(прямо сейчас про сейчас; наблюдает Мигель Гонсалес, врач Службы безопасности колонии, командированный в Свободный Содом)

1

Да, состояние, до которого был доведен улыбчивый доктор Хойл, исключало, по-видимому, мало-мальский успех от его допроса. Никакого движения мысли — ни малейшего! Все движения тела сводятся к имитации совокупительных действий. Вот она, в полный рост воплощённая крайность образа жизни посёлка Свободный Содом!

— Доктор Хойл! Вы меня слышите, доктор Хойл? — повторяет Бенито. Но и сам понимает, что повторяет зря.

«Думаешь, сможет его Бенито разговорить?» — этот вопрос из числа риторических ещё в прошлый визит к врачу задавал Диего Рамирес.

Ибо кого разговаривать? Изменённый, нечеловеческий организм, одержимый неведомой венерической хворью?

Бесполезно. Увы. Организмы не разговаривают.

В этом деле, пожалуй, не справилась бы и Призма. И не только по той из причин, что её больше нет, а у Бенито в руке — лишь один чёрный ящик. Призма того, кто умеет уже говорить, побудила бы говорить правдиво. А вот этого, не говорящего, Призма даже и не заметит. Кто молчит, очевидно, не может лгать.

И, тем не менее, привести Бенито пришлось. Да, без надежды. Но ведь надо ему самому подвести в этом деле итог.

— Ладно, Гонсалес, — грустно сказал Бенито. — Хватит питать этот самообман, пора уходить.

Он ушёл бы немедленно, но доктор Гонсалес ощущал свою меру ответственности за здоровье Рамиреса. Раненный Адской Собачиной пациент доктора Хойла уж два раза подряд вёл гостей по изрядной длины переходам. Выглядел скверно: дышал через сжатые зубы, превозмогая боль; как бы раны его, чего доброго, не открылись. Потому дело чести — обратно его проводить, до больничной койки.

2

Полезное дело милосердие. Коли честно, бедняге Диего помощь и правда была нужна. Верно, от долгой ходьбы открылась одна из ран, и Рамирес уже с полдороги почти что висел на руках у Гонсалеса и Родригеса, выражая всем видом страдание и непокорную слабость.

А Гонсалес, как на зло, не взял даже малой аптечки. Предложение ехать в Содом застало его врасплох.

— Где здесь у вас хранятся лекарства? Клей для ран, болеутоляющее, кровоостанавливающее, антисептик...

— Да нигде не хранятся, — Рамирес уже не сдержался, застонал в голос. — Для кого их хранить, если редко бывают больные? Доктора их приносят в таких небольших чемоданчиках...

— Значит, надо вернуться. Туда, к кабинету Хойла...

Но Диего мотнул головой:

— Ничего не найдём. Я уже там однажды рылся. Доктор Хойл — он же долго в таком состоянии. У него была куча любовников, каждый взял себе что-то на память...

— А носилки-то есть? У тебя открывается кровотечение...

Ну и их по пути не удалось отыскать. А кровило уже изрядно.

Доктор Гонсалес принял решение, уложил пациента в коридоре на пыльный пол, осмотрел. Парочка ран из оставленных злобной Собачиной выглядела неприятно. Главное, в этих местах и не перевяжешь.

Ладно, осталось всё это зажать и нести на руках. Впрочем, Рамиресу к этому не привыкать. Лишь бы кровью ему не истечь — на руках у врача без лекарств, в самом центре пустынного госпиталя.

Впрочем, госпиталь оказался не совсем уж необитаемым.

— Что, опять доигрался? — недовольно спросил не то сторож, не то санитар, попавшийся им по пути.

Да, единственный санитар в этом госпитале имелся. И Рамирес о том говорил. Кто-то, вроде бы, приносил ему пищу.

— Гомес, прошу, позови того доктора... — заскулил Диего. — Ну, который не Хойл...

Ишь, отметил Гонсалес, этот странный Диего санитара по имени знает, а вот об имени доктора, видать, не спросил.

Гомес весело подмигнул и качнул по-содомски бёдрами:

— А не хочешь, я снова тебе позову доктора Хойла?

— Нет, другого, Гомес, другого...

— Ладно, не дрейфь, — смилостивился Гомес. — Но за эту услугу так просто потом не расплатишься! — и неспешно ушёл звать другого врача, по пути чуть виляя тазом.

— Вот уж содомская тварь! — процедил Рамирес сквозь зубы. — Постоянно подкатывает. Вот поправлюсь, и этому гомику не поздоровится...

К счастью, Гомес не слышал его угроз. Он позвал-таки доктора.

3

Доктор без-имени, что после Хойла подлечивал беднягу Рамиреса, оказался Гонсалесу хорошо знаком. То есть нет, «хорошо» не совсем подходящее слово. Потому что знаком был уж больно не по-хорошему. И общались не долго — знакомство-то очень давнее. Но запомнилось, да уж, запомнилось хорошо...

— Доброго здравия, доктор Джойс.

— О! И вам не хворать, доктор Гонсалес.

Общим усилием этих двоих докторов беспокойная жизнь Диего Рамиреса оказалась опять спасена. Со стороны одного — аккуратность в пути к госпитальной койке, от другого — аптечка с лекарствами. То вколоть, это дать под язык, этим помазать, а тем стянуть — и наконец-то позволить болящему забыться в целительном сне.

В общем и целом к умениям доктора Джойса нет никаких вопросов. Но зато есть вопросы другого плана. Те, что его трансформированному коллеге уже не задашь.

Правда, Джойс — он великий мастер в искусстве ничего не ответить. Чем он главным запомнился и Гонсалесу — это уклончивостью. Вот к такому бы — Призму... Но нет, Призмы больше нет!

— Между прочим, я ждал вас обоих, — сказал доктор Джойс. — Понимал, к чему всё идёт. Уже месяц назад было ясно: приедет Бенито, будет спрашивать доктора Хойла кое о чём. Доктор Хойл не захочет ответить, но всё же ответит. Потому что Бенито хитёр, он предъявит Призму... Ну не правда ли, я неплохо осведомлён? — Доктор Джойс поглядел со значением на ящик в руках Родригеса. Там не так уж давно и верно лежала Призма. Но сейчас там была Пирамида. Просто так, чтобы ящик не пустовал. Или, если точней, чтобы никто не заметил, что ящик пуст.

— Осведомлённость внушает уважение, — тут же признал Бенито.

— А промедление — не внушает, — уколол его Джойс. Не со зла, надо думать. Просто характер такой, не может он не укалывать. — А вот пару недель назад от моего коллеги было уже ничего не добиться. И тогда-то я понял: Бенито Родригес приедет сюда не один, а с Мигелем Гонсалесом, который знает меня.

— Очень мудрый, однако, вывод, — оценил Гонсалес.

Почему бы не дать хоть эрзац восхищения человеку, который в нём очень нуждается.

4

Потрясающий разум и интуиция доктора Джойса.

— Кстати сказать, — отметил Бенито, — верный прогноз событий не сподвиг вас на то, чтобы как-либо им воспрепятствовать. Это, наверное, тоже весьма неслучайно?

— Рядом со мной случайности места нет, — похвастался Джойс. — Происходящее — это продукт верных решений. Жаль только, я не влиятелен, не вездесущ. К несообразностям в мире приходится приспосабливаться. То, что творится в Свободном Содоме ныне, я спрогнозировать мог, но воспрепятствовать — нет. Все как с ума посходили от безумного секса с ляяном. Мэри Бастинду ничто бы не остановило. Доктора Хойла — тоже. Я его знал, это был человек самых безумных страстей. То, что скрывалось за доброй его улыбкой...

— Я представляю, — вставил Гонсалес. И зря.

— Чтобы представить, — жёстко подметил крутой прогнозист доктор Джойс, — надо хоть раз увидать его без улыбки. Ибо что толку смотреть, когда он блефует? Эта улыбка, как вы понимаете — блеф.

— Кстати сказать, — подметил Бенито, — его блеф пережил его разум.

— Да, доктор Хойл был велик. Как человек и актёр. Я ни за что бы не стал против него свидетельствовать. Но теперь его нет. Он остался телесно, но тело — блеф.

— Очень мудро, — качал головой Гонсалес, — но и очень иносказательно.

— Всё привычка, — вздохнул доктор Джойс. — Вырабатывалась годами. Без известного рода привычек и навыков на Эр-Мангали не прожить.

— Мы-то в курсе, — добавил Бенито, — мы здесь живём.

— Не в Содоме же, — Джойс покачал головой, — в Содоме труднее.

— Но и наш Бабилон бывает очень непрост.

— Он сильнее, — поправил доктор, — но проще Содома.

— Был, — в свою очередь поправил его Бенито.

— Да. К сожалению, сила теперь справится с непростотой. Наш Содом беззащитен, истинно беззащитен. И, как всякий Содом, он пришёл к этой пропасти сам. Он немедленно рухнет, как только Флорес сообразит...

И так далее. Всё такое и снова такое.

5

Между прочим, большой предсказатель Джойс эффективность ума Бенито переоценил. Достижения видел, ошибки же нет. То, что Призму Бенито нашёл, несомненно, узнал, а момента, когда потерял, не определил. То, что сделал своими людьми в Свободном Содоме группу «Оу Дивиляй» в полном её составе — это Джойса, должно быть, весьма впечатлило. Но полнейший провал в мониториге происходящего — из-за того, что толку от группы не вышло — просочилось мимо ума предсказателя. Что ещё его впечатлило — победа над ассасинами? Та, по причине которой Бенито пришлось уводить из Содома по-настоящему опытное подполье, а заменять дилетантами из рок-группы.

Ладно, спасибо уму предсказателя Джойса. Только та фора, что он предоставил Родригесу, и позволила что-то полезное всё же узнать.

О содомских событиях поговорили в госпитале. Прямо в палате Рамиреса, который как раз заснул. Но Гонсалес отметил (и Родригес отметил тоже), что на ящик с большой Пирамидой (игравшей роль Призмы) доктор Джойс стал бросать недоумённые взгляды.

— Почему не включаем? — Бенито их верно определил. — Да потому, что в посёлке включать не стоит. Слишком много людей. Им не выдержать столько правды.

— Да, — сказал Джойс, — так и думал. Вот почему вы всегда включали её по дороге. Значит, сейчас не работает. Так я и знал.

— Действие Призмы не всегда можно отследить, — предупредил Бенито. — Но, признаюсь, её применять лишний раз нам как раз и не хочется. В том разговоре, который происходил, это было излишним.

— Как-то даже не верится! — фыркнул Джойс. — Вы не спешите использовать уязвимоссть посёлка? Мне-то казалось, что Флорес давно спит и видит, как бы к себе заграбастать Свободный Содом.

— А куда же он денет такое число либертинов? Нет, даже Флоресу выгодно, чтобы Свободный Содом был независимым. Это ему позволяет без жёстких репрессий удалять от себя извращенцев.

— Значит, — опешил Джойс, — цель приезда иная?

— Это так, — подтвердил Бенито. — И о ней мне хотелось бы вам сообщить вне посёлка. Если наш разговор вы сочтёте теперь для себя возможным.

— Да чего уже там, — безразлично вздохнул доктор Джойс. — Я уже приготовился к худшему, к угрожающей смене власти. Если Флоресу это не надо, то что ж... Это тоже уже ничего не меняет. Наш Содом обречён. Вся элита погибла. Катастрофы не предотвратить. Я устал ждать удара, я потерял всех начальников. В кои то веки мне сделалось всё безразлично. Так что если вы ждёте ответа, то да! Я проследую за границу посёлка. Я скажу всё, что знаю, по теме, что ценна для вас. Я не стану протестовать, если даже замечу, что в беседе используется Призма Правдивости. Отведите меня к вездеходу, и я сяду в него. Я вручаю свою судьбу, и что будет, то будет.

6

Брандт с вездеходом ждали уже на площади. Был договор и на обратный путь. Правда, Брандт — человек самую малость контуженный, но в отсутствии хвандехваров и плоскопузов его клинит обячно отнюдь не настолько, чтобы нарушить сделку.

Дальше Бенито забрался к Брандту в кабину, доктора Гонсалес и Джойс — соответственно, в кузов. Кузов, ясное дело, не пассажирский, а грузовой, но к перевозке людей всё же слегка приспособленный. Доктор Джойс, обнаружив, что следует сесть на деревянную лавку, скорчил гримаску, но ничего не сказал. Кто привыкает к комфорту, тот сам и рискует от ерунды пострадать.

Далее — классика. От Содома примерно в часе езды — съехали с главной дороги, остановились у зарослей древовидного лопуха-подорожника. Ранее в тех лопухах часто встречались парочки, но сейчас-то Содом в основном обезлюдел, не забредают сюда. Место хорошее. Здесь не зацепит в теории никого. Ею, теоретически существующей Призмой.

Первым делом Бенито Родригес подхватил чёрный ящик с Пирамидой, играющей роль Призмы Правдивости, после чего предложил докторам прогуляться меж лопухов. Ну а Брандт обождёт в вездеходе, покараулит дорогу. Выбрались, углубились в чащу.

Вот затем-то пришёл черёд разговора про зомби.

Доктор Джойс удивился:

— Это и есть ваша более важная тема? Тю, я уж думал, в ней всё уже ясно для всех. Даже не знаю, чем бы я мог быть полезен...

От удивления он перешёл к разочарованию. Дескать, не мог ожидать, что ему обсуждать эту тему будет настолько неинтересно. Есть ведь и многое поновей, понасущней, и, казалось бы, для чего ворошить старьё. В нём уже не поймать никакого живого смысла...

— Доктор, — как мог, поощрил его к разговору Бенито Родригес, — что вы расскажете как врач?

— Нет, ну я как врач могу сказать лишь одно: зомби — это проблема не медицинская.

— А какая?

— Думаю, философская. Впрочем, да, с медицинским уклоном... — В этот самый момент доктор Джойс оживился. — Потому что речь-то о чём? О безграничных возможностях организма. На примере зомби мы видим, что узнать о некоторых из этих возможностей невозможно было при жизни. Зомби не дышат, и всё равно способны к движению. Зомби сохраняют рефлексы даже при прерванных нервных путях. Зомби нарушают естественные законы. Кое-кого это, кажется, вдохновляет.

— Интересные у вас, доктор, идеи... — пробормотал Бенито.

— Не мои. Это доктора Хойла. Но и я... — Доктор Джойс покосился на ящик с предполагаемой Призмой. — ...их всегда разделял. А потому не могу, разумеется, снять и с себя часть ответственности...

— Часть ответственности — за что?

— За исследования. За теории, эксперименты...

7

Доктор Гонсалес, оказывается, дюжину лет назад вовсе даже и не ошибся. Наблюдая обоих врачей — Хойла и Джойса — он тогда испытал чувство жути, даже не зная об их эмпирических исследованиях. А узнал бы тогда — неужто бы сразу поверил? Нет, непременно решил бы: его разыгрывают.

Но теперь-то был точно не розыгрыш. Доктор Джойс, перед тем, как в чём-то признаться, непременно косился туда, где предполагал Призму, горько вздыхал о неизбежности правды и выдавал о себе и других такое, что хоть стой, хоть падай.

— Да, мной запущено несколько зомби-волн. Даже, точнее сказать, несколько десятков. Разумеется, с чисто научной целью — сообразно научно-исследовательской программе, разработанной доктором Хойлом. Доктор Хойл — это был настоящий гений зомбификации. Ну, и я был не то чтобы бесталантен. Мы сработались. Мы занимались великим делом. Это был славный период романтических идеалов, о котором приятно вспомнить. Да, подчас это вспоминать бывает опасно. Хорошо, что есть Призма — она не даёт забывать... — В эти моменты Джойс останавливался и созерцал чёрный ящик, словно пытаясь проникнуль взором в его содержимое. — Сильная Призма. Так меня и магнитит. Может быть, можно её как-то подрегулировать... Ну, чтобы действовала не так оглушающе.

А Бенито на то:

— К сожалению, артефакт не содержит ручек регулировки. Но я мог бы его передать доктору Гонсалесу, ну а он, в свою очередь, мог бы чуть-чуть отойти. На расстоянии интенсивность уменьшится.

— Ладно, не надо. Пока я могу терпеть, пусть эта Призма побудет ещё предо мною... Да, об истории зомби-волн... Не подумайте только, что всё началось с меня. Ну так вот, не с меня, и не с доктора Хойла. Не мы первые были, да не мы и последние...

— А с кого началось?

— Вообще-то с культуры Сид. Или с культуры Ро в интерпретации Сида. Ну и с множества артефактов, открытых на Ближней шахте. Целых две экспедиции ксеноархеологов (самый цвет нынешней Башни Учёных) изучали их тексты и их артефакты. Вот они и открыли особый режим применения артефактов...

— Кто открыл?

— Да верхушка Башни Учёных. Бек и Шлик, Блюменберг покойный... Кто был первым из них, я не знаю — вот и Призма молчит...

— Что за режим? И для каких артефактов?

— Это режим... одним словом, возвратный. Делаешь то, что положено, только наоборот. Что касается артефактов — здесь трудно найти критерии. Надо пробовать. Иногда получается, а иногда и нет. Но без заданной цели обычно не получается. В смысле, без цели кого-то зомбифицировать.

— А на каких артефактах это у вас получалось?

— В общем, на разных. Самого разного функционального назначения. Не обязательно даже сидских. Чаще из ксенокультуры Ро, иногда из Кина. Если правда так важно, то есть один ход — вообще беспроигрышный, но для этого надобно распотрошить мясной шкаф Оломэ. Там внутри артефакт из культуры Ро: этот точно годится... Да, ещё, чтобы не забыть: применение артефактов с целью зомбификации делает их одноразовыми. То есть, использовать по назначению основному более не получится. Это ясно уже по тому, что на них попадает кровь. Ну, там такой ритуал: надо кровью побрызгать...

Вуду — припомнил Гонсалес. С преломлением в ксенокультурах, но по ряду деталей — такое же самое вуду. Только в нём вместо куриц — детали мясных шкафов. А казалось, зачем Эссенхельд поминает несовместимое...

— Ладно, — продолжил допрос Бенито, — так в чём состояла цель?

— Цели у зомбификаторов — тоже бывают разные. Кто-то хочет добыть из человека энергию — так сказать, распечатать очаги ярости. Кто-то хочет кого-нибудь подсидеть, вызвать проблему на ровном месте, чтоб самому на то место усесться. Кто-то вовсе дурак, он ставит заведомо невыполнимые цели, оттого и не может потом контролировать зомби. А контролировать надо... Из-за этих профанов Альянс оградил Эр-Мангали «Карантином».

— Ну а в чём состояла цель доктора Хойла — и ваша?

— Мы... романтики, — Джойс уже поминал это слово. — Наша цель была самой амбициозной. Нам хотелось спастись, преодолеть «Карантин». Как вы знаете, эта система задумана так, чтобы с Эр-Мангали тупо не выпускать всё живое. Ни людей, ни зверей — никого, кто устроен хоть чуть посложней микроорганизмов. Пропускает сюда, но не выпускает отсюда — это делает нас заложниками Альянса... Но ведь что-то она пропускает назад — беспилотные рудовозы. Это вызов! Вызов для нас, для жрецов медицинской науки.

— В чём суть вызова? — быстро спросил Гонсалес.

Перед тем, как ответить, доктор Джойс диким взглядом нащупал «Призму», но признал себя побеждённым перед мощным её воздействием.

— В том, что люди всё же способны покинуть планету. При соблюдении лишь одного условия. Могут покинуть, если они мертвы.

— Ах, ну да! — рассмеялся Бенито. — Только смысл покидать, если ты уже мёртвый?

— Но условие, — продолжал доктор Джойс, — допускает и расширительную трактовку. Человек может быть и не то чтобы мёртв, а просто зомбифицирован. Если зомби система способна отсюда выпустить (а она выпускает, вот это подтверждено!), вы представляете, что за лазейка тогда откроется!

— Что характерно, — подметил Гонсалес, — это будет лазейка для зомби, то есть, тех организмов, против которых и создан был «Карантин».

— Создан он с множеством целей, — отмахнулся Джойс. — Но, к сожалению, зомби недолговечны. Ткань истлевает, ярость уходит совсем, и на пятые сутки полёта счастливец становится просто трупом. Не способным уже ни к чему: ни к движению, не к передаче свойств.

— Вас могли беспокоить проблемы здоровья зомби? — изумился Гонсалес.

— Да, потому что мы с доктором Хойлом надеялись: зомбификация — обратимый процесс. Вы представляете элегантность решения главной проблемы планеты Эр-Мангали? На начальном этапе ты честно зомбифицируешься, пролетаешь мимо следящих модулей «Карантина», ну а там, где система тебя уже не найдёт и не расстреляет, дезомбифицируешься обратно.

— Лихо, — сказали Бенито с Гонсалесом чуть ли не хором.

— Но, к сожалению, всё это лихо только в теории. Добрая сотня примеров нас убедила, что процессы зомбификации необратимы при любых обстоятельствах. Очень жалко, не правда ли, что ничего не вышло. Лишь одно утешает: что ставили опыты всё-таки не на себе. Ведь других не настолько жалко.

— Не сомневаюсь, — нехорошо улыбнулся Бенито.

Доктор заметил улыбку, но остановиться не мог, ведь его излияния вынуждала «Призма». Старый плацебо-эффект из земной медицины — а ведь даже спустя триста лет как работает, как работает!

— Вы сожалеете? — мягко спросил Гонсалес.

— Разочарован — это слово вернее. Было жалко потраченных сил, человечьего материала, но это прошло. Наступила апатия. Опыты с зомбификацией... Для меня они в прошлом. Вспомнишь идею — и на душе теплеет. А как вспомнишь реализацию — то такая скука накатит... Потому к зомби-волнам последних лет я непричастен. Вас же, как я полагаю, интересуют они. Но, к сожалению, с этим ко мне не по адресу...

Доктор болтал в романтическом упоении. Лопухи на ветру качались.