(прямо сейчас про сейчас; наблюдает и рассуждает Вольфганг Рабен, заместитель начальника колонии, Ближняя шахта)

1

Что тут надо сказать? Годвин с Мак-Кру, ясное дело, не подвели. Как-никак, оба высокие профессионалы допросного дела. Филигранная точность, с которой ими были поставлены вопросы, выше всяких похвал. Вот результат — это статья особая, он почему-то не радовал.

И не скажешь, что Годвин с Мак-Кру не отработали на результат. Всё выполняли точно по плану, не отступив ни на йоту от тех условий, что поставлены были добровольными участниками допроса. Так, у профессора Каспара Шлика из Башни Учёных не спросили совсем ничего сверх условленного заранее. А условия Башни были жёсткими, очень жёсткими. Там ведь собрались учёные, а они точно не любят держать отчёт ни пред какими Призмами.

Поработать на результат — вроде бы, то и значит: правильно организовать процесс. Ну так вот, организовано было всё безукоризненно. Призма висела в мешке в точности там, где надлежала висеть; в том, что в мешке находилась она — ни малейших сомнений, так как мешок аж просвечивался изнутри от горящих энергиями древних письмён, нанесённых на все её грани.

Зрители действа (Флорес, Рабен, великий магистр Бек, Стэнтон, Мендоса, Флетчер и разная шушера) находились на галерее, расположившись гораздо повыше Призмы; вместе с ними как раз находился и Годвин, который и вёл допрос. Что до Мак-Кру, так последний как раз находился внизу, где готовил к процессу допроса всех семерых свидетелей.

И неплохо готовил, надо отдать ему должное. Все, кроме братца зеонского Бартоломея, поклялись не чинить сопротивления следствию, посему и давали свои показания без наручников на запястьях. Даже Олаф, хоть он не надёжнее флюгера на грозовой планете Кассандра в период бурь; даже хмурый сторонничек Стэнтона — Барри Смит. Оба думали, верно, что правду сказать их никто не заставит, а под Призмой — сказали, как миленькие, ну а там уже что? Там уж сопротивляться поздно.

Что касаемо, скажем, Перейры, Моралеса, Трасса, так уж с ними каких-либо трудностей даже не предполагалось, всё-таки люди маленькие, служат силе, особых идей не имеют. Мудрый профессор Шлик — тот, конечно, своим присутствием сообщал всему сброду свидетелей некий аспект благородства, с ним, поэтому, было особенно важно толковать с идеальною вежливостью — что и выполнил Годвин со всем полицейским тактом.

Одного лишь Бартоломея пришлось приводить в наручниках, приволакивать к Призме силком, да ещё и за локти держать, дабы не убегал из зоны её правдивости (что поделаешь, прямо в момент, когда он давал показания, негодяй без малейшего уважения к следствию, постоянно вострил лыжи). Но такой единичный случай — это «перчинка». Ну а кроме того, что с них взять, с зеонских «свидетелей». Эти парни давно уже в полной неадекватке, они мысленно видят тот холм, которого нет. Очевидный контраст к здравомыслию Бабилона...

И, казалось бы, все на местах, все точно там, где и надо. Все свидетели — низко и близко к Призме, зрители — выше и дальше, Призма с охотой влияет на всех, кто попался, всех вынуждает выбалтывать чистую правду. Что до Годвина и Мак-Кру, то и эти на месте — как говорится, с рукой на пульсе. Тут бы и радоваться, раз всё идёт, как надо...

Но разве Рабену надо вот именно так?

Что за дурацкая несообразность с этими именами!

Из-за неё у кого-то — да у того же Флореса! — может возникнуть превратное впечатление, будто свидетели говорят про каких-нибудь разных людей!

2

На середине процесса допроса свидетелей Диас приехал из Нового Бабилона и, доложившись, изрядно «обрадовал»:

— Все говорят, что Бенито уехал в Свободный Содом.

— На самокате? — Рабен плеснул иронии.

— На вездеходе. С Брандтом.

Этот слегка полоумный водитель часто с Родригесом ездил заместо Олафа. А подбирать к нему ключ — вроде, можно, да смысла нет. Слишком уж этот Брандт не в себе, в каждый момент даже сам не знает, что выкинет.

— Что же Родригесу делать в дурацком Содоме, если Призма у нас?

— Вот не знаю, — Диас пожал плечами. — Может, попробует обойтись.

— Будет пытаться добиться правды от Хойла? — Рабен присвистнул с самым насмешливым видом, на какой был способен. Ещё с раннего детства, когда с чувством юмора у него было не всё в порядке, он в совершенстве освоил искусство имитации смеха. После оно очень часто его выручало; он с успехом насмешничал, чтобы что-нибудь обесценить.

— И от доктора Хойла можно добиться правды, — сказал на то Диас, — главное, к этому правильно подойти. — Как будет правильно, он намекнул, хрустнув костяшками.

— Ладно, не важно, — Рабен мотнул головой, — пускай попытается. Мне интересно другое: где наш подозреваемый?

— Подозреваю, — Диас ответил в тон, — что он вполне бы мог тоже мотнуться в Содом — вместе с Бенито и Брандтом. Это в его положении, вроде, умнее всего.

— Что умней, а что нет, не тебе решать, — процедил с досадою Рабен. — Доложи, как на самом деле!

— Поточнее Маданес доложит, — беспечно откликнулся Диас.

Трудно сдержаться, когда так наглеют телохранители.

К счастью, Маданес спустя полчаса доложил, что человек, интересующий Рабена, как ни в чём ни бывало, вернулся к себе в Башню Учёных и прошествовал в библиотеку, где читает уже рукописный такой фолиант, где в названии, вроде бы, что-то про ярость.

— ...что-то про ярость, — с удовольствием повторил Рабен. — А вот Диас, придурок, говорил мне: умнее всего!..

3

Стоило лишь обнаружить подозреваемого, там уже дело техники: скрутить и доставить. Как-то даже обыденно, как-то немного скучно.

Что ж, господин Ризенмахер (Эссенхельд, Гильденстерн, Кухенрейн), вам придётся теперь отвечать по всей строгости Призмы.

Ну а что же ты думал? Ответишь. Теперь ответишь.

Да. Погоди, вот закончится перерыв...

4

Что ж, наконец-то и он, долгожданный второй акт допроса.

Там, внизу, с Ризенмахера сняли браслеты, и вытолкнули под Призму, на середину круглой площадки нижнего дна Северо-западного ствола.

Годвин сурово сказал в усилитель голоса:

— Назови своё имя!

Рабен ждал: «Ризенмахер». И Мендоса, и Бек, и Шлик. Все, кто в тот день «Эссенхельда» допрашивали.

Но заносчивый подозреваемый ответил иное:

— Я безымянен. Никакого имени нет.

Что? Как подобное допустила Призма Правдивости?

Рабену вдруг показалось, что он перестал понимать что бы то ни было. Ни того, как такое возможно, ни того, зачем это надо Бьорну.

Ну ведь в самом-то деле, если, к примеру, ты знаешь, как надуть этот ксеноартефакт, то зачем же этим фрондировать?.. Потихоньку назвался любым из имён, какое понравится (Эссенхельдом, так Эссенхельдом, Кухенрейном — так не вопрос), а кругом все поверят и не придерутся... Так ведь нет! Издеваться над всеми вздумал?

Где-то там, за колоннами, в самом центральном из секторов галереи, главный Флорес колонии задал вопрос великому магистру Беку:

— Что происходит, магистр?

Тот отвечал:

— Кажется, действие Призмы нейтрализовано. Это поможет ему отвечать неправдиво.

Флорес на то отозвался единственным словом: «зря».

Вот как много вокруг успевают сказать и подумать, когда следователь при допросе вешает долгие паузы! Вот как мно...

— Что ты имеешь в виду, «безымянный герой»? — Годвин спросил с насмешкой, за которой, похоже, и у него проскользнула паника. — Может, то, что способен обманывать нашу Призму? — И опять совершил ошибку, за которую вмиг ухватился его собеседник.

— Вашу Призму? — с упором на слово «вашу» переспросил молодой Ризенмахер. — А уж я-то всё думал, кто её спёр у Бенито! Оказалось, парочка следователей...

— Перестань-ка паясничать! — Эти слова не возымели действия.

— Призму надо вернуть! — объявил Ризенмахер. — И наказать всех виновных в краже!.. — Как он при этом сверкнул взглядом на следователя! Нет, поглядите-ка только, каков наглец!

С галереи, откуда смотрел на арену Рабен, толком не было видно подробностей выражения глаз, но ему показалось, что в этих бесстыжих глазах промелькнула чисто родригесовская издевка. Ишь, у Бенито подоспел уже ученик... Хорошо, хоть он сам не явился, а умотал к Содому.

— Осторожнее с обвинениями! — зашипел на нахала Годвин. — Ты, по-моему, в курсе кое-каких бабилонских законов...

Н-да, негодяй отыграл при самом начале допроса несколько важных очков, но зато раздразнил благодушного ранее следователя. Ха, пусть попробует не реагировать на угрозы!

Ризенмахер осёкся, одумался, но замолчал ненадолго, так что медленный Годвин так и не смог перехватить инициативу.

Н-да. Опять обошла молодёжь:

— Обвинять голословно? Нет, я не стану такого делать! К счастью, Призма нашлась, — Сказано было с таким воодушевлением, словно сам Ризенмахер её и нашёл. Ох уж комедиант! — Это, к слову сказать, приговор для кое-кого из присутствующих. Для кого-то, кто стибрил этот предмет у Бенито Родригеса.

Ничего себе! Что это было: угроза в ответ?

Не успел он всё это сказать, как Рабен услышал приглушённый шёпот у себя за спиной, из уголка галереи. Обернувшись, увидел Приста, что забился в тот угол, сощурившись и дрожа — в состоянии тихой паники.

Там, в уголке Прист молился счастливому богу:

— О Маммона-Маммона! Научи нас есть, любить и молиться! Приготовь нам еду, инструменты любви, инструменты молитвы! Дай нам силы всё съесть, налюбиться и снова молиться! — Глупый, трусливый текст.

Да уж, припомнилось Рабену, с Пристом-то ясно всё. Он оказался адептом особенно модного в пару последних веков культа Маммоны. Что, между прочим, весьма облегчило вербовку: восемь минут разговора, и Прист с потрохами наш... Только много ли весят все его потроха, когда он этак вот вспоминает о близком гневе Родригеса?

— О Маммона-Маммона! Скажи этой гадкой Призме: это не я, это один Ортега...

Походило, однако, на то, что велеть этой Призме на что-то закрыть глаза... мог один Ризенмахер.

5

В самом начале допроса подозреваемого — скомканном по причине неспособности Призмы заставить мерзавца себя назвать — Рабен, при виде множества промахов Годвина, еле сдерживал свой темперамент, чтобы не вмешаться. Подмывало конкретно, как говорят в таких случаях. Главным образом из-за чего: из-за потери Годвином инициативы, чем не замедлил воспользоваться этот юный выскочка.

К счастью, Рабен смирил своё искушение. Просто помнил, что главенство Годвина в следственном деле следует Годвину самому и восстановить, ну а ты, даже если поставишь на место мерзавца, ничего не добьёшься хотя бы уже потому, что подтвердишь, закрепишь в своём действии неспособность следствия себя защитить. Это Рабену нужно? Нет, Рабену нужно не это. Ведь вложился он в то, чтоб объехать команду Родригеса чисто законным путём...

Да, подлец Ризенмахер продолжает внизу паясничать, он смущает нетвёрдый в маммоне народ, но наехать на Годвина — это ему непременно аукнется, и уж следствие слово своё — ещё ой, как скажет!

— Эй, Ортега, ты можешь спустить эту штуку пониже? — тихо спросил у подручного Годвин, кивая на Призму в мешке (на большущем крюке на цепи).

Хорошо, что Ортега понимает его с полуслова, тут же взялся крутить ручку лебёдки, стравливая цепь. Он и ранее управлял расстоянием между Призмой и нужным свидетелем: Для профессора Шлика вешал её повыше, ну а для Олафа или для Барри Смита — располагал чуть не над самым темечком. Рабен полностью одобрял этот гибкий подход: ведь не все же свидетели равно благонадёжны, кое-кто, если призмой не пригрозить, не промолвит и слова правды.

Годвин дождался, когда Ортега всё выполнит, и загремел в усилитель:

— А теперь повтори-ка, попробуй, что ты болтал только что о своём настоящем имени!!! — Это был сильный момент, впечатляющий.

Но Ризенмахер смазал его бесстыжим своим ответом:

— Я безымянный. — И всё. Что на это сказать?

Годвин, однако, нашёлся:

— Ладно, ты безымянный. Но не станешь же ты отрицать, что представлялся на Эр-Мангали именами Майк Эссенхельд, Кай Гильденстерн, Бьорн Ризенмахер и Клаус Кухенрейн?

Тут «безымянный» с явным страданием передёрнулся (действует Призма, действует!) и произнёс:

— Нет, отрицать не стану.

Вот и прекрасно. С этого и следовало начинать.

6

Приободрившийся Годвин продиктовал Ортеге запись для протокола:

— Подозреваемый отказался назваться, но признался в использовании каждого из предъявленных нами имён.

Прозвучало достаточно грозно. Зрители мигом почуяли: дело пошло по-другому. Прист-идиот перестал паниковать и молиться. За колоннадой козырного яруса Флорес спросил у Бека:

— Призма теперь заработала? Но почему?

— Годвин убрал нейтрализующий фактор.

Трудно назвать этот ответ не уклончивым. Вот и Флореса он не удовлетворил:

— То есть? Что он такое убрал? И как это получилось?

— Это зависит... — учёный вздохнул, — от типа нейтрализации правды.

— Например? — Флорес всё-таки не отставал. Рабен почувствовал облегчение от того, что начальник опрашивает не его, а кого-то другого. А была ведь мыслишка усесться на лучшее место, по другую руку от Флореса!

— Например, юный Ризенмахер мог бы знать о себе какую-нибудь подробность. Скажем, ту, что воспитан в приёмной семье, где его пожелали переназвать, а не разыскивать настоящее имя. Или он потерял всю свою личную память ещё перед тем, как был сослан на Эр-Мангали. Или всем сердцем уверовал, что человек не имеет имени, кем бы и как бы он ни был при этом назван...

Ай, хорошо, что все эти дурацкие тягомудрости приводить довелось не Рабену, а совсем другому «эксперту».

Что до Рабена, так он вместе с Флоресом объяснения Бека послушал — и, наконец, успокоился. В самом деле, ну раз обнаружилось так много версий повседневных причин нейтрализации Призмы, то уже не придётся поверить в причины и вовсе чудесные.

— Продолжаем, — провозгласил Годвин, проследив с педантичной тщательностью за всеми теми словами, каковые Луис Ортега внёс в протокол. — Я надеюсь, вопрос с именами «безымянного» подозреваемого мы закрыли с достаточной убедительностью? — Перед тем, как продолжить, следователь повернулся к Флоресу, ожидая его кивка.

Но «безымянный герой» снова воспользовался промедлением Годвина, чтобы со всей беспардонностью его перебить:

— Это с какой такой стати «подозреваемого»? В чём это меня вздумали подозревать? Никаких подозрений мне до сих пор не предъявили!

Годвин на то:

— Ничего! Вот сейчас и предъявим.

Ну и начал скорей предъявлять.

7

В речи, зачитанной Годвином с опорой на протокол предыдущего допроса свидетелей, подозрения, высказанные в адрес «безымянного» Ризенмахера, состояли (если подальше убрать полицейское многословие) главным образом в двух, так сказать, «эпизодах».

Первый из них вытекал из показаний Луиса Перейры, командира поста огнемётчиков на мосту близ головного посёлка колонии — Нового Бабилона. Заключался он в том, что субъект, вышеназванный «безымянным», в самый первый из зафиксированных визитов к Новому Бабилону, проходил через мост не один, а, как выразился Перейра, «с зомбяком на хвосте».

(-Ну и что? — Ризенмахер взвился. — Что это доказывает? Зомбяки точно так же могли пристроиться к каждому!

— Ну почему-то, — ответствовал Годвин с издевкой, — в этот день они ловко пристроились только к тебе. И не догнали, не заразили, как часто бывает. А под прикрытием из пешехода живого чуть не взошли на охраняемый мост).

Ну, а второй «эпизод» подтверждался показаниями Барри Смита и профессора Каспара Шлика. Как они утверждали, «безымянный герой» Ризенмахер привлекался к работе следственной экспедиции — здесь же, на Ближней шахте, в качестве эксперта-ксенозоолога, чьё участие в ней обосновывалось главным образом тем, что в съедении ряда похищенных рудокопов безосновательно подозревались шахтные хвандехвары. Как результат, хвандехваров в тот раз (как и во все другие) в Ближней шахте не оказалось, но зато обнаружились зомбяки — как ни странно, опять же в присутствии нашего «безымянного». Каковой, паче чаяния, оказался вполне компетентен в ритуалах зомбификации, хоть имевшееся у него образование ксенозоолога к таковой компетентности не предрасполагала.

(- Ну и что? — возмутился в ответ Ризенмахер. — Что это доказывает? Да, уж так получилось, я дважды встречал этих зомби — у моста и на Ближней шахте, в Особой штольне. Но не я ведь их вызывал!

— Повторяешься, парень, — ухмылялся на это Годвин. — У тебя новых мыслей больше, как видно, нет. Вызывал, или не вызывал — это не наша забота. Мог вызывать — вот что мы точно скажем. Если б знали, что ты вызывал, был бы тогда обвиняемым. Но ведь ты же пока — всего лишь подозреваемый. Разницу, что ль, уловил? Вот и гляди: если ты мог бы вызвать зомби, то мы можем тебя заподозрить. Ну а что? Как свободные в подозрениях следователи).

Дело шло. И Рабену, в целом, нравилось, как оно шло.