(прямо сейчас про сейчас; наблюдает и действует Руис Перейра, командир поста охранников на мосту под Новым Бабилоном, место действия — Ближняя шахта)
1
Лестно, конечно, быть самым первым свидетелем. Но это недолго, а лишь до той поры, когда вдруг оказывается, что ты мелкая сошка у настоящих крупных фигур на разогреве.
Нет, ну, в общем-то, ты так и думал. Просто дал себя уговорить — там, на мосту, когда за тобой специально прислали Олафа с вездеходом, а в кузове-то, дополнительно — чуть ли не всё начальство.
И говорят:
— Руис, приятель, поехали к Ближней шахте. Важное дело, мы без тебя не справимся.
Тут уж, понятное дело, тоже садишься в кузов, смену свою оставляешь на Тиккурилена, мыслями, правда, ты ещё долго там, на мосту. Думаешь, хватит ребятам пять огнемётов за всё да про всё? Ты-то шестой уложил в вездеход, в багажник, потому как он твой, именной, можно сказать, командирский. Этак оставишь, так выдуют весь напалм, а тебе только скажут небрежно: «Перезаряди канистру!».
Дальше ты приезжаешь на место, спускаешься в шахту. Олаф-водила спускается вместе с тобой. Северо-западный ствол — ну и ладно, северо-западный. Кто-то по ходу тебе говорит, что типа случится дознание и придётся свидетельствовать. Да, ну и что? И тебе говорит, и Олафу тоже. Олаф смотрит чернее тучи, но кивает — да как не кивать? Но недоволен, как двести мильонов шакалов! Парня-то сняли не просто с поста, а с маршрута в Содом. Одним словом, с выгодного маршрута.
А внизу оказалось: свидетелем ты не один. И не двое, считая с Олафом. Семь человек, и аж каждый незаменимый. Барри Смит, с Ближней шахты охранник, Энди Трасс — тоже типа охранник, но выскочка, из последних, которые с Плюмбума. Дальше Олаф, один рудокоп, а потом дурачок из придурочной секты, ну и самый из всех именитый — профессор Шлик. Раз профессор, то ясное дело, из Башни Учёных. Да и оттуда же не из последних — начальничий зам.
Дальше что — подвели, показали, куда выходить. На такую, ну типа, кругловатую, что ли, арену. Наверху галерея, к ней ведёт одна лестница, только лестница убирается. Показали ещё, где придётся сидеть, ожидать. Что вот сразу совсем не понравилось — это решётки.
Если кто-то тебе доверяет, как было сказано, то решётки зачем? Вроде, и незачем. Только если вдруг незачем, но при этом есть, ты невольно подумаешь: всё же они зачем-то.
2
Дальше вот что: тебя вызывают. Мол, ты первый, тебе и толкать самую первую речь. Нет, не сам: всё, о чём тебе надо сказать, намекнут в специальных вопросах. Каждый вопрос задают тебе минимум дважды. Первый раз (предварительно) задаёт Мак-Кру, а затем (показательно) Годвин. Это, в общем, удобно, чтоб ты вдруг не растерялся.
Да, когда тебя показательно вызывают, то над тобою вешают какую-то непонятную хрень в мешке. Говорят, индикатор. Индикатор правдивости. Говорят, при таком индикаторе лучше не врать. Хоть интересно бы было проверить, что будет, когда соврёшь. Правда ведь, интересно! Руис Перейра даже пытался немножко соврать, но, к сожалению, как-то не смог придумать. В общем, не родилось никакого вранья. Глупо немного, но всё-таки даже жалко. Ну ничего, когда-нибудь в другой раз.
Дело такое: все, кто свидетели, те постоянно находятся где-то внизу, в помещениях под ареной. Там их пасёт следователь Мак-Гру и четвёрка людей Мендосы (то есть, короче, местных охранников с Ближней шахты). Сам-то Мендоса сидит наверху, в галерее: вместе с Флоресом, Рабеном, Флетчером и другими. Что характерно, все верхние — типа свободные люди, а вот нижние нет. Отчего это так? Оттого, что внизу — свидетели.
Тю, казалось бы, что за бред? Но всё так, если ты свидетель, то торчишь в этой шахте почти на правах заключённого. Даже твой огнемёт задевали куда-то, собаки. Типа с оружием на дознании не положено. Так куда оно было положено, а, сволочьё? Тот, кто ответил, сказал неприличную грубость.
Ладно, Перейра умеет терпеть. До поры не взорвётся.
Он всё понял: свидетели типа не люди. Да, всё понятно. Всем не-людям нельзя разбредаться, надо сидеть под ареной. Одного даже можно наручниками приковать. Хорошо, не Перейру. Придурка Бартоломея. Но здесь каждый себя ощущал, как придурок Бартоломей. Перед одним лишь профессором типа стелились, но и его не пускали спокойно себе погулять. Понял, сука-профессор, ты тоже такой же свидетель!
Грустно свидетелям, душно свидетелям, скучно! И на арену, где надо им будет выступить, просто так не пройти: закрывает зачем-то решётка. Там есть дверь, но она на замке. Нет, понятно, зачем, Перейра-то всё понимает. Получается, чтобы свидетель не мог туда выбежать, ну, пока не позвали.
Понимать-то понятно, но как-то немного обидно. Чай, Перейра не рудокоп, не сектант, он такой же охранник, как и те, что стоят у решётки; он, к тому же, ни в чём не виновен, что ж его закрывать на замок?
Что на это ты смог бы сказать, сучий потрох Мак-Кру?
3
Вот, короче, позвали тебя говорить показательно. Мол, что знаешь об Эссенхельде, о зомбяках. Ладно, Руису поболтать никогда не трудно. Всё, что было, припомнил про тот единственный день. А что врать ничего не соврал, так можно других поспрашивать. Всех огнемётчиков, кто из них там стоял. Был там Пако Боргезе, был Мика ещё Тиккурилен, был и Диего Рамирес (но Рамирес уехал в Содом, он теперь на мосту не бывает). Ну а вывод какой? Пригласили бы Пако и Мику в свидетели! Руису-то за что этакое вот счастье?
Но не суть. Руис Перейра главное вот что сказал: там, за Глиняными-то холмами зомбяки появляются регулярно. Или за Жёлтыми скалами (это, в общем-то, то же самое). И, короче, когда их в тот день ожидали (сам-то день был как раз из таких, когда зомбяки появляются), то сперва подошли не они, а Майк Эссенхельд. Но за Майком явился и тот, кого ожидали, между прочим, очень впритык. Пако с Микой ещё поспорили, доберётся живой и зомбяк, или два зомбяка (парни они заразные). Мика тогда продул, ну а Пако выиграл. А Эссенхельд подходит такой: «А что вы тут делаете?». Ну а Рамирес ему: «Мост охраняем». Ну а дальше-то что: зомбяка жгли. Мика потом говорил: как бы не оказалось, что этот вот парень зомбяка и привёл! Только каждому ясно, что Мика продул, оттого он и злобствовал. Он-то первый потом не поверил, что Эссенхельд ксенозоолог. И про Флетчера тоже такое же говорил... То есть нет, вот о Флетчере болтал-то не Мика; это чисто придурок Мак-Кру налакался и раскололся...
— Эй, урод, ты чего городишь? — это Перейре шипел тот самый Мак-Кру. Вот умора!
— Сам урод. А не любо — не слушай. Сам болтал, чтобы правду одну отвечать...
А Мак-Кру, будто в сторону:
— Тьфу ты, чёртова Призма!
Ну а ты ему:
— На себя посмотри, сморчок!
4
Вот, закончил своё свидетельское выступление; думал, всё уже, ты свободен, за тобой сейчас спустят клеть, отвезут повыше... А вот нет, не спустили клеть. К ветхой лестничке на галерее — и к той не пустили. Что, опять под замок? Да на каих основаниях?!
Гад Мак-Кру говорит:
— Не ерепенься, ушлёпок! — Это он, недоносок, тебе говорит! Тебе!!!
Ты не лезешь в бутылку, но лишь потому, что ты безоружен, а вонючие «несвидетели» щеголяют любым огнестрелом, включая и бластеры. Но ты сможешь потом угостить их напалмом, так ты им и говоришь.
Поумнее бы было заранее не говорить, а потом сразу делать, но Перейра заметил уже, что выходит такой эффект: когда рядом с тобой продолжает висеть хрень в мешочке, тебя просто несёт, и ты можешь болтать, что угодно, даже то, чего сам не хотел, а что травишь при этом правду — ну, дело такое.
Да, так можно на многое наговорить. Даже и на такое, что больше и вовсе не выпустят. Ибо ты получаешься типа как на ладони — даже с самым малейшим намерением обхитрить. Остаётся расслабиться и проследовать за решётку, понадеявшись, будто всё-таки не навсегда, будто надо всего-только-навсего выждать-послушать всех остальных свидетелей, остальную заявленную шестёрку, ну а дальше всех всё-таки выпустят, ведь уж тогда-то чего ради держать?..
За Руисом Перейрой следует Олаф. Он с арены болтает такое, чего вряд ли разумно сказать, он, скорее всего, не хотел, он ведь кто, он водила Бенито Родригеса, так какой же резон хоть бы в чём-то Бенито сдавать? Но Перейре-то ясно, дело в той хрени, хрени в мешочке, что там в центре арены висит на крюке, на цепочке. С этой штукой ты можешь пытаться сопротивляться, да только что толку, ты хоти — не хоти, но и этак, и так им наврёшь хоть с три короба правды. И одно лишь тебе утешение: в том, что скажешь, не будет и вежливости. Пусть, подавятся, гады, путь правду свою прожуют!..
Кстати, Олафом Годвин с Мак-Кру не особо довольны. Нет, не правда им поперек горла, наоборот. Слишком мало правдивейших сплетен об Эссенхельде! Мало, твари? Ага! Но придётся смириться. Ведь у вас всё по правде, брехать не позволит хрень...
Ну а третьим идёт зеонский сектант, больной на всю голову. И от этого ждали какой-то особой фигни. А сектант — он дурак, он совсем ничего не знает, а за правду считает очевидную глупость, а напраслину он бы возвёл, да мешает хрень... Вот умора: и врать нельзя, и не врать не можно. Что остаётся бедняге Бартоломею? Только одно, предлагать по дешёвке томосы. Ну, бумажки такие на всяку сектанскую власть.
А потом — Барри Смит. Он охранник из Ближней шахты, а какое-то время пробыл здесь и шефом охраны — посидел на том самом посту, на котором сейчас Мендоса. Ну так вот, когда Барри свидетельствует, он Мендосу того наверху просто нюхом чует. И такое ему говорит — кучу правды без грамма вежливости — что Мендосе бы впору из бластера застрелиться. Ну а что вы хотели, ребята, включён индикатор! Вы же сами нарвались на жёсткий такой разговор...
Пятым в очереди свидетельствует учёный. Каспар Шлик из Дармоедовой Башни. И не много-то видел, и не много-то знает, но без учёного как? Надо ж типа всегда подвести научную базу. Ну, под то, что виновен ксенозоолог, или как его там по основной специальности. Потому что по имени — долго запоминать, четырежды долго.
И такое подметил Перейра: только сунулся выступать этот скучный профессор — так немедленно чуть приподняли мешочек с хренью. Не совсем высоко, но гораздо повыше, чем висело при Руисе, Олафе, Бартоломее и Барри. Нет, понятно зачем, ведь профессор — он, типа, важнее. Получается, раз ты важней, то немножечко можно приврать? Ну, по крайней-то мере на двадцать дурных сантиметров.
И ещё: лишь профессор своё сказал, за ним тут же спустили клеть и подняли со дна арены до зрительской галереи. Вот такое — совсем уж обидно. Получается, и среди вас семерых, поражённых в правах, есть свидетели просто, а есть и особый Свидетель. И к тому, кто с большой буквы «С», отношение вовсе другое, чем к таким, у которых все буквы маленькие. Ну а им, терпеливцам, остаётся только смириться.
Да, смириться. Даже с тем, что вас было семь, а осталось шесть. Даже с ленью дослушивать невнятного рудокопа и жлобоватого Энди-свалившегося-с-луны. Что за луны? Ясное дело, с Плюмбума.
...Вот, свидетели все отчитались. Теперь по домам? Ха, Перейра предупреждал! Фиг отпустят кого, кроме старого гада Шлика!
Объявляют теперь, что придётся ещё подождать. Ну, вот этого. Эссенхельда-подозреваемого.
И по-новой опять? Ага. И опять, и по-новой.
5
Не сказать, что приезд Эссенхельда сразу внёс хоть какое-нибудь оживление. Нет уж, этот театр не исправишь никем и никак.
Поздравляю, счастливцы, теперь-то вас снова семь! И теперь среди вас — настоящий подозреваемый!.. Ну а прочим-то что с того, что он вновь среди них? Всех бы напалмом, всех бы вас, суки, напалмом!
А началось с Эссенхельдом всё, в общем-то, как обычно. Хрень на цепочке спустили пониже, чтоб он не соврал. Ну и давай его спрашивать, как мол, тебя зовут. Это Годвин такой из них умный, его гениальный почерк.
А Эссенхельд: а меня не зовут, я и так прихожу. Ну, короче, что-то такое. Тут и Годвин, и все остальные на галерее, озаботились: надо же, трудный вопрос — как зовут Эссенхельда?!
Это было смешно. Это было бы, может быть, даже ещё смешней, но Перейра тогда утомился и слушал вполуха.
А потом туповатый Годвин начинает вдобавок играться с длиной цепочки. Как поднять-опустить эту сучью правдивую хрень?
И решение: тю, мы придурки, мы не знаем, кто ты такой. Но и ты не умнее нас: ты тоже себя не знаешь. Потому все четыре фамилии нам, придуркам, придётся теперь заучить наизусть. И да здравствует наше придурочное дознание.
— Ну теперь-то, собаки, пойдём уже по домам?! — не надеялся вовсе, зато в голос ржал Перейра.
А вонючий шотландец Мак-Кру что-то лестное взад отвечал.
Нет, Перейре понятно: сейчас разойтись, это будет уж больно по-доброму. А добром всё это не кончится, тут уж к провидцу-Гаррису не ходи. А отсюда и вывод: закончится не сейчас, а только тогда. Когда всем поплохеет, так вот уж и сразу.
6
Руис Перейра почти засыпал, но его растолкали.
Что, опять выступать? Оказалось, да.
Следствие с Эссенхельдом зашло в тупик. В очередной, после первого, где согласилось забить даже на имя подозреваемого.
И вот теперь, в тупике, предстояла им очная ставка. Им втроём: Эссенхельду, Перейре и Призме. (Призма — та самая хрень, что висела в мешочке, но ведь не станут писать в протоколе дознания: «хрень»!).
— Повторяю вопрос, — промолвил с небес очень крепко усиленный техникой голос Годвина. — Каковы были обстоятельства достопамятной встречи с подозреваемым на мосту?!
— Ладно-ладно, отвечу ещё раз. Зачем так кричать? — И Перейра действительно всё повторил слово в слово.
Мол, ну да, был период, когда ожидались зомби. Почему ожидались? Так ходят же, как по часам. Раз в неделю приходят всенепременно. Потому-то и пост огнемётчиков был на мосту поставлен. В незапамятные, так сказать, времена. Потому и поставили пост на мосту, чтобы встречать зомбяков не под самыми стенами Бабилона, а ещё на подходе. Да, другими дорогами к Новому Бабилону зомби не ходят; ходят где-то в неделю раз, и всегда через мост. Да, обычно не чаще, не реже: раз в неделю — самое то. Если как-то задержатся, даже бывает тревожно. Вот стоишь на мосту, ожидаешь, и думаешь: отчего не идут? Может, что-то случилось?
— Тот же вопрос повторяю подозреваемому! — Годвин вопрос повторил, Эссенхельд ответил. В общем-то, всё, как и было: шёл, никого не трогал; зомбяка за собой не видал, пока он не явился; понаблюдал за сожжением, дальше пошёл. Призма на каждый ответ реагировала спокойно.
— Ладно. — Годвин вздохнул. — А второй свой вопрос я задам сначала подозреваемому. Не удивительно ли было явиться к мосту перед Бабилоном незадолго до появлением зомбяка?
— Да, удивительно, — подтвердил Эссенхельд. — Я и не знал, что такие на Эр-Мангали бывают.
— А не ты ли, случайно, перед тем превратил его в зомби? — быстро спросил следак.
— Нет, не я, — спокойно ответил парень.
Призма позволила. Хрень на крюке смолчала.
7
— Повторяю второй вопрос, — продолжал Годвин очную ставку. Почему-то ему постоянно хотелось их якобы «повторять» вместо того, чтобы прямо и честно «по-новому формулировать». — Правда ли то, что подозреваемый в этот день проходил через мост не один, а, так сказать, «с зомбяком на хвосте»?
— Правда, — пожал плечами Перейра. — Только, во-первых, мне странно немного, что мы тут всерьёз обсуждаем хвост человека, а ваша хрень на цепи пропускает, не реагирует — может, она испортилась? А во-вторых, я бы лучше сказал по-другому. Это в тот день не живой приходил с зомбяком, а зомбяк к живому пристроился...
Годвин поспешил перебить:
— Не вижу особой разницы.
— Разница та, дурачок, — сообщил Перейра, — что живой до моста мог дойти, но ведь мог бы и не дойти, а зомбяк в этот день дотащился бы обязательно.
— Вот уж не факт! — возразил ему Годвин. — Ожидать зомбяков к определённому времени — это суеверие! — «Дурачка» же он проглотил, не поморщившись — приписал его действию своей ненаглядной «Призмы».
А вот Перейра в ответ не спустил покровительственного тона:
— Никакое не суеверие! Ты бы, коп, не спешил с оценками, а сдружился бы сам с огнемётом, постоял бы с моё на мосту перед Бабилоном, а тогда бы и понял: предсказывать тех зомбяков — плёвое дело. Я ж говорю: появляются еженедельно...
Годвин снова посмел возразить:
— Наша статистика появления зомби близ Нового Бабилона не подтверждает равномерной еженедельности. За последние годы мы наблюдаем стабильный прирост зомбослучаев где-то примерно в два и восемь десятых раза...
Руис его перебил:
— Да какая статистика! Цифирки с потолка!
— Не с потолка! — обиделся следователь.
А пока они спорили между собой, Эссенхельд (он стоял в двух шагах от Перейры) оглушительно рассмеялся.
— Эй, в чём дело? — проворчал недовольный Годвин.
— Глупо спорить с доводами человека, отвечающего под Призмой.
Получилось, что Эссенхельд поддержал Перейру, ну а Годвина не поддержал. Но, с другой стороны, кто таков Эссенхельд: жалкий подозреваемый. Неужели Перейра нуждается в его защите?
И сказал ему так:
— Ты бы, юнец, помолчал. Не твоего ума дело.
8
А юнец-то был прав. Хрень в мешке — ведь она же критерий. Вот Перейра сказал, что зомбячие посещения Бабилона происходят в неделю раз, и никакая же Призма его не поправила. Ну а Годвин? Он что-то другое болтал про статистику появления зомбяков — но ведь был далеко от Призмы, значит, мог и соврать. Да и слова его были какие-то слабые... О «приросте количества случаев появления на планете очагов расширяющейся зомбификации колонистов...» — тут и без всякой индикаторной хрени в мешке сам легко догадаешься, что враньё.
— Годвин, слышь! — закричал ему Руис. — Ну, давай счас поспорим, что ты врёшь, а вот я не вру. Ну-ка, слезай с галереи — и попробуй-ка повторить здесь, под этой штуковиной, все свои цифры. Ты свои повтори, а я повторю свои. Там и станет заметно, с кем согласится Призма!
Годвин пару секунд помолчал. Ха! Проняло мерзавца.Но потом стал петлять, напирая на то, что свидетель не он.
— Да плевать! — ему Руис в ответ. — Я по-твоему, что, свидетельствовать родился? Видишь, справился. Может, тебе слабо?
— Попрошу, — Годвин чуть ли не взвизгнул от ужаса перед своей же Призмой, — попрошу не препятствовать следствию. — Мы должны соблюдать регламент очной ставки между свидетелем и подозреваемым. Подвергать испытанию следователя в это время запрещено. Это так, господа? — Он обернулся к начальникам, что сидели вокруг, в галерее.
Тут же в помощь ему раздалось несколько возмущённых голосов. Но ни один не от Флореса. Все от начальства пожиже.
Рабен:
— Что этот наглый Перейра себе позволяет!
Флетчер:
— Годвин, тебя провоцируют. Делай, что должен, и не обращай внимания!
Мендоса:
— Этот парень и впрямь командир огнемётчиков? Я такого давно бы уже разжаловал. Ни малейшего понимания субординации!
И тогда Перейра воскликнул, беря в свидетели Призму:
— Флорес, слушай! Скажу тебе чистую правду: при артефакте скажу: пусть попробуют опровергнуть... Ну так вот, погляди-ка вокруг себя! Кто тебя окружил на высокой твоей галерее? Думаешь, люди? Так нет: там собрались одни шакалы! Посмотри, как они всей толпой на меня накинулись! И на кого: на того человека, что сохраняет от зомбяков твой Бабилон! И, между прочим, еженедельно хранит, как бы твои шакалы не подсчитали...
Дальше Флетчер, Мендоса и Рабен закричали все скопом, перебивая друг друга. Было весело слышать их крики, не особенно членораздельные. Точно, шакалы, Призма не даст соврать.
Годвин пытался восстановить порядок, да где ему! Только пустил петуха, перепуганный выкормыш Флетчера. Ха! Тот, кто голос сорвал, тот очень уж много врал! Пусть спускается, всё повторит при Призме, лживый облезлый скунс! А орать в усилитель дурацким фальцетом — не надо!
Прибежал и Мак-Кру, попытался орать прямо в ухо. Брызгал при этом липкой противной слюной. Как итог, получил от Перейры в сизый пропитый нос. Да уж, кому-то не повезло из парочки скунсов-следователей. Вот что, ребята: не попадайтесь Перейре. Руис Перейра с правдой и с Призмой дружит, а вот дружит ли кто-то из вас? Неужели нет?
Ясное дело, Перейре-то тоже досталось. Трое из шахтной охраны скрутили, прижали к полу. Нет, всё понятно: разбил нос Мак-Кру, значит, был-таки сильно не прав. Он же следователь, при исполнении, всё такое. Но и наглец же, которому нос нельзя не расквасить!