском. Все операции производятся большим пальцем. И не зевать: предохранители автоматически восстанавливаются сразу после стрельбы, либо в течении трёх секунд, если после движения «три» выстрела не последовало.

Тягомотно, но Каю не выбирать. Возвращения к семисвечной «меноре», похоже, уже не будет. И зарядов не сыщешь, да и Кай её перерос. Остаётся стрелять из того, что подкинула жизнь.

Дело за малым теперь – отработать навык.

3

Эстебан в вопросе точного направления доверился Каю – и, оказывается, напрасно. Кай-то думал, что знает, где Свободный Содом, он же всё-таки в этом посёлке пару раз побывал, и (ну, в сравнении с Эстебаном) даже совсем недавно.

Но космодром, на который пилот-виртуоз усадил свой погибший корабль, Каю до сей поры посещать как-то не доводилось. И зачем бы его посещать: космодром-то давно заброшен. И рудовозы на нём не садятся: здесь, под Содомом, не добывают руды – признано неперспективным. И либертины содомские тоже сюда не доходят, далековато для их эротических путешествий…

Кай уж после подумал, что может быть далековато, а сперва был уверен, что прямо рукой подать. И, что также существенно, думал найти Содом, бодро шагая по дороге на юг, когда надо бы на юго-запад.

И добро бы была только одна дорога, но их было там несколько, зарастающих и сходящих на нет от непосещения. По одной забрели в откровенный тупик, по другой – до такого загиба, что дальнейшее следование показалось бессмысленным. Тут подкрался закатный час; чтоб дойти до Содома засветло, Кай решился пройти напрямик – по густому лесу.

Там и случился нежданный конфуз – они заблудились.

Да. Никакого посёлка в стороне, на которую Кай подумал. Незнакомый темнеющий лес. И, казалось бы, парочка бластеров защищает вас в перспективе от ночных неприветливых шорохов, но они всё равно не дают расслабиться. Страх не такой, как при встрече с Адской Свинючиной, но сравнимый – и более длительный.

В общем-то, даже зашли в некое стрёмное место, каковое в ночи не сумели покинуть. Там и деревья, и ямы, и даже внезапные камни, и вокруг не смолкает шорох чьей-то охоты, едва ли не на тебя.

Что ж, тем не менее, сделали там привал. Отыскали в том тёмном лесу хоть скалу, чтоб она прикрывала спину, и уселись под нею. Спать им пришлось по очереди. Правда, к Каю тревожные сны и без очереди ломились. В полубредовой дрёме являлось ему подозрение: а на тот ли они космодром совершили посадку? Если рядом не видно никакого Содома, да и места незнакомые… Совершая посадку в полумёртвом сторожевике, и пилот-виртуоз мог чуть-чуть обознаться.

Хорошо, что додумался воздержаться и не стал ничего предъявлять Эстебану до момента, когда рассветёт. Ну и то хорошо, что при Кае другой артефакт, а не Призма Правдивости (эта ж зараза не позволяет сдерживать критику). Ближе к утру, когда Кай рассмотрел древовидные лопухи, стало ясно, что местность, в которой они застряли, вполне присодомская – узнаваемая по характеру флоры.

Это значит, для претензий к пилоту никаких оснований. Только к себе, тут уж точно – хоть с Призмой, хоть без.

- Но какая же тварь постоянно вокруг шуршала? – прорычал Эстебан. – И до сих пор продолжает шуршать, слышишь, вон там, за кустами...

- Ну, если за ночь не бросилась, вряд ли уже соберётся, - выдал гипотезу Кай.

- Хоть бы и так. Проучить её надо!

С бластерами наперевес разошлись влево-вправо, чтобы верней захватить того, кто таился в высоком кустарнике.

Тварь угрожающе рявкнула, но, по-прежнему, не показалась. Если бы бросилась, Кай бы успел справиться с предохранителем бластера? Ох, не уверен.

- Где она?

- Судя по звукам, всё там же.

Присмотрелись: да нет никого! Что-то опасно шумело, трещало кустами, перемещалось увесистыми скачками, топало так, что впору узреть слона, время от времени взрыкивало с угрозой, но при этом и не решалось им показаться…

- Невидимка какая-то! – проворчал Эстебан. – Майк, скажи как ксенозоолог, что это может быть?

Кай задумался:

- Может, хнэрк?

Хорошо, что припомнил. Ну конечно же, хнэрк. Эстебан закивал, тоже слышал о нём, поди. Юркий зверёк размерами с мелкую кошку, но с талантом к особому пересмешничеству. Кто другой может выдать себя за слона, чтоб отвести от норки ночного охотника?

- Точно, хнэрк, - произнёс Эстебан, - кстати, вон он!

Хнэрка проще найти, когда знаешь, кого искать.

Юркий серый зверёк, притаившийся под кусточком, встретился взглядом с рассерженным Эстебаном и завизжал так пронзительно-жалобно, что, казалось, весь лес встрепенулся в сочувствии.

Да и нетолько лес. Кая и Эстебана изумил человеческий голос:

- Скиппи, не плачь. Кто тебя обижает?

4

Голос женский – что и само по себе редкость на Эр-Мангали. В чисто мужских коллективах большинства горнорудных посёлков от такого звучания кто-то отвык, а кто и не привыкал. Правда, Свободный Содом представляет как раз исключение, то есть, ту самую местность, где женщину встретить не невозможно.

Правда, лишь потому, что для Содома вообще безразличен пол. Здесь для любого предложат свою сексуальную практику, и не каждый сумеет аргументированно отказаться.

Что до женщин в Содоме, то из них в полной мере свободной можно было считать лишь одну – Мэри Бастинду Сью Добсон-Клинтвуд-и-как-её-там, все же другие находятся здесь в разной степени принуждения…

Впрочем, здесь-то как раз не Содом, а его окрестность. Вот и женщины здесь могут быть и другим озабочены. Скажем, защитой хнэрков.

Серый зверёк ловко вспрыгнул женщине на руки, стоило ей показаться из-за ствола древовидного лопуха.

Кай не успел её рассмотреть, как она его рассмотрела:

- Майк? Вот так встреча! – Она его знала, как Майка. И Эстебану тоном капризного вызова: - Не обижайте Скиппи! Это не дикий, а дрессированный хнэрк. Я его приручила.

Правда, ночные повадки у хнэрка остались дикими, но уж то несущественно. Главное, что зверька не дают в обиду.

Только откуда защитница знает Кая? Пригляделся внимательней, и его осенило: да это же Сони! Сони, подруга Драйхорна из недавно распавшейся группы «Оу Дивиляй».

Пробормотал:

- Приветствую, Сони. Не ожидал тебя встретить – ну, здесь, в лопухах.

А она:

- Мы с Драйхорном теперь здесь живём. Там, в Содоме, стало совсем несвободно. И бабилонцы с набегами наезжают, и элита переродилась…

- Здесь, в лесу?

- Да, Драйхорн нам построил шалаш. Оказалось, он это умеет. Вот и зажили в этом лесу душа в душу. Там, в Содоме всё время собачились… Здрасьте! – поклонилась она (из-за куста подошёл Эстебан). – Вы не серчайте на Скиппи, пожалуйста. Он не со зла, он наш шалаш охраняет…

- Ладно, - пилот улыбнулся, - охрана жилища – святое занятие. Я вот своё не сумел уберечь не далее, как вчера. – Тут он представился: - Эстебан! – И аккуратно пожал лапку зверька, протянутую навстречу.

5

Сони рассказывала:

- Мы с Драйхорном, как люди творческие, не могли уже больше терпеть. Нам, творцам, очень сильно важна свобода, но не такая, как в этом Свододном Содоме. В нём наша группа, ты знаешь, совсем деградировала. И вся группа, и наши слушатели. Для кого нам там петь? Для каких-то, пардон, мутантов? Знаешь, Майк, иногда я так благодарна Бенито! Знаешь, за что? Он забрал у меня робарианский молот. Если бы он у меня оставался, я бы не выдержала: всё бы пошла крушить, и пустые их головы, и весь этот конченный блядский Свободный Содом – сокрушила бы вместе со стенами! Я, ты знаешь, ни капли не пацифистка…

Хнэрк устроился у неё на руках, но активно заботился, чтобы наладить контакт с Каем и Эстебаном: то заденет хвостом, то подмигнёт почти что по-человечески. Дружелюбный зверёк – с теми, кого не удалось отпугнуть.

- А пойдём-ка к нам в гости! – предложила им Сони. – Вы увидите, здесь очень близко, рукой подать. Мы живём там втроём: я, Драйхорн и наш верный Скиппи. Хорошо, что его не обидели, он для нас будто член семьи.

Вот и шалаш – он действительно находился неподалёку. То-то и хнэрку по имени Скиппи приходилось его охранять в беспокойной ночи (нет, не так: беспокойством в ночи охранять!), как-никак, это нынешний дом переехавшей из Содома творческой пары.

У шалаша находился клочок благоустроенной по-человечески территории, здесь был сложен из камня очаг, а также импровизированная мебель: каменный стол, каменные табуреты, даже подобие каменного дивана.

Сони сказала:

- Скоро Драйхорн вернётся с охоты. Жизнь у нас первобытная, сами себя обеспечиваем. Жалко только, что здешняя ксенофауна – скажем так, условно съедобная. Но любому «шкафу Оломэ» даст сто очков вперёд…

Тут как тут появился и Драйхорн:

- Майк, привет. Очень рад тебя видеть. Это кто здесь с тобой – Эстебан? Да, наслышан. Пилот – это круто! Ну а я, как, наверное, Майк говорил, просто Драйхорн, вокалист из «Оу Дивиляй». Это была (вот теперь уже точно была) великая группа… Жаль, последний наш хит не был никем записан. Он прозвучал лишь вживую на Эр-Мангали. Помнишь, Майк: «Эр-Мангали, Эр-Мангали, сокровища твои…». Записать эту песню на правильной студии – вся галактика бы запела… Жаль, что новых великих песен с той поры ко мне не приходит. Как пророчески пел один древний отчаявшийся исполнитель: «Рок-н-ролл жив, а я уже нет, рок-н-ролл жив, а я…» - чувствую, время и мне уходить с дистанции.

- Эй, Драйхорн, - строго хлестнула Сони, - перестань-ка выпрашивать комплименты!

- Ну, не буду, не буду! – пообещал певец. – Тогда дай мне гитару! – И доверительно, Каю: - Ныне играю лишь на одной акустике. Вдруг кто-то мимо пройдёт? Хнэрк – он, конечно, много кого облапошит, но если рядом играют на электрогитаре, это для недругов будет как ориентир.

- Мог бы так сильно и не осторожничать, - фыркнула Сони. – Кто здесь пройдёт? Здесь же нет никаких дорог!

- А Свободный Содом? – спросил Эстебан.

Драйхорн присвистнул:

- До него здесь пилить и пилить. Между прочим, по бездорожью. Мы ж не случайно подальше оттуда забрались! Чтоб ни один содомит, ни один одичавший ляян!!! – выплюнул с ожесточением.

- Вот как! – принял к сведению Кай. - Но нам всё же надо туда добраться. Вы покажите нам дорогу?

- Не дорогу, но направление, - поправила Сони. – Драйхорн прав, там дороги нет.

- Направление, да. Но до посёлка не доведу, - поспешил предупредить Драйхорн. – Ведь засветишься – проследят. Мы тут, видишь, неплохо устроились. Инструменты сюда снесли самые лучшие – всякий позарится, сам понимаешь. Миром здесь правит выгода… Да, и вас попрошу: никому ни полслова, что мы и где мы. Ни в Содоме, ни где-то ещё, договорились?

- И Родригесу ни полслова? – опешил Кай.

- И Родригесу. Что он, особенный?

- Я, - сказал Кай, - до сих пор полагал, что да.

- Брось. Он такой же, как все. Из всего извлекает выгоду. Вот когда мы впервые попали в Содом и там влезли, считай, в передрягу, он нам всё разрулил, но зачем? Ради шкурной сделки! Чтобы мы ему, значит, здесь обо всём докладывали, подставляли Бастинду и весь Свободный Содом…

Каю с этого места его речь ну совсем не понравилась. И, по всему, Эстебану тоже. (Эстебан, между прочим, заговорил о двигателях – так, ни с того, ни с сего. И не спрашивал, кому интересно. Сам говорил, сам с удовольствием слушал. Десять минут не давал себя перебить. Ясно, зачем. Иносказательно выражал отношение).

- Нет, ну что это я не пою? – возмутился Драйхорн. – Сони, ты дала мне гитару? Почему-то не вижу.

- Ну а где твоя дичь, - парировала она, - с утренней-то охоты?

- Так ведь я далеко не ушёл. Слышу, кто-то в лесу разговаривает, я и обратно. Дай гитару, моя звезда, люди же просят!

Кай с Эстебаном переглянулись: вроде бы не просили. Ясное дело, у Драйхорна самоподколки.

- Хорошо, я подам гитару, - смилостивилась Сони, - только вы уж тогда подержите хнэрка! – И она подала зверька Эстебану, восседавшему на каменном табурете.

Хнэрк доверчиво и дружелюбно тут же начал тереться о руку пилота.

Кай с Эстебаном тоже были само дружелюбие: так обрадовались, что их проведут до Содома, что даже забыли припомнить Драйхорну и Сони кое-какие из их обязательств перед Бенито.

Ну а получше подумать, так разве не свинство? Этот дуэт творцов, да и вся их большая группа «Оу Дивиляй», многим была обязана и Бенито, и службе, и лично Каю. Кто, как не Кай уломал тогда Олафа вывезти музыкантов из Бабилона? Кто, если не Родригес, научил их держаться в Содоме так, чтоб заставить содомскую либерду себя уважать?

Ну а чем отплатили рассеянные творцы – из того, что в ответ обещали? Разумеется, вовсе ничем. Стать содомским подпольем Бенито группа «Оу Дивиляй» так и не сподобилась. За политикой не следили, не заботились оповестить. Большинство, как Бенито рассказывал, тупо само себя наказало – из-за того, что не ведало долга и пустилось во все тяжкие. Сони с Драйхорном эта судьба миновала – хорошо, что хоть их двоих! Но… Из посёлка ушли, никому ничего не сказали, даже Родригеса предупредить не позаботились. Что-то очень не так с этими звёздами музыки. Но, похоже, они и сами о том не знают.

Может быть, мы от людей-творцов с беспечальным образом жизни слишком много хотим?..

6

Кай не стал обострять отношений, и Эстебан не стал. Но пропетую Драйхорном песню про Эр-Мангали оба слушали как-то вполуха. Нет, хорошая песня: Каю ли не понимать. В ней и чудо визионерства, и глубокие смыслы, и вообще – эпические архетипы. О земных королях, о сокровищах, о чудовищах, о кровище, а на этом фоне – о выборе. Дескать, в ад, или в рай, дескать, бальзам, или яд, дескать, сбежим иль войдём, да и войдём-то к кому: к чудовищам нижнего ада. Прозорливо, Чужой побери.

И исполнено как: с голосом, с верой, с чувством. Этак даже когда-то и на слезу бы пробило. Но не сейчас. Потому что с доверием к исполнителю как-то неблагополучно. Зря исполнитель обесценил Бенито. Да, это личное мнение. Да, свободное. Но всё равно ведь зря.

Ибо что за решение было свободно принято? Остаться на Эр-Мангали.

Хоть и названо по-другому, но главное – в этом.

- Так и живём, - улыбался Драйхорн, - отшельниками.

Да, вот и Кай уже замечал: слишком много отшельников стало ему попадаться. То был Гаррис, потом Эстебан, а теперь вот аж трое сразу: Сони, Драйхорн и Скиппи. Эти трое – ну самые компанейские. Лучше других умеют терзать гитару. Выживать аккуратненько. Имитировать громкие звуки.

Но при том в череде отшельников есть отшельники истинные – встреча с ними открывает для Кая новые горизонты и на планете, и (что важнее) в самом себе. Ну а есть и отшельники ложные. Встреча с ними для Кая тоже, пожалуй, важна: хоть и мало что открывает, зато закрывает многое. Именно то, что надо ему закрыть. Важно встретиться, чтобы верней попрощаться.

7

Драйхорн в итоге почуял (эмпатичен, интуитивен – не мудрено), что пред Каем и Эстебаном надо реабилитироваться. Потому в анонсированном направлении на Свободный Содом он не просто махнул рукой через лес, а довёл их до настоящей дороги, по которой уже и к Содому было реально добраться засветло.

Дал даже добрый совет:

- Всем, говорите, что вы к Рамиресу. Когда мы уходили, Рамирес там всем заправлял. Бастинда-то оконфузилась… Только Рамиресу – ни обо мне, ни о Сони. Мы же типа пропали, Рамирес не знает, куда…

- Ни полслова не скажем, - пообещал Эстебан. – Даже о Скиппи.