12 ноября 2-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Окрестности Большого Дома, река Гаронна.

Временный командир фрегата «Медуза» бывший старший лейтенант итальянского королевского флота Раймондо Дамиано.

Вид фрегата со спущенными парусами, стоящего на якоре на предписанном ему месте, вызывает у меня чувство законной гордости. Мы сделали все возможное и невозможное, дошли до цели, невзирая ни на какие препятствия. «Кораджосо» (Отважный) швартуется у «Медузы» по левому борту – и синьор Сергий, ловко, как заправский моряк, поднимается по шторм-трапу к нам на палубу. И ведь не скажешь, что по основной своей профессии этот человек мирный учитель труда и истории.

– Хорошо сделано, синьор Раймондо! – громко говорит он, пожимая мне руку. – Поздравляю вас с постоянным статусом. Теперь вы командир этого корабля, капитан Дамиано. Первая ваша задача после окончания разгрузки – провести подготовку к зимнему хранению. Кампанию этого года можно считать оконченной. Комплектование постоянного экипажа и подготовку к дальним походам мы откладываем на весну. А сейчас всем спасибо.

После этих слов, которые мне перевел молодой синьор Алессандро, моя временная команда – темные и светлые синьоры и синьориты – разразились радостными криками, а я вспомнил, как все начиналось…

Вышли мы в поход на маленьком кораблике, заполненном людьми как бочка соленой сельдью. Грузовой трюм выполнял роль временной каюты, в которой мои временные матроски были набиты битком, и еще двенадцать человек, включая штатный экипаж, размещались на баке, в помещении, которое одновременно было камбузом, кают-кампанией и кубриком для экипажа. Для таких маленьких корабликов по-иному никак. Еще много места в трюме занимали дрова, необходимые для работы газогенератора, питающего двигатель светильным газом. Этот же газогенератор был источником тепла, позволяющим людям не замерзнуть, и в то же время он мог стать причиной беды, ибо стоит нарушиться герметичности газовых труб – и все те, кого мы перевозим в трюме, уснут и больше не проснутся. Именно поэтому синьор Сергий не любит перевозить в трюме людей. Очень опасно. Но на этот раз все обошлось.

Временная команда составила всего сорок матросок, из которых только половина принадлежала к темной разновидности аборигенок. Остальные, как оказалось, находились на разной стадии беременности, так что синьора Марина запретила им участвовать в этом предприятии. Эти темные, которых тут еще называют полуафриканками или дочерями Тюленя, за исключением цвета кожи, мало чем напоминают негритянок нашего времени. Лица у них вполне европейского облика с небольшими прямыми носами, а волосы хоть и имеют цвет воронова крыла, но довольно длинные и вьются крупными кольцами. Синьор Сергий говорит, что эти женщины происходят из народа потомственных охотников за морским зверем и птицей, которые на своих лодках из шкуры тюленей в поисках добычи вдоль и поперек исплавали Средиземное море, начисто истребив многие исчезнувшие к нашему времени виды.

Недостающую же часть команды набирали просто. Синьор Андреа собрал синьор и синьорит, принадлежащих к так называемому клану Волка, и спросил, кто из них любил в детстве лазать на деревья. Таковых набралось чуть больше тридцати человек. Их испытали качелями на устойчивость к качке, а тех, кто перенес эту процедуру, не теряя разумения, дополнительно осмотрела синьора Марина, дав свое одобрение. Еще мы взяли с собой четырех крепких мускулистых женщин, которых синьор Сергий назвал вымершей к нашему времени разновидностью людей хомо неандерталензис. Эти особи очень сильны, и потребуются, когда нужно будет крутить кабестан или тянуть канаты, поднимая на место рею. На мачты их посылать бессмысленно, ибо они очень тяжелые и неуклюжие, но я думаю, что им и на палубе вполне хватит работы. Каждая такая синьора по силе запросто заменит пару матросов-мужчин. А еще они обладают какой-то необъяснимой первобытно-животной женской привлекательностью, хотя и не выделяются какой-то особой красотой. Это какая-то химия, которая кружит мужчинам голову и сводит с ума.

Мы, итальянцы, люди простые и легко идем на контакт, и, как бы ни плевался в Риме желчью Муссолини, в колониях (Ливии и Эфиопии), очень многие наши солдаты, и даже офицеры, с легкостью заводили контакты с местными жительницами. Я с самого начала не понимал его истошных криков по поводу подрыва будущего итальянской нации, ибо еще ни один итальянский мужчина от таких связей не забеременел. Попав сюда, я довольно быстро перестал обращать внимание на цвет кожи темных аборигенок, а синьоры-неандерталки попались мне на глаза только тогда, когда их отобрали в команду «Медузы».

Путь от нашего поселения до устья реки Адур занял почти сутки, и почти все это время, за исключением темноты, я простоял на палубе рядом с синьором Сергием. Ведь я же все-таки моряк – и свист ветра, дождевая морось в лицо и брызги соленой воды, летящие с гребней волн, были для меня лучшей наградой за участие в этом авантюрном предприятии. В таких условиях субмарина ныряла бы под волну, оставляя на поверхности одну рубку, а тяжелый крейсер разваливал бы воду подобно гигантскому плугу. А легкий кораблик синьора Сергия непринужденно взлетал на гребень, а потом скатывался вниз как с деткой горки. Вот так почти весь переход – вверх и вниз, вверх и вниз.

Если посмотреть на левый борт, то можно было увидеть, как эти исполинские волны, разогнавшиеся на просторах Атлантического океана, сначала увенчиваются шапкой белой пены, а потом, вздымаясь вверх подобно атакующим кобрам, обрушиваются на отлогий песчаный берег. Так было в те времена, когда никакого человека не было еще и в помине, и так будет, когда все мы исчезнем с лица этой планеты. Молодой синьор Алессандро – надо сказать, человек сугубо сухопутный – несколько занедужил от морской болезни, поэтому мы с синьором Сергием почти не разговаривали.

Ночь я провел в жарко натопленной офицерской каюте, а утром все изменилось. Океанская волна перешла в крупную зыбь, а впереди, на горизонте, сквозь дождевую морось обозначились Пиренеи. Берег был уже гораздо ближе, чем тогда, когда я уходил спать, и я понял, что мы почти прибыли, и что синьор Сергий ищет устье реки Адур, прикрытое длинным наносным островом. Времени ему для этого понадобилось совсем немного, ибо в нагромождении мелей, покрытых сверху перебаламученной водой, синьор Сергий ориентировался с помощью рыболовного асдика. Я с удивлением узнал, что там, у него на родине, в двадцать первом веке, компактную гражданскую версию устройства, при помощи которого британцы ловили наши субмарины, может приобрести любой желающий. Во-первых – этот прибор видит косяки рыбы на глубине, во-вторых – очень четко замеряет глубину и позволяет не сесть на мель вот в таких сложных условиях. Дальше было уже проще. Никаких особых волн на реке шириной всего двести метров быть не могло, и поэтому даже молодой синьор Алессандро выбрался на палубу подышать свежим воздухом.

А потом мы увидели мачты фрегата. Он по-прежнему стоял на том месте, где его оставил синьор Сергий, но у меня имелось сомнение, что мы сможем вывести этот корабль на глубокую воду. Издали невозможно было понять, насколько хорошо он сохранился, но, взяв бинокль, я убедился, что паруса собраны на реях и закреплены рифами; если бы они были убраны в трюм, то поднять их обратно на мачты с моей малочисленной и необученной командой представляло бы неразрешимую проблему. Чем больше мы приближались, тем лучше было видно, что корабль стоит на ровном киле, а его корпус не имеет каких-нибудь видимых повреждений. Он явно не бывал в бою, и все его злоключения были вызваны только Божьей Волей, которой было угодно перебросить его оттуда сюда. Когда мы подошли почти вплотную, синьор Сергий указал мне на какую-то палку, торчащую из воды, и сказал, что когда отплывал, то воткнул ее точно в береговую линию, а сейчас там воды по колено. Осенние дожди, мелко сеясь с небес, вот уже пару недель наполняют водой реки, и должны облегчить нам задачу снять этот корабль с мели.

Когда «Кораджосо» причалил рядом с фрегатом, мы разделились на две команды. Синьор Сергий и светлые синьоры принялись готовить команде мертвецов погребальный костер, а я, молодой синьор Алессандро и темные синьоры отправились обследовать вверенный нам корабль. Да-да – на Большом Совете, перед отправкой в путь, было принято решение сжечь истлевшие тела матросов офицеров и пассажиров, и падре Бонифаций его благословил. Бросать трупы просто так сочли неправильным, и в то же время рыть для них обычную могилу потребовало бы слишком много усилий. Да и не заслужили этой чести люди, истребившие себя в междоусобной сваре, вместо того, чтобы дать жизнь новому народу. Местом погребения стал недостроенный пакгауз, а источником дров – валяющийся по берегу плавник, которого на местных реках хоть отбавляй, а также остатки недостроенного палисада. При этом одновременно с погребальными работами синьор Сергий собирался пополнить запас дров для газогенератора своего корабля. И вскоре там, внизу завыло устройство, называемое «электрическая цепная пила», перегрызающее древесные стволы на удобные к употреблению чурбаки.

Пока они там занимались этим нужным, но грязным делом, я, синьор Алессандро и темные синьоры поднялись на палубу «Медузы». Для начала следовало проинспектировать корабль, проверить уровень воды в трюме, состояние помп, а также осмотреть бегучий и стоячий такелаж. Пока я лазил в трюм и, вспомнив юность, карабкался по вантам, чтобы проверить состояние парусов и такелажа, темные члены моей команды деловито собирали валяющиеся на палубе истлевшие тела и оттаскивали их к месту огненного погребения. Туда же отправились мумии всех троих пассажиров и капитана. Мир их праху, хоть все они и самоубийцы. Когда очистка корабля от предыдущих владельцев была окончена, а я завершил ревизию фрегата, где-то там, за плотными дождевыми тучами, солнце уже клонилось к закату. Состояние корпуса, такелажа и парусов оказалось даже лучшим, чем я мог надеяться, но начало подготовки к походу лучше было перенести на следующий день, а пока следовало озаботиться ночлегом. Здешняя осень – это хуже итальянской зимы, и спать в такой холод в неотапливаемом помещении было бы не очень уютно.

Единственным помещением на фрегате, имеющим печь, был камбуз. Я осмотрел его и пришел к выводу, что он вполне подходит в качестве временного кубрика. Печь и дымоход исправны, а палуба вокруг печи в противопожарных целях обшита медными листами. Если даже из топки случайно вывалится уголек, то из-за этого не сгорит весь корабль.

Печь растопили, затеплили масляную лампу типа «летучая мышь», из матросского кубрика принесли парусиновые койки-гамаки и подвесили их к специально вбитым в бимсы крюкам – получилось вполне уютно, по крайней мере, для походных условий. Сам я тоже решил заночевать со своей временной командой. Скорее всего, на мое решение повлияло то, что за последний месяц я изрядно набрался у Основателей их демократических замашек, или, возможно, то, что на субмарине офицеры живут той же жизнью, что и нижние чины. И гибнут в пучине одинаково и те и другие. Кроме того, я говорил себе, что в капитанской каюте холодно, через выбитое стекло задувают сквозняки, и вообще, долго находиться в помещении, где пришедший в полное отчаяние человек решил себя убить, не в моих силах. Сначала эту каюту следует отмыть со щелоком во всех местах до блеска, потом падре Бонифаций прочтет там соответствующие молитвы, изгоняя дух самоубийцы – и только тогда это помещение можно использовать по прямому назначению.

Кстати, о духах мертвых. Угнетающая картина разлагающихся тел вызывала во мне мысли о привидениях, которые незримо бродят вокруг этого места… Мистический страх нет-нет да и пробегал вдоль моего позвоночника холодной змейкой – думаю, не один я испытывал подобное. И та мысль, что мы позаботимся и мертвых и отдадим дань их памяти, какими бы они ни были, существенно утешала меня; казалось, сам Господь одобрительно кивает с небес и ласково улыбается, глядя на то, что мы делаем.

Когда сгустились сумерки, синьор Сергий позвал нас на ритуал сожжения тел членов предыдущей команды. Все было вполне благопристойно. Жерди палисада и куски плавника составляли решетку, сложенную в несколько слоев на полу недостроенного пакгауза, поверх них по лестницам через отсутствующую крышу были свалены полуразложившиеся фрагменты мертвых тел, которые удалось собрать, и пришедшие в негодность личные вещи покойных. Трепеща на ветру, горели факелы, отбрасывая на лица живых оранжевые отсветы. Синьор Сергий, как оказалось, при необходимости имел полномочия выполнять обязанности духовного лица, так что он произнес короткую речь-молитву, которую мне перевел молодой синьор Алессандро.

Русский вождь просил Господа снисходительно отнестись к упокоеваемым, потому что они не ведали что творили, были разрознены, слабы духом и не верили в свои силы. Они пришли сюда только для того, чтобы умереть, хотя, будь у них мудрый руководитель, они бы могли достичь многого. Мы скорбим о напрасно потраченных жизнях. Аминь.

Как только синьор Сергий закончил говорить, две его темные жены с факелами в руках подошли к двери пакгауза и подожгли подложенную под дрова растопку. Занявшийся огонь сначала неохотно лизал толстые жерди, и я уже думал, что это предприятие окончится неудачей, но потом пламя поднялось, загудело и дымным ревущим столбом взметнулось к темнеющим небесам, сеющим мелкие капли. Огонь пожирал бренные останки, освобождая души мертвецов и унося их в иную обитель. Мною владело чувство какого-то освобождения и глубокой убежденности, что мы все сделали правильно.

Мы стояли там до тех пор, пока погребальный костер не превратился в груду рдеющих углей, а потом разошлись в молчании и глубоких раздумьях. А ведь мы тоже в похожих условиях под руководством капитано ди корвета Карло Альберто Тепати могли прийти к тому же печальному концу, бесцельно растратить на диком берегу свои ресурсы и бесславно погибнуть… Человек, ставящий свою власть превыше общих интересов, непременно приведет подчиненных ему людей к разорению и гибели. Будь нашим командиром лейтенант Гвидо Белло, все могло бы обернуться иначе, но, к сожалению, бытующие там у нас в будущем порядки не дают таким людям настоящей власти. Думая об этом, я исполнился глубокой благодарности к Создателю, который преподал нам мудрый урок…

Когда все закончилось, и души мертвых покинули это место, улетев в небеса вместе с дымом, мы вернулись к своему временному обиталищу на камбузе «Медузы». А там – тепло и уют, светит лампа, бросают багровые ответы на медный лист почти прогоревшие угли. Шкворчит в котле уже упревшее варево из взятых с собой в дорогу подсоленного свиного мяса, картофеля и овощей, распространяя божественный аромат. И только в этот момент я понимаю, насколько голоден. На свет Божий появляется стопка деревянных походных чашек, которые из просушенной липы точит на токарном станке мастер Валера. Деревянная посуда хороша в походных условиях потому, что она не бьется, как керамическая или стеклянная. А еще, в отличие от металлических, в такие чашки можно накладывать горячее варево и держать их голыми руками, не обжигаясь.

Еда наложена, мы достаем ложки, рассаживаемся на полу вокруг печи и начинаем не спеша ужинать. Для местных сидеть на полу – самое естественное занятие. В эти дикие времена мебель еще не изобретена, и Основатели, говорят, очень долго приучали своих подопечных сидеть на стульях и спать в кровати.

А после ужина приходит время разговоров. Все эти синьоры и синьориты, темные и светлые, прожили среди русских кто год, а кто и более, и теперь они даже между собой разговаривают на языке Основателей. Для них это вопрос престижа: тот, кто не говорит на этом языке, считается в этом обществе неотесанной деревенщиной. Наверное, и мне, раз уж я выхожу в свет из узкого итальянского кружка, подобно лейтенанту Гвидо Белло и некоторым другим, придется посещать занятия для взрослых, которые ведет синьора Ляля, главная жена синьора Сергия. Ведь и в самом деле очень неудобно из-за каждой мелочи звать на помощь молодого синьора Алессандро.

Кстати, о женах. Почти все темные, присутствующие здесь, замужем или уже выбрали себе будущих мужей, а вот светлые из так называемого клана Волка по большей части свободны. Собственно, замужем всего лишь одна из них – это вторая жена молодого синьора Алессандро, по имени Лис, и она тоже находится здесь, и сейчас о чем-то тихо переговаривается со своим супругом. Другие «волчицы» тоже о чем-то шепчутся между собой, при этом поглядывая в мою сторону. Я склоняюсь к молодому синьору Алессандро и по-немецки тихо спрашиваю, а в чем, собственно, дело.

– Понимаете, синьор Раймондо, – ответил тот, – они обсуждают вашу кандидатуру в качестве возможного будущего мужа. Тут так принято – когда претендентки сначала сговариваются между собой, составляя комплот, и только потом подходят к мужчине с предложением руки и сердца, а у того есть право только принять его или отвергнуть. Эти девушки очень разборчивы и их устраивают только статусные высокоранговые женихи – а вы как раз такой. Их смущает только то, что вы пока не владеете русским языком. Очень неудобно иметь мужа, с которым потом придется объясняться через переводчика или на пальцах.

– Вы можете передать им, – говорю я, разглядывая стреляющих в меня глазками красавиц, – что в ближайшее время я постараюсь исправить этот недостаток.

Если бы еще недавно кто-нибудь сказал мне, что я заинтересуюсь дикарками, да еще не в качестве мимолетных постельных подружек (кто из нас, итальянцев, не грешен?), а как потенциальными женами, то я рассмеялся бы этому фантазеру в глаза. Но теперь я придерживаюсь совсем другого мнения. Эти синьориты милы, симпатичны, чистоплотны, а главное, способны родить мне красивых, здоровых и умных детей, чтобы семья Дамиано и в этом мире была многочисленной и влиятельной.

Потом, когда мы все легли спать, оставив только одну дежурную следить за огнем, мне приснился сон, что я, уже старый седоволосый морской волк (ведь даже они иногда умирают в собственной постели), сижу в окружении множества жен, детей, невесток, зятьев и внуков, в большом доме, почти дворце. Я – один из патриархов-прародителей нового народа, пышно расцветшего под этими первозданными небесами.

А утром, наскоро умывшись и позавтракав остатками вечерней трапезы, мы начали подготовку к походу. Первым делом я послал силачек-неандерталок в трюм ручными помпами откачать воду, которая просочилась туда за время долгой стоянки, и после этого ко мне на борт поднялся синьор Сергий, чтобы при посредстве молодого синьора Алессандро обсудить наши дальнейшие действия. Первым делом синьор Сергий сказал, что уровень воды в реке за сутки поднялся еще сантиметров на десять, что увеличило наши шансы снять фрегат с мели. Теперь надо понять, как это сделать. Я предложил вытравить якорные канаты на всю их длину, после чего «Кораджосо» заведет якоря на противоположный берег реки Адур и закрепит за деревья. Потом останется только крутить кабестан и молиться, чтобы прочность якорных канатов оказалась больше, чем сила, удерживающая киль «Медузы» в песчано-илистом речном дне.

Потом мы вместе измерили лотом глубину на месте стоянки фрегата, точно замерили расстояние от палубного настила и килевой балки, и после всех вычислений обнаружили, что «Медуза» сидит на грунте только носом и отчасти средней частью корпуса, а под кормой – не меньше фута глубины. Тогда синьор Сергий предложил изменить центровку фрегата, перекатив все имеющиеся на палубе пушки как можно ближе к корме и разгрузив сидящую на мели носовую часть, а уже потом, как я и предлагал, завести якоря и поработать кабестаном. Каждая пушка должна весить больше тонны, но если на нее наваливаются вдесятером, то она не устоит. Главное, чтобы при этом никому не отдавило ногу маленькими колесиками, посредством которых эти пушки катаются по палубе. Кстати, перед началом этой операции синьор Сергий поскреб одну из пушек кончиком своего ножа, и когда там блеснуло желтым, удовлетворенно хмыкнул. Когда я спросил, с чем связано его удовольствие, он ответил, что бронза – это ценный материал, а вот чугунные орудия он, не задумываясь, приказал бы покидать за борт для облегчения корабля.

На выполнение этих операций у нас ушло времени до полудня. И я тоже принял участие в толкании пушек – а как же иначе, если даже синьор Сергий вместе с членами своей команды наваливается на пушку с криком «A nu davay!». И вот, когда мы выкатили пушки из матросских кубриков, фрегат «вздохнул» и довольно ощутимо осел на корму. Половина дела была сделана. Потом «Кораджосо» на моторе подошел к нам со стороны правого борта, и мы аккуратно опустили к нему на палубу якорь, чтобы он завез его на другой берег реки Адур. С якорем по левому борту проделать это было гораздо сложнее, поскольку полоска воды, отделяющая борт «Медузы» от берега притока, была очень узкой, и даже «Кораджосо», без груза имевший осадку меньше метра, не мог втиснуться в эту щель. Тогда синьор Сергий предложил новый план – тянуть корабль с мели только правым якорем, а чтобы компенсировать разворачивающий момент, зацепить еще один трос за бизань-мачту и выбирать его в сторону противоположного берега притока при помощи рычажной тали, закрепив конец за одно из растущих там деревьев.

Наконец к выполнению этого плана все готово. Синьоры и синьориты моей команды ходят по кругу, медленно вращая кабестан, якорный канат натягивается как струна гитары и звенит от напряжения, синьор Сергий у бизань-мачты мерно двигает рычаг тали. И вот, когда мы уже думаем, что у нас ничего не получится, нос «Медузы» начинает медленно ползти вправо и назад, а за ним так же легко подается корма. Потерявшие опору сходни падают в воду. Несколько ударов сердца – и фрегат, слезший с прибрежной мели, выходит на мутный стрежень притока, где достаточно глубоко, чтобы он не скреб килем по дну. И в этот момент, чтобы нас не раньше времени вынесло в реку Адур, я приказываю прекратить вращать кабестан и одновременно отдать левый якорь. В итоге «Медуза» оказывается на плаву, почти на самом слиянии притока и главной реки, и над водой раздается наш общий торжествующий крик.

Теперь для завершения работ осталось только привести все в порядок: отцепить выполнившую свое предназначение таль, вернуть на место правый якорь и расставить по своим местам пушки – с учетом того, что катить их придется вверх по наклонившейся палубе. Дифферент на корму в плавании нам не нужен. Но главное сделано: корабль на воде, и, как только мы закончим все необходимые работы, отправится в плавание. Остальные задачи – чисто технические, а вот эта была принципиальной. Времени на то, чтобы проделать все, что нужно, у нас ушло ровно до вечера, а потому, я, махнув на все рукой, приказал готовить ужин и отдыхать. Задачи, намеченные на этот день, мы уже выполнили, а начинать что-то новое уже нет времени. В итоге после ужина светлые синьориты из клана Волка отблагодарили меня своими народными танцами под аккомпанемент голосовой речевки и хлопков в ладоши. И все бы ничего, да только танцевали те самые особы, которые положили на меня глаз, и делали они это, скинув свои парки из шкуры оленя и обнажившись по пояс. А еще среди них оказалась одна из силачек-неандерталок. Я в жизни не подозревал, что у женщины могут быть такие фундаментальные полушария, похожие на половинки разрезанного надвое арбуза. Одним словом, вечер прошел очень и очень интересно, и в какой-то мере поучительно. Стоило мне только чуть-чуть выделиться из общей массы, как я тут же стал объектом для брачной охоты.

Весь четвертый день нашего похода был посвящен тренировкам. Я личным примерам показывал своей команде, как подниматься на мачту, ходить по реям, вязать и развязывать морские узлы, и что надо делать в той или иной ситуации. По ходу этих тренировок выяснилось, что у темных и светлых синьорит просто идеальная память, они все запоминали с первого раза. Теперь понятно, как Основатели так быстро могли научить их своему языку. В наше время каждую из них рассматривали бы как уникума и чудо природы, но здесь, где еще нет письменности, люди с идеальной памятью – самое обычное явление, а иначе человечество вовсе утратило бы возможность запоминать и передавать опыт. Попутно я установил, что, поскольку мои временные подчиненные заучивают термины и команды на итальянском языке, то в походе мне даже, возможно, не понадобится переводчик, что очень хорошо, учитывая прискорбную нестойкость молодого синьора Алессандро по отношению к бортовой и килевой качке.

Утром шестого дня похода все было готово к отправлению. План с синьором Сергием мы составили еще с вечера. Господствующие ветра в этой местности сейчас юго-западные, так что спускаться вниз по течению нам придется при курсе относительно ветра от полного до крутого бейдевинда. А крутой бейдевинд для корабля с прямыми парусами на узкой реке, да и с необученной командой – это плохо. Снос по ветру значительный, и можно запросто выскочить на берег. Так что предложение синьора Сергия черепашьим шагом протянуть «Медузу» через эти меандры на буксире мы сочли наилучшим вариантом. Нет, будь у меня команда, составленная хотя бы из курсантов Военно-морской академии в Ливорно, я бы рискнул обойтись без посторонней помощи, но с неопытными синьоритами на мачтах об этом лучше не мечтать. К тому же не стоило забывать об асдике на корабле синьора Сергия: он найдет нам выход в море гораздо быстрее, чем это можно сделать при помощи лота.

А вот потом, когда нас выведут из путаницы мелей на простор Бискайского залива, начнется отдохновение души, если не считать команды, которая три дня назад увидела парусный корабль первый раз в жизни. Но стоит один раз суметь поставить паруса – и до самого входа в эстуарий один и тот же курс (норд с небольшим склонением к осту), один и то же галс (крутой левый бакштаг). Для такого корабля с прямыми парусами бакштаг – одно из наилучших положений судна относительно ветра. Снос при этом минимален, и его легко парировать изменением положения штурвала. Поставил один раз паруса, закрепил – и иди, главное, чтобы только рулевой не ловил мух ртом. При входе в эстуарий последует поворот через фордевинд, после чего левый бакштаг сменится правым. При этом потребуется повернуть реи в соответствии с новым галсом, но это дело уже не столь сложное. И наконец, уже на подходе к цели надо будет оставить только минимум парусов, чтобы не пролететь мимо назначенной стоянки, а бросить якорь в точно указанном месте.

В соответствии с этим планом мы и поступили. С якоря снялись с таким расчетом, чтобы быть в устье реки Адур в самый пик прилива. Так мы почти избавили себя от необходимости лавировать, проходя поверх большей части мелей.

И вот около полудня мы в море, «Кораджосо» разворачивает нас носом на курс норд и отдает буксирный трос. Светлые синьориты птицами взлетают на мачты, темные – на палубе, в готовности исполнять команды. Первым распускается и надувается блинд, потом фок, за ним грот, и самым последним поднимается бизань. «Медуза», еще совсем недавно беспомощно дрейфовавшая по воле ветра и волн, вдруг ощущает, что у нее есть ход. Форштевень режет воду, но скорость явно недостаточна, поэтому мои матроски лезут выше, распускать марсели (второй ярус парусов). И на этом все, достаточно. О брамселях, трюмселях и тем более лиселях[197] речь не идет. Несмотря на то, что французские фрегаты в свое время были самыми быстрыми кораблями в своем классе, мы сейчас не на королевской регате, поэтому скорости в пять узлов нам вполне достаточно. До точки поворота у входа в эстуарий таким ходом идти двадцать пять часов. Конечно, подготовленные моряки поставили бы паруса раза в три быстрее, но, как я уже говорил, нам совершенно некуда спешить. Главное, что никто не сорвался с высоты, а то, когда я смотрел, как там копошатся прекрасные синьориты, у меня от ужаса за них замирало сердце. Одно дело – тренироваться, когда фрегат стоял на спокойной воде, и совсем другое – ставить паруса при пятибалльной зыби.

Чтобы мы могли идти не снижая скорости, синьор Сергий «одолжил» мне из своей команды подготовленную рулевую. Это его вторая темная жена Вауле-Валя. Я смотрел, как эта совсем молодая синьора в такой холод, широко расставив ноги, стоит на палубе босиком, крепко держа в руках штурвал. Как перевел мне молодой синьор Алессанро, своими босыми ступнями эта особа ощущает каждый удар волны о корпус, малейшие изменения курса и скорости. Это не мастерство судовождения в том смысле, в каком привыкли воспринимать его мы, а уже искусство. Приноровившись к «Медузе», эта синьора вела фрегат твердой рукой и я, успокоившись, ушел отдыхать. Вахты стояли четыре через четыре[198], и я знал, что на борту «Кораджосо» творится то же самое, потому что синьор Сергий мог меняться за штурвалом только со своей первой женой Алохэ-Анной. Их маленький кораблик шел под парусами примерно в кабельтове перед нами, как бы прокладывая путь, а когда стемнело, то на его корме зажегся яркий фонарь, будто путеводный маяк.

К точке разворота для входа в эстуарий мы подошли в час пополудни седьмого дня похода. Не скажу, что эта операция далась нам просто, но мы были достаточно далеко от берега, чтобы наша неуклюжесть могла нам повредить. Вверх по течению Гаронны мы шли, можно сказать, в уже вполне комфортных условиях. На первых порах нам помогал прилив, пик которого мы застали, потом скорость стала падать из-за встречного течения, но парусов я не добавлял, ибо незачем. Примерно за час до темноты синьор Сергий вышел на корму своего корабля и знаками стал показывать, что нужно спустить паруса и бросить якорь. Когда я выполнил эту просьбу (что было намного проще, чем распускать паруса в открытом море), русский вождь ошвартовал свой кораблик рядом и поднялся на палубу «Медузы».

– Мы почти пришли, – перевел мне слова синьора Сергия молодой синьор Алессандро, – и не стоит портить этот успех ненужным риском. Не знаю, как вам, а мне совсем не хочется словить на стрежне корпусом плывущее бревно. Сонар тоже не панацея от всех болезней, поэтому везде успевает тот, кто никуда не торопится.

Я был всецело согласен с этим утверждением, поэтому последнюю ночь нашего путешествия мы простояли на якорях, спустив паруса, и отправились в путь утром, когда рассеялся туман. Я вспомнил, как целую вечность назад (или, точнее, тому вперед) наша «Лоренцо Марчелло» почти также шла вверх по течению – как мы думали, к городу Бордо, а на самом деле туда, откуда никто не возвращается. Круг замкнулся: теперь я снова строевой офицер, стою на мостике корабля, но только отныне служу людям, которые в тысячу раз более достойны моей службы, чем синьор Муссолини.

12 ноября 2-го года Миссии. Понедельник. Вечер после ужина. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Второе возвращение Сергея Петровича из вояжа на реке Адур выглядело воистину триумфальным. Фрегат, вставший на якорь чуть выше по течению полуразобранной итальянской субмарины, вызвал всеобщий фурор. Теперь дело было за малым: корабль разгрузить, а потом поставить на якорь так, чтобы по весне его не снесло ледоходом и не смыло наводнением. А вот с этим были проблемы, и их не решала даже стоянка в окрестностях Новой Бурдигалы. В исторический период Гаронна не была замерзающей рекой, поэтому ни перед кельтами-вибисками, основавшими там свой город, ни перед их наследниками никогда не стояла задача защищать свой флот от ледохода. В силу этой причины в глубоководном порту Луны «Медуза» будет так же уязвима, как и на якорной стоянке напротив Большого Дома. Более того, река там почти в пять раз уже, чем за слиянием Гаронны и Дордони, и если напротив нынешнего поселения при предельном напряжении сил вполне возможно отсыпать защитную дамбу, образующую затон, то в окрестностях Новой Бурдигалы для такого сооружения просто нет места.

Для обсуждения этого и других сопутствующих вопросов в Большом Доме собрался Совет вождей, куда были приглашены все начальствующие лица, включая предводителей кланов пока находящихся на испытательно-воспитательных сроках. Все прочие восприняли это приглашение как должное, только старший унтер Пирогов оказался смущен и весьма польщен.

– Благодарствуем, Сергей Петрович, – сказал он, – за то, что зовете к себе меня, простого мужика, и сажаете за господский стол держать совет вместе с разными благородиями.

– А кого мне еще звать? – ответил Петрович. – Неужели господина Котова, полностью отстранившегося от ваших дел? Подразделение у вас, Гавриил Никодимович, в порядке, никто из подчиненных в дурном не замечен, работы идут по плану, сами вы ничего глупого пока не сказали, так чего бы мне вас не позвать посоветоваться. Может, и скажете чего полезного, в силу своего жизненного опыта и практической сметки. К тому же забудьте про деление людей на господ и мужиков, у нас тут в ходу другая конструкция, когда мы различаем людей дела и бездельников. Первых мы всячески привечаем, а вторых гоним прочь, ибо нет им места в этом суровом и жестоком мире.

Позвали и капитана Раймондо Дамиано – тот попал на Совет прямо с корабля. Впрочем, как раз он посчитал свое приглашение вполне закономерным.

– Итак, – сказал Сергей Петрович, открывая заседание, – начнем с организационных вопросов. С сегодняшнего дня синьор Раймондо Дамиано считается закончившим процесс искупления своих прошлых грехов и переводится в наши действительные сограждане с назначением постоянным капитаном фрегата «Медуза». Поскольку этот вопрос целиком подпадает под мои шаманские прерогативы, то в обсуждении не нуждается. Но этого недостаточно. Учитывая проявленные капитаном Дамиано способности обучать людей и возглавлять команду, а также высокий уровень компетентности, я предлагаю перевести его из итальянского клана в клан Прогрессоров, с условием, что ближайшие полгода он освоит русский язык на уровне, достаточном для полноценного общения.

– А почему именно он? – спросил Антон Игоревич. – А не, к примеру, Виктор де Легран?

– Виктор де Легран сам себе клан, – ответил Сергей Петрович. – К тому же он хороший помощник и надежный спутник в путешествиях, но при этом не принес в наш народ никаких новых знаний, которым он мог бы обучить других людей. Я бы предложил считать его почетным Прогрессором – точно так же, как и Люси д`Аркур.

– Ладно, – сказал Антон Игоревич, – возражения снимаются. Как говорили в прежние времена, по подвигу должна быть и награда, а вы с этим синьором Дамиано сделали большое дело. Одни бронзовые пушки чего стоят…

– Я бы в первую очередь поблагодарила вас за шкуры карибу, – сказала Марина Витальевна. – Бедные римляне уже сильно мерзнут, и если мы еще немного промедлим с их утеплением, то неминуема эпидемия простудных заболеваний.

– О да, – сказал старший центурион Гай Юний, – сейчас погода, как у нас в Риме зима. Парни уже не ворчать, когда перед наряд натягивать меховой штаны. Когда их не поддувать снизу, они чувствовать себя совсем надежно. Что быть дальше?

– Мы же говорили тебе, – сказал Андрей Викторович, – дальше будет настоящая зима с морозами, метелями и снегами в человеческий рост. Но вам она уже не страшна.

– С такой командир как ты, парни готовы идти бить морда хоть сам Харон, – сказал тот. – Они верить в Великий Дух, и знать, что он их не бросить.

– Погодите, товарищи, – сказал Антон Игоревич, – кажется, мы отклонились от темы. Я, например, вообще не верил, что этот фрегат можно привести к нашему порогу, и в то же время понимал, что любой другой вариант практически неосуществим. Грузоподъемности «Отважного» совершенно недостаточно для того, чтобы до ледостава вывезти хотя бы часть того, что нам нужно.

– Фрегат это не только ценный мех, но еще и возможность форсировать разборку обломков парохода, – сказал Андрей Викторович. – Перевозить за раз по двенадцать тонн – это одно, а вот по двести – совсем другое, а то усилия Петровича хоть как-то освоить свалившееся на нас богатство в последнее время стали напоминать попытки стаканом вычерпать море. Ведро для этой задачи гораздо сподручней.

– Скажи мне, Андрей, а где ты собираешься держать этот фрегат зимой? – спросил Антон Игоревич. – Ведь это не «Отважный», и на берег его не вытащишь. Мало того, что в нем минимум тысяча тонн веса, он к этому еще и не приспособлен.

– Тысячу тонн этот фрегат будет весить в полном грузу, – сказал Петрович, – да и то вряд ли. Тонн девятьсот максимум. После полной разгрузки, по моим расчетам, останется примерно шестьсот пятьдесят тонн. Но держать его нам действительно негде. Разве что, сняв мачты и уменьшив осадку до минимума, попробовать затолкать его в устье Ближней.

– Нет-нет, – перевел Александр Шмидт слова Раймондо Дамиано, – так делать ни в коем случае нельзя. Чтобы снять мачты, надо удалять весь такелаж, что очень сложно, но еще сложнее будет собрать все обратно. Без соответствующей верфи, с подготовленными плотниками, я бы не советовал вам даже задумываться о такой операции. Если нет подходящего места для стоянки, защищенного от течения и ледохода, то его надо обязательно сделать.

– И как же синьор Дамиано предлагает нам организовать такую стоянку? – с некоторым раздражением спросил Сергей Петрович.

– Он не знает, но я читал, как это делается в России, – сказал Александр Шмидт. – Удивительно, Сергей Петрович, что вы этого не знаете. Для зимней стоянки кораблей на реке выбираются речной залив, соединенную с рекой протоком старицу[199] или озеро, соединенное с рекой каналом. В крайнем случае подойдет наносной остров, который прикроет собой стоянку от напора льда. Если ничего подобного нет, но река достаточно широкая, то строят дамбу, образующую искусственную гавань, в которой на зиму ставят пароходы и баржи.

– Ни один человек не может знать всего, – сказал тот. – Поэтому этот вопрос как-то выпал из сферы моих интересов. «Отважный» мы просто вытаскивали на берег, а фрегат – это совсем недавняя неожиданность. К тому же у нас нет подходящих естественных водоемов, пригодных для зимовки такого крупного корабля, потому что если бы они были, то этот разговор просто бы не состоялся.

– Ты должен решить этот задача, – неожиданно произнес отец Бонифаций. – Я думать, что это воля Великий Дух. Суметь взять, теперь суметь сохранить.

– Это как в компьютерной игре, месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – пока не откроешь все секреты и не найдешь все ключи, то не откроется выход на следующий уровень. Если нет естественной защиты, то надо строить защитную дамбу.

– Теоретически ты прав, – кивнул Сергей Петрович, – а практически я просто не представляю, как построить такую дамбу, не имея ни техники, ни избыточного количества рабочих рук.

– А так же, как ваш Петр Первый построить Петербург, – весело сказал Ролан Базен. – Об этом читал уже я. Сначала в дно реки вбивать два ряда деревянных свая, потом между ними сыпать земля и камень. И делать это надо зимой, когда других работ нет, а на реке стоит лед. Камень надо брать на другом берегу. Там, где его подмыла река, он валяется просто так, даже не надо взрывать.

– Мои парни может сделать такая штука, чтобы бах-бах забивать бревно в землю, – сказал Гай Юний. – Это мы уметь, когда ставить зимний лагерь.

– Такая дамба должна быть высотой от нынешнего уровня воды не меньше трех метров и шириной около пяти метров… – Петрович с сомнением покачал головой. – Иначе ледоход либо перехлестнет ее сверху, либо снесет из-за недостаточного количества инертного материала, который своей массой и должен обеспечить сопротивление. Причем три метра высоты – это от поверхности воды; глубина на том месте, где должна быть рабочая часть этого сооружения, составляет до шести метров. Таким образом, если посчитать на коленке, нам надо будет привезти за два с половиной километра три тысячи кубометров камней и грунта и высыпать их в воду. Вообще для нас это возможно или нет? У нас нет того количества работников, какое было у Петра Великого, и мы не имеем права относиться к людям с такой варварской безжалостностью, как он. Если мы возьмемся за эту каторжную работу и не справимся с ней, то все наши труды окажутся напрасными, а фрегат уничтоженным. На фоне объема работ, необходимых для отсыпки дамбы, идея вытащить фрегат на берег, даже не снимая с него мачт, выглядит более вменяемой. Проблема заключается в том, что фрегат – это не коч, и не приспособлен к такой процедуре, тащить его на берег необходимо по слипу, но у нас такого сооружения нет, и сделать его нам не из чего и некогда, ибо требуемый объем работ ненамного уступает задаче построить дамбу. К тому же дерево, единственный доступный для нас материал, имеет паскудную привычку плавать, а утонув, гнить и для укладки на дно подходит мало. Оба этих недостатка практически отсутствуют у лиственницы, но ее в здешних лесах как-то не наблюдается. За лиственницей опять же надо плыть к предгорьям Пиреней. А на это уже нет времени.

На фоне наступившей после этих слов тишины лейтенант Гвидо Белло и капитан Раймондо Дамиано о чем-то зашептались по-немецки с Александром Шмидтом.

– Лейтенант Гвидо Белло говорит, – начал переводить Александр Шмидт, – что по аналогии с плавучими доками можно сделать плавучий слип из дерева, дальний конец которого окажется притоплен форштевнем фрегата при начале его вытаскивания на берег. Надо только подобрать подходящий участок берега, где дно было бы равномерно пологим, без уступов и ям.

– Интересная идея, – сказал Петрович, – только вот этот ваш плавучий слип при притапливании форштевнем фрегата будет пытаться вывернуться из-под киля, чтобы всплыть на поверхность.

– Тогда, – сказал Александр Шмидт, – лейтенант Гвидо Белло говорит, что плавучий слип следует как-нибудь закрепить или сделать таким широким, чтобы опустившийся край упирался в дно, которое не даст ему переворачиваться.

– Второй вариант значительно реалистичней первого, – задумчиво произнес Сергей Петрович, – ибо у нас тут нет людей-пингвинов, которых можно было бы загнать в ледяную воду крепить слип. Но такой широкий слип потребует на себя слишком много дерева, и окажется слишком тяжелым и громоздким. Возникнет отдельная задача, как его собрать и доставить на место. К тому же не забывайте, что у нас сейчас идет путина, и заняться этим вопросом мы сможем только после окончания хода лосося, то есть уже во время ледостава, когда времени останется совсем немного.

– Месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – не обязательно делать широким весь слип. Достаточно среди коротких бревен, на каждый метр или полтора настила, вставлять длинные, на весь размер древесных стволов. А то может получиться так, что ваш слип окажется такой плавучий, что не захочет тонуть, когда на него начнут натянуть форштевень фрегат.

– Вот это вполне вменяемая идея, которую мы можем попытаться реализовать, в отличие от постройки защитной дамбы, – сказал тот. – Но я сейчас подумал о другом. Мы собирались перебираться в Новую Бурдигалу потому, что там удобное место для достаточно глубоководного порта. Но это должен быть незамерзающий порт, а в эти суровые времена былые достоинства оборачиваются недостатками. Надо как следует подумать – а нужен ли нам этот переезд, или мы все-таки попытаемся освоить эту площадку?

– Все наши речные города-порты на Севере, которые я видел, а видел я немало, – сказал Антон Игоревич, – построены не на основных руслах, а на защищенных от ледохода протоках. Возможно, стоит сыпать камни не поперек реки, а вдоль, чтобы хотя бы не за один, а за два или три года, создать защитный остров, который прикроет якорную стоянку. В отличие от поперечной дамбы, продольную не будет так размывать течением, особенно если ее основой станет уже существующая продольная отмель. Возможно, что в именно такую влетела итальянская субмарина.

– Правильно, – подвел итог Сергей Петрович, – по моему мнению, строить город надо все же здесь, сохраняя прежнюю схему планировки. Бор вокруг Большого Дома мы трогать не будем, Промзона останется Промзоной, к существующим объектам со временем добавятся верфь и док, а жилье следует строить на противоположном от нас берегу Дальнего. Следующим летом перестроенные римская казарма и Аквитанский дом перестанут быть там единственными строениями. Что касается детальных планов постройки плавучего слипа и возможности отсыпки защитной дамбы, то я думаю, что к этому вопросу мы вернемся после того, как я пройду на «Отважном» вдоль берега и прощупаю дно сонаром. Но главными делами для нас сейчас должны быть путина и разгрузка фрегата, а для бригады плотников еще и постройка собственного жилья. Все остальное потом. На этом на сегодня, пожалуй, все. Вопросы, предложения, просьбы есть? Раз нет, значит, заседание прошу считать закрытым. Александр, скажи синьору Дамиано, что покажу ему, где он с сегодняшнего дня будет жить.

17 ноября 2-го года Миссии. Суббота. За час до полудня. Слияние Гаронны и Дордони, Клан Северного Оленя, вождь Ксим.

Казалось бы, вождя Ксима ничем нельзя удивить. Все он уже в этой жизни видел и все знает, но, вырулив на головной лодке на стрелку Гаронны и Дордони, как и в прошлом году, застыл в изумлении.

Первое удивительное, что бросилось ему в глаза – это большая плавучая пещера, во много раз больше той, на которой Великий шаман Петрович весной приходил к пещере клана Северных Оленей. В прошлом году ее тут не было. У этой большой пещеры вверх росли три дерева, украшенные раскидистыми ветвями, а не одно, как на маленькой, которая, впрочем, тоже была тут. Так что нельзя было сказать, что это она так выросла за год – как жеребенок вырастает во взрослую лошадь. Людей на большой пещере не было видно, но они могли быть у нее внутри. Наверное, туда могут поместиться два-три таких клана, как Северные Олени.

Второе удивительное – это низкая штука, едва выступающая из воды. На ней копошилось множество людей, издававших звонкие звуки, напоминавшие те, что производят сосульки, когда весной, подтаяв, падают с нагретого солнцем скального карниза. Что они делают, вождь не понимал, но предполагал, что там творится великое колдовство, ублажающее духов Огня и Молнии. Он знал, что Петрович – это великий шаман, способный делать то, что не под силу больше никому, и при этом никогда не занимается бесполезными делами. Любое его действие только увеличивает силу племени Огня, и, наверное, как раз с помощью такого колдовства сюда была призвана вторая плавучая пещера.

Третье удивительное – людей в племени Огня прибавилось в несколько раз, и если раньше их количество выглядело невероятным, то теперь оно стало невозможным. Ту штуку, которую Великий шаман Петрович называл «сеть», забрасывали в реку не в одном, а сразу в трех местах, в результате чего суета творилась просто невероятная. Одни люди тянули эти «сети». Другие понукали небольших животных, похожих на толстых ушастых жеребят серого цвета, на боках которых висели большие плетеные корзины с выловленной рыбой. Третьи же явно занимались разделкой, потрошили и пластали рыбьи тушки – и Ксим вздохнул, вспомнив, как легко это делать, когда у тебя в руках нож из звонкого небьющегося блестящего камня.

Четвертое удивительное – помимо людей племени Огня, присутствовали охотники и женщины нескольких других кланов, живших намного выше по течению, приплывшие сюда на лодках бить жирную и не уставшую от долгого путешествия рыбу. Там, наверху, вблизи мест нереста, от лосося останутся только кожа да кости; жирующий медведь такую еду есть будет, а человек не очень. Но на сражение за удобное место или с целью отобрать добычу это походило мало. Да и кто будет нападать на могущественнейшее племя, с легкостью истребившее задиристый клан Волка? Эти люди толпились на берегу, пока их вожди и шаманы, заметные по высоким коническим шапкам, о чем-то спорили, размахивая руками, с вождями племени Огня. Но вот, видимо, они пришли к согласию, и охотники кланов стали выталкивать к вождям племени Огня своих женщин и детей. Не всех, но очень большое количество.

Ксим встревожено оглянулся. Он задержался на несколько дней потому, что посетил несколько кланов, обитавших в среднем течении Дордони и на притоках – из-за нехватки лодок во время хода лосося они не ходили вниз по течению ловить рыбу, а делали это прямо возле своих летних стоянок перед возвращением в пещеры. Не желали их вожди возиться с изготовлением множества лодок, и потом плыть куда-то далеко за рыбой, когда ее и так можно наловить в ближних окрестностях. На своих лодках эти кланы только доставляли свою добычу к зимним пещерам. Северные Олени – совсем другое дело. В верховья рек лосось доходит совершенно истощенный и в недостаточном количестве, так что если люди, живущие там, хотят есть и жить, то поплывут хоть на другой конец света. В тех кланах-домоседах Ксим провел переговоры и под обещание привезти выменянные глиняные чашки набрал в свои лодки ненужных вдов с детьми и девушек, которые не нашли себе мужа. И теперь он подумал – остались ли еще у Великого шамана Петровича чашки на обмен после того, как Северных Оленей опередили другие кланы? Вот так: рука удивлений без одного пальца, и последний палец – тревоги.

Впрочем, увидев приближающиеся лодки Северных Оленей, на берегу приветственно замахали руками, приглашая пристать, и вождь Ксим подумал, что раз уж его тоже зовут принять участие в обмене, значит, чашки еще не кончились. Вон стоит Великий шаман Петрович, вон главный охотник племени Огня, а вон Фэра (сестрица Ксима) и ее парку оттопыривает уже довольно объемистый живот. И все они приветливо машут, радуясь предстоящей встрече.

– Поднажали! – сказал Ксим, и гребцы чаще заработали короткими веслами, стремясь побыстрее пересечь стрежень.

Оказавшись на противоположном берегу, Ксим первым, как и положено вождю, выскакивает из лодки и направляется к своей могущественной родне. Голова его кипит от невысказанных вопросов. Ему кажется, что, не найдя выхода через рот, эти настойчивые «почему» и «зачем» сейчас полезут у него прямо через уши. Еще на подходе он увидел, что теперь среди работающих на берегу много молодых сильных мужчин. Это они тянут из реки «сети», полные красной рыбы, и грузят ее в корзины на спины серых длинноухих животных, то и дело оглашающих окрестности противными криками. В прошлом году племя Огня почти целиком состояло их женщин, и вот теперь оно необъяснимым образом пополнилось множеством сильных охотников. При этом по некоторым приметам – частям одежды и манерам – было понятно, что это не члены какого-то из местных кланов, присоединившегося к племени Огня, а совсем чужие люди, пришедшие в эти края издалека. Вот и пятый палец удивления – взамен беспокойства, пропавшего, когда Ксим увидел за спиной вождей на деревянной подставке (в племени Огня ее называли «столом»), высокие стопки керамической посуды. И эта посуда была сделана гораздо более искусно, чем полученная от Великого шамана весной. Еще там лежало что-то прикрытое куском тонкой промасленной кожи, и вождь никак не мог догадаться, что это.

– Здравствуй, вождь Ксим, – сказал Великий шаман племени Огня ртом своей жены Фэры, – я очень рад тебя видеть. Надеюсь, ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались, когда я приезжал к Северным Оленям весной?

– О да, Великий шаман Петрович, – оживился Ксим, – я все помню, и тоже рад тебя видеть. Я привез собой своих бездельниц и их отпрысков, от которых мой клан хочет избавиться, чтобы не кормить лишние рты. Но это не все. Еще я посетил другие соседские кланы, которые не ходят бить лосося сюда на Гаронну, и предложил их вождям справедливую цену по одной чашке-плошке за каждую ненужную им женщину и девочку. Я надеюсь, что наш уговор на обмен еще в силе, а не то вожди кланов, из которых я брал ненужных женщин, сильно на меня обидятся.

– Все в силе, и еще кое-что добавилось, – сказал Великий шаман; было видно, что он весьма доволен. – Вот, смотри… – Он сдернул в сторону промасленные кожи.

Взору Ксима предстали вожделенные сокровища: выложенные в ряд большие ножи из блестящего камня. От этой картины его обуяла чрезвычайная радость, которую он едва сдерживал, чтобы не утратить солидность. На самом деле нему хотелось громко кричать и танцевать – настолько милы его сердцу оказались эти широкие крепкие и острые изделия кельтского кузнеца.

– Это менять? – спросил Ксим внезапно охрипшим голосом; в глазах его зажегся яркий блеск.

– Да, менять, – подтвердил Великий шаман, – один нож за две чашки-плошки.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Разумеется, вождь Ксим не знал, что последнюю пару месяцев Альбин-гончар и Онгхус-кузнец только и делали, что готовили товары к предстоящей большой ярмарке. А избытки их трудового энтузиазма пригодятся и нам самим. Запасные ножи, привезенные нами из двадцать первого века, пока убраны на склад, и для разделки рыбы используются изделия местного производства. И эти усилия мастеров нуждаются в вознаграждении. Женсовет уже дал добро на замужество находившихся под табу Ланей и полуафриканок, и теперь, как только закончится путина, мы официально сыграем первую кельтскую свадьбу.

Возможно, будет пополнение и в семье Альбина-гончара, но там до последнего времени руками и ногами упиралась его благоверная Винни. А ведь вдовы, которых год назад оставил нам Ксим, уже оправились, налились соком, и теперь желают войти в чью-нибудь семью. Альбин-гончар в нашем племени человек уважаемый и нужный. Помимо основной работы, он выполняет и социальную нагрузку: взял себе учениц и готовит нам следующее поколение гончаров. Такому человеку после трудового дня в доме нужен покой и благорастворение, а не мегера, которая поминутно пилит мозг. Поэтому Альбин уже два раз жаловался на свою супругу в женсовет. А как же иначе, ведь просто надавать дуре по морде и оттаскать за волосы не разрешают наши обычаи. Песочили упрямицу втроем Марина Витальевна, леди Гвендаллион и отец Бонифаций – и, в конце концов, поставили ей условие: если она не переменит своего поведения, то Альбина-гончара оженят по закону о свободном выборе. А потом одно проявление ревности – и здравствуй, духовная казнь, пустая могила на кладбище с табличкой «Винни Альбина» и монастырь до конца дней. После происшествия с Катей та ходила притихшая и задумчивая, так что, думаю, к настоящему моменту мысли ее текут уже в правильном направлении.

Но вот у кого дела не задались, так это у Корвина-плотника. Нет, человек он неплохой, и специалист хороший, но в топ при этом не вышел. Сначала в плане мастерства перед ним стояли мы с Валерой, а потом появились наши братцы из семнадцатого года – они и затмили несчастного Корвина по владению топором. К тому же их тут целая артель, и они с легкостью справятся там, где работ невпроворот. Сейчас братцы тюкают топорами уже на крыше своей казармы, вгоняя в заранее высверленные отверстия деревянные гвозди-нагеля. Еще немного, и можно затапливать печь. Отверстия под нагеля электрической дрелью сверлит пятнадцатилетняя Лань Мату, за год жизни с нами освоившая работу с электроинструментом. От нее, прекрасно владеющей великим и могучим, русские мужики из семнадцатого года узнали о нашей жизни гораздо больше, чем из проповедей отца Бонифация. Их адаптация идет успешно, и думаю, что переезд в собственную казарму ознаменует ее завершение.

Но главное то, что изготовленные Онгхусом-кузнецом режики произвели шок и фурор среди вождей кланов, проходящих мимо и остановившихся поболтать за жизнь. Будь их воля, они выменяли бы на эти ножи даже собственных жен, но до этого, по счастью, не дошло, потому что такого авангардизма не одобрили бы другие охотники. И нам тоже не нужен слишком быстрый крах местного человеческого сообщества. На протяжении примерно поколения, пока наш народ окончательно не окрепнет, все должно идти почти так же, как и прежде. Впрочем, несмотря на то, что ярмарка еще не закончена, мы успели наменять под две сотни женщин разного уровня состояния здоровья и пригожести, и вдвое больше детей. И это вызвало у нас жилищный кризис. Казарма, половину которой занимало русское подразделение, и семейное общежитие переполнились моментально.

– Мы растем быстрее, чем рассчитывали, и даже быстрее чем можем себе позволить, – озабоченно произнес по этому поводу Андрей. – Надо срочно искать какой-то достойный выход из этой скользкой ситуации. Когда ты предлагал менять местных баб на ножи, я, собственно, не предполагал, что будет такой ажиотаж.

– Я тоже на это не рассчитывал, – ответил я, – потому что забыл, что бывало во время оно, при почившем в бозе СССР, когда в магазины «выбрасывали» какой-нибудь дефицит. Но, к счастью, у нас действительно есть вполне приличный способ решения этой проблемы.

После того разговора я собрал глав французских семейств (обитающих в больших, выстроенных на вырост, домах, сейчас еще почти пустых), а также их старших матрон и попросил их принять квартиранток на постой и первичное воспитание. И никто из наших уже изрядно обрусевших «воспитанников» не отказался выполнить нашу просьбу.

– Мы все сделать, месье Петрович, – как глава клана, за всех сразу ответил Ролан Базен, – мы их принять и учить как правильно жить, как вы принять нас. Не так ли, Пат?

– Да, дорогой, – подтвердила Патриция Базен, в девичестве Буаселье, – мы все сделать как надо.

На этом обсуждение вопроса расселения закончилось, и началась практическая работа. Новопоступивших женщин и детей мыли в бане, стригли, чтобы избавить от насекомых и в знак перехода в новое племя, и после короткой передержки в казарме, пока их одежда прожаривалась, направляли в прикрепленные семьи. Инструкторами и переводчиками при этих семьях мы назначили приставших к нам год назад вдов из клана Северных Оленей. Они ни в какую не хотели возвращаться в родной клан, и я решил, что если мой шурин будет артачиться, я предложу ему выкуп по одному ножу за женщину – то есть двойную цену против обычной.

Собственно, когда при виде ножей у Ксима загорелись глаза, как и всех прочих вождей, я понял, что больших проблем с ним не будет. И в самом деле, когда я предложил ему за двойную плату оставить у нас уже обученных женщин, тот только вяло махнул рукой.

– Пусть будет так, Великий шаман, – перевела мне Фэра его ответ, – я уже понял, что эти женщины все равно не смогут жить в моем клане. Они принесут с собой те порядки, к которым привыкли в твоем племени, взбунтуют остальных баб, мы будем их за это убить, а потом ваш главный охотник оторвет нам за это головы. Зачем нам такие проблемы? Так, как ты придумал сейчас, гораздо лучше. Мы отдаем тебе женщин, берем ножи и чашки-плошки, после чего не имеем друг к другу никаких претензий.

– Тогда, как мы уже говорили тебе раньше, рано или поздно твой клан исчезнет, – сказал я.

– Я тоже это понимаю, – сказал Ксим, – но другим охотникам объяснять бесполезно. Старые порядки им милее такого расплывчатого понятия, как будущее. Даже я с трудом понимаю, как можно планировать свою жизнь больше, чем до следующей весны, а остальные и вовсе живут только одним днем, потому что обо всем должен думать вождь, его для этого и выбирали. А если вождь не нравится, то его можно прогнать и выбрать нового. И хватит об этом. Ты мне лучше скажи, друг Петрович, откуда в твоем племени взялась вон та большая плавучая пещера с тремя деревьями?

– На этой пещере, называемой «фрегат», в наш мир по воле Великого Духа приплыли люди из другого времени, – ответил я. – Они тоже думали только на один день вперед, а потому все умерли, не сумев пережить даже начала прошлой зимы. Мы нашли этот фрегат уже этой осенью, когда все там были мертвы почти год, и своими силами привели его сюда, чтобы он служил уже нам.

– Понятно, – сказал Ксим, стремительно теряя интерес к теме фрегата, – теперь давай заниматься делами. Я передам тебе женщин и девочек, а ты дашь мне за них ножи и чашки-плошки. Давай сделаем все это быстрее, мы и так уже сильно задержались, и нам надо скорее начать ловить лосося, пока он весь не ушел.

Между прочим, за трех молодых охотников Эрта, Нука и Стана, которых вождь Ксим поручил нашим заботам год назад, речь даже не шла. Охотники – люди вольные: захотел – встал и ушел, как это когда-то сделал Гуг в своем бывшем клане, и если я предложу за парней Ксиму какие-то предметы, то это будет для них сильнейшим унижением. Да только вот по большей части из своих кланов никто из охотников не уходит, потому что ни один другой клан его к себе не примет. А вот мы таких принимаем, и эта новость тоже вскоре разлетится среди кланов Гаронны и Дордони, после чего к нам по одному и группами потянутся все недовольные своими вождями.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. Днем после обеда. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Снегопады и холода в этом году задержались, лосось все шел и шел, так что племя Огня выполнило и перевыполнило свой план по улову. Так как место в засолочных ямах закончилось, выпотрошенные и подсоленные тушки развешивали гирляндами под временными навесами из камыша. Но вечером двадцать седьмого ноября моросящие мелким дождем тучи вдруг унесло северным ветром, и ночью на голую землю с ясного звездного неба ударил двадцатиградусный мороз. Прибрежная полоса воды сразу же покрылась полоской льда. Днем, конечно, потеплело, но не настолько, чтобы лед стал таять. Поняв, что путина прекратилась по естественным причинам (ибо в минусовую температуру людей за разделочными столами придется заменять каждые пять минут) Петрович распорядился сматывать распяленные на кольях сети и убирать их на хранение.

Теперь требовалось срочно спасать «Медузу», которую за это время уже разгрузили от всего лишнего, даже, наконец, сняли с мачт паруса. И ведь после разгрузки фрегат действительно ощутимо всплыл, старая ватерлиния поднялась примерно на высоту человеческого роста, но при этом осадка корабля все равно составляла больше трех метров. Пока толщина прибрежного льда не превышала сантиметра, Сергей Петрович вышел на «Отважном» обследовать сонаром прибрежную акваторию, чтобы определить оптимальное место для постройки слипа. Если бы пришлось бросать лот, то возиться с этой задачей пришлось бы очень долго, а с сонаром управились еще до обеда.

Кстати, пока он там мотался туда-сюда, мимо поселения на своих лодках проследовали последние припозднившиеся кланы аборигенов, в том числе и клан Северных Оленей. Если река замерзнет, когда они будут еще на полпути к дому, то все они погибнут, не сумев довезти до своего жилья добытую рыбу, ибо унести на руках можно гораздо меньше, чем увезти в лодках. Поэтому первый ледок у берега – это сигнал еще не имеющим календаря аборигенам как можно скорее возвращаться по домам. Уплывая к родным пещерам, местные кланы оставили в племени Огня существенное женское и детское пополнение, которое за зиму предстояло привести к общему культурному уровню, ну а весной настанет пора больших строек, а летом – и свадеб.

Тем временем, закончив обследование прибрежной акватории, Сергей Петрович вместе со своей командой отправился на обед, а после собрал Большой Совет.

– Вот так тут тоже бывает, – сказал он, – внезапный мороз без снега. На будущее надо иметь в виду. А теперь о том, ради чего я вас здесь собрал. Самое удобное место для постройки слипа находится чуть выше по течению устья Ближней, прямо напротив севшей на мель итальянской подводной лодки. Дно там ровное и уходит на глубину под постоянным уклоном, без ям и уступов, а глубины, равные осадке разгруженной «Медузы», начинаются всего в тридцати метрах от берега. Но есть и менее трудоемкий вариант. Сейчас, пока не схлынуло малое осеннее половодье, глубины на стрежне Ближней от устья и до Старой Пристани составляют до трех с половиной метров. Тютелька в тютельку, если втянуть «Медузу» в устье на буксире «Отважного» до уровня Старой Пристани или даже выше – насколько получится. И делать это надо как можно скорее, потому что уровень воды уже начал снижаться. Предлагаю не откладывать дела в долгий ящик и заняться этим сразу после нашего совещания, а то завтра будет поздно. Синьор Дамиано, ваше мнение?

– Как я понимаю, синьор Сергий, – перевел ответ капитана «Медузы» Александр Шмидт – вы хотите опять посадить многострадальную «Медузу» на мель, а весной снимать ее оттуда с такими же усилиями, как и в прошлый раз?

– Не совсем так, – ответил Петрович, – зимой фрегат действительно постоит на мели, закрепленный канатами, растянутыми между прибрежных деревьев, а весной, когда придет большое половодье, уровень воды от нынешнего поднимется еще на метр – и тогда ваша драгоценная «Медуза» всплывет без всяких усилий с нашей стороны.

Раймондо Дамиано выслушал перевод и покачал головой.

– А не получится ли так, синьор Сергий, что вместе с половодьем придет ледоход и разрушит «Медузу» – точно так же, как если бы мы ее никуда не убирали? – перевел его ответ Александр Шмидт. – Вы знаете, что теперь это мой корабль, и, как всякий настоящий капитан, я переживаю за него, как за самого себя.

– Нет, так не получится, – ответил тот. – Ледоход идет в самом начале весеннего половодья, когда уровень воды поднимается на полметра или даже меньше. Уже этого подъема достаточно, чтобы взломать лед, и только потом с гор и холмов сюда приходит основная масса талой воды. Мы знаем это точно, потому что по берегам Ближней, начиная примерно с семидесяти метров от точки впадения в Гаронну, растут деревья. Если бы это место захлестывало ледоходом, то проплывающие льдины срубили бы их будто топором. На самом деле ледоход – это страшная сила, и противостоять ему могут только скалы или равные им по прочности долговременные бетонные сооружения. Там, куда я предлагаю поставить ваш корабль, он будет в полной безопасности.

– Ну хорошо, – сказал капитан Дамиано, – если вы уверены в том, что говорите, то пусть так и будет. Давайте сделаем это как можно скорее, чтобы мое сердце, наконец, успокоилось.

– Погодите, – сказал Антон Игоревич, – то, что нам сейчас не придется возиться с постройкой слипа, это хорошо. Но как там насчет моей идеи отсыпать вдоль берега защитную дамбу, чтобы фрегат не пришлось убирать в устье Ближней, где он заблокирует выход «Отважному»?

– Если вымерить габариты на местности, то получается, что фрегат ничего не заблокирует, – ответил Сергей Петрович. – Ширина Ближней напротив Старой Пристани – около пятидесяти метров, ширина «Медузы» – десять, а ширина «Отважного» – два. Если даже установить фрегат на стрежне течения, то «Отважный» при своей малой осадке легко пройдет с любой стороны, и при этом не придется даже использовать термин «протискиваться». Теперь об общей конфигурации речного дна у нашего берега Гаронны. Судя по всему здесь, в нижнем течении, после слияния с Дордонью, она «дрейфует» от левого, низменного, берега, где откладывает свои наносы, к правому, возвышенному, который стремится подмыть своим течением. Этот процесс сдерживается скалистым основанием холмов на правом берегу – он с трудом поддается размыванию, поэтому речные наносы на левом берегу откладываются медленно и неравномерно. А иногда процесс обращается вспять, и река промывает в уже отложенных наносах новые протоки. Общее сечение речного русла год от года должно оставаться неизменным, и, откладывая наносы в одном месте, поток вынужденно размывает их в другом. Свои «пять копеек» добавляет в этот процесс Дордонь, выбрасывающая в более широкую и медленно текущую Гаронну уже свой осадочный материал. В наше время у левого берега находился длинный наносной остров, возникший под влиянием доходивших сюда морских приливов, два раза в сутки останавливавших речное течение. Ныне же это не остров, а только подводная отмель, намного более скромная и короткая, нигде не подходящая к поверхности воды ближе, чем на два метра. Как раз на самый ее край под острым углом двумя третями своего корпуса и выскочила итальянская субмарина. Между отмелью и нашим берегом есть своего рода протока, и ее глубины в среднем – от шести до восьми метров, в то время как на главном русле достигают двенадцати метров. Конечно, «Отважному» с его максимальной осадкой в метр двадцать чихать на всю эту гидрографию, но корабли покрупнее садятся на этой отмели с полной гарантией. И еще: строить на ее основе продольную дамбу для защиты гавани не имеет смысла, поскольку сформировавшаяся таким образом протока своим горлом будет открыта в сторону главного русла Гаронны, без узких мест и поворотов, защищающих от напора льда. В результате такая дамба не защитит от ледохода, а только рассечет его пополам на два потока. Увы, это так. Если где и строить гавань, то это в устье Ближней, которое было бы желательно расширить и углубить, защитив вход в нее поперечной насыпной дамбой, не затапливаемой даже в сильные половодья. Но это вопрос не сегодняшнего дня.

– Ладно, – махнул рукой Антон Игоревич, – тема закрыта, в таких делах ты разбираешься лучше. Теперь у меня вопрос к товарищу Гвидо Белло. Как идет демонтаж субмарины, не нужна ли какая помощь для ее ускорения, пока окончательно не встал лед, и что из оборудования мы сможем использовать непосредственно, а что придется переработать как вторсырье?

Лейтенант Гвидо Белло, последние два месяца регулярно посещавший курсы по русскому языку «для взрослых», понял этот вопрос без перевода.

– Помощь не нужно, – сказал он, – мы почти закончить. Разобрать и вытащить все, даже дизель. Он на субмарина не как на машина. Каждый цилиндр и поршень отдельно. Остаться только фундамент, аккумулятор и бак с соляр. Еще мало-мало – и корпус всплыть. Мы заводить на берег якорь и крепить. Если вы говорить да, то крутить лебедка – тянуть субмарина с мель к берег. Аккумулятор электричество есть. Если якорь сорваться или лебедка ломаться, мы оторваться, а потом – фьюить – плыть поток до самый море. Вот так, товарищ Антон.

– Значит, так, – сказал Сергей Петрович, – тут, скорее, мои прерогативы, а не геолога. Попробовать снять субмарину с мели разрешаю, но только предварительно надо убрать с нее всех лишних. И чтобы лодка сразу стояла у борта наготове: если что-то пойдет не так, сразу спасаться по способности. Люди для нас важнее железа.

– Соляра жалко, – вздохнул Антон Игоревич, – невосполнимый ресурс. И перекачать его нам не во что. Но в главном ты, Петрович, прав. Как там говорил Потемкин: люди – все, а деньги, то есть в наших условиях материальные ценности – ничто. Так что давайте: получится – хорошо, не получится – лишь бы все были живы и здоровы.

– А если получится, и подлодку прибьет к берегу как раз поперек устья Ближнего, то как тогда Петрович будет вводить туда фрегат и «Отважный»? – спросил Андрей Викторович. – Нет уж, сначала следует припарковать «Медузу», и только потом пытаться стащить с мели подлодку. Только так, и не иначе.

– Да, – сказал Петрович, – так мы и сделаем, причем немедленно. А вечером в нашем племени будет праздник в честь успешного завершения путины и всех прочих осенних работ. На этом все, если нет возражений, то заседание прошу считать закрытым. Сейчас каждый должен заняться своим делом.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. два часа спустя. Окрестности Большого Дома.

Посмотреть на то, как шаман Петрович будет парковать фрегат на берегу, несмотря на внезапно ударивший мороз, вышло почти все племя Огня. Приставшие к Основателям женщины местных кланов были любопытны как дети; бывшие французские школьники, несмотря на напускную солидность и приобретенный жизненный опыт, еще не утратили такого же детского любопытства, а у римлян разного рода зрелища входили в основу национальной культуры. Толпа на берегу собралась солидная, правда, одетая несколько однообразно, ибо даже выходцы из двадцать первого века зимой волей-неволей старались придерживаться местной моды. Среди них одетые в серые шинели и папахи бывшие солдаты русского экспедиционного корпуса во Франции выделялись, как тюлени среди пингвинов.

Да, подчиненные старшего унтера Пирогова тоже были здесь. Уже два дня они проживали в собственной казарме, построенной их же руками чуть больше чем за месяц. И главным дивом в ней они считали маленькие, открывающиеся внутрь окошки, забранные самыми настоящими двойными стеклами. Все, как обещали им в самом начале вожди: и материал им выделили и помогли в тех работах, в которых русские деревенские мужики из начала двадцатого века были пока не мастера. В отличие от иных пришельцев из других времен, вроде римлян и итальянцев, наступающая зима их не пугала. А что: они одеты-обуты, сытно накормлены, крыша над головой есть, в казарме, несмотря на наступивший мороз, тепло и даже светло, потому что Сергей Петрович все же подключил их обиталище к электрической линии на кирпичный завод. Теперь в «русской» казарме есть даже электрические лампочки, загорающиеся по первому щелчку выключателя. Лепота.

Единственное, чего не хватает подчиненным Гавриила Никодимовича, так это курева. Уши пухнут у всех со страшной силой. По слухам, которые неистребимы в любом обществе, на фрегате привезли табак, но на пайку его пока не выдают, а это непорядок. Даже царь Николашка давал солдату на фронте по четыре золотника махорки на день (примерно 20 грамм). Старший унтер, как мог, успокаивал свою беспокойную камарилью. Мол, как закончится у них испытательный срок, так он обязательно будет говорить о табачном довольствии с Андреем Викторовичем. Главный командир – человек обстоятельный, понимающий, и должон войти в положение. А пока, мол, мы тут на птичьих правах – и чтобы ни одного вяка в обход субординации по этому поводу не было. И подносил недовольному под нос тяжелый кулак.

И вот началось. Публика на берегу даже шеи вытянула. «Отважный» подходит к бушприту фрегата, и оттуда на него подают буксирный трос. Неандерталки (понравилось им на море) медленно ходят по кругу, вращая кабестан – и вот уже мокрые якоря появляются из-под речных вод, а два сцепленных между собой корабля начинает дрейфовать по течению. Но вот Сергей Петрович говорит: «Поехали!», мотор коча глухо тарахтит, выбрасывая сизые клубы дыма, буксировочный трос натягивается – и «Отважный» начинает тащить громоздкую «Медузу» к устью Ближней. Задача это не такая простая, потому что течение Гаронны неумолимо сносит фрегат вниз – и вот уже буксировочный трос натянут под углом. Еще немного – и течение раскорячит фрегат по диагонали поперек устья и вытолкнет его на прибрежную отмель буквально в двух шагах от спасения. На фрегате снова отдают якорь, после чего с «Отважного», вплотную подошедшего к стрелке Ближней и Гаронны, перебрасывают на берег еще два буксировочных конца. Один из них цепляют за УАЗ, а другой сразу облепляет куча народа, готового по команде военного вождя и главного охотника навалиться и тянуть сколько потребуется. И подчиненные старшего унтера Пирогова, перемешавшиеся с римскими легионерами, тут в первых рядах. Дам, несмотря на их желание поучаствовать, вежливо, но решительно отстраняют в сторону. Тянуть конец – это чисто мужская работа. Артелью и черта бить веселее.

На водительском сиденье УАЗа – сам Антон Игоревич, решивший тряхнуть стариной; он оглядывается назад и машет рукой, поле чего машина трогается, и на первой пониженной, визжа скатами по заледеневшей земле, начинает тянуть свой трос вдоль берега Гаронны вверх по течению. Как оказалось, этот буксир был зацеплен не за бушприт, а за бизань-мачту, в результате чего корма фрегата разворачивается против течения, выправляя его положение. Корабль еще гораздо ниже по течению, чем надо – осталось совсем немного. Капитан Дамиано снова приказывает поднять якорь, и фрегат трогается с места. На берегу кричат бурлацкое «раз-два, взяли!», выбрасывая сизые клубы дыма, рычат моторы УАЗа и коча – и вот уже «Медуза» входит в самое горло устья. Тут течение Гаронны осталось в стороне, а незначительный снос, который создает поток Ближней, легко компенсируется работающим мотором коча.

Повинуясь команде Андрея Викторовича, люди на берегу отпускают свой конец. Они сделали свое дело, и теперь являются только зрителями. И в то же самое время Антон Игоревич чуть подает машину назад, а потом вылезает с водительского места и отцепляет от форкопа кормовой буксировочный трос. Команда фрегата быстро выбирает оба конца из ледяной воды, и одновременно с этим Сергей Петрович увеличивает обороты мотора на коче, все дальше и дальше втягивая «Медузу» вверх по течению Ближней. Дело идет не особо быстро, под форштевнем «Отважного» с треском ломается молодой ледок. Но вскоре мачты фрегата уже возвышаются среди крон прибрежных деревьев, с которых облетела последняя листва. Еще немного – и вот уже Старая Пристань. И тут киль фрегата первый раз задевает речное дно. Приехали, конечная. Трамвай дальше не идет. Капитан Дамиано приказывает отдать оба якоря, после чего люди на берегу разражаются приветственными криками и дружною толпою отправляются к верхней заводи – помогать вытаскивать на берег «Отважный», который в этой кампании свое тоже отплавал.

Теперь дело остается за тем, что осталось на плаву от итальянской субмарины. Со срубленной для облегчения под самый корень рубкой и развороченной палубой, сейчас задернутой чехлом из парусины, бывший подводный корабль выглядит непривычно. Большая часть его внутренней начинки грудами громоздится на берегу. На подлодке все готово к попытке сняться с мели, лебедка и ее электромотор проверены, аккумуляторы еще способны дать ток, проводка исправна, на борту только лейтенант Гвидо Белло и техник Котов, да под бортом – два гребца в маленькой кожаной лодке. Но на субмарине ждут. Не стоит лишать людей заслуженного зрелища. И вот толпа, в которой присутствую все вожди, а также капитан Дамиано с его командой, возвращается на берег, и Петрович делает одобряющую отмашку.

Увидев этот сигнал, Гвидо Белло по лестнице спускается в открытый сейчас для любой непогоды центральный пост и перебрасывает в рабочее положение рубильник правой якорной лебедки. Мотор сначала выбирает слабину, и потому работает почти бесшумно, потом якорная цепь натягивается как струна, а мотор начинает отчаянно визжать от перегрузки. И вот в тот момент, когда кажется, что он вот-вот сгорит или лопнет цепь, нос субмарины дергается и боком слезает с мели. Но, добившись этого промежуточного успеха, Гвидо Белло не торопится выключать мотор, который по диагонали тянет лодку к берегу, а берется за штурвал. Раз уж получилось сняться с мели, его задача – сделать так, чтобы субмарину выбросило на берег не где-то за устьем Ближней, а прямо перед Промзоной, даже выше по течению, чем рыболовные мостки. Главное, чтобы еще немного продержался работающий в перегруз мотор лебедки – ведь если он сдохнет, то субмарину выбросит на берег там, где придется. Но вот техник Котов кричит ему сверху, что они почти приплыли. И тут как раз раздается скрежет корпуса по дну, подтверждающий эти слова. Еще один дружный радостный крик на берегу, слышный даже тут на центральном посту. Они сделали все что могли, и добились успеха…

Гвидо Белло выключает многострадальный мотор лебедки, отдает левый якорь (на всякий случай) и поднимается на палубу посмотреть на дело своих рук. Берег совсем близко. Когда наступит зима и река покроется толстым льдом, тут, у берега, этот лед будет таким толстым и прочным, что прямо на нем можно будет монтировать примитивные древнеримские подъемные механизмы, чтобы извлечь из корпуса самые громоздкие и неподъемные остатки его ценного содержимого. Но сейчас все работы на субмарине закончены, и лейтенант вместе с техником Котовым спускаются по штормтрапу в покачивающуюся на волнах легкую лодку. А на берегу их ждут объятия и поздравления. Скоро начнет темнеть, и народ шумною толпою направляется к площадке для празднеств, где уже сложен костер, а на очагах летней столовой шкворчат котлы и жаровни с блюдами, приготовленными для праздничного ужина. Дело сделано – теперь можно веселиться и играть свадьбы.

28 ноября 2-го года Миссии. Среда. Вечер. Окрестности Большого Дома, площадка для праздников у заводи реки Ближней.

Глава итальянского клана лейтенант Гвидо Белло.

Два месяца назад, когда я присутствовал на подобном празднестве, посвященном осеннему равноденствию, мы, итальянцы, были тут всем чужими, а я сам, хоть все видел, но ничего не понимал. Теперь же нас встречают как своих – дружескими улыбками и похлопыванием по плечам. Единственное обстоятельство, доставляющее неудобство, это ощутимый морозец: мы, жители теплого Апеннинского полуострова, в отличие от морозоустойчивых русских, к такому холоду непривычны. Правда, следует признать, что мерзнуть никому не приходится, ибо все присутствующие экипированы одинаково: в меховые шапки, рукавицы и надеваемые через голову куртки-парки из шкуры оленя. Так что холодок разве что щеки слегка пощипывает. Но лучше теплой одежды людей согревает хорошее настроение – а иначе почему женщины аборигенки развязали шнуровку, стягивающую их одежды на горле, и откинули капюшоны? Они смеются, и им хорошо. И такими же довольными жизнью выглядят русские вожди, каждый из которых окружен целым цветником.

И ведь местному народу и в самом деле есть что праздновать. Когда я два месяца назад рассуждал о том, какое принуждение эти женщины испытали со стороны своих русских мужей, я еще не знал, в каких тяжелых условиях живут аборигены этого времени. Их постоянные спутники – голод и холод, и большинство из них умирают молодыми; добыча пропитания для них связана с невероятным риском, и целые кланы, бывает, вымирают по разным причинам. А принуждения просто не было. Все эти женщины – жертвы обстоятельств.

Некоторые из них просто умерли бы, не встреться им сплоченная и целеустремленная группа русских, явившихся сюда строить свой новый мир. Другие влачили бы жалкое существование, понукаемые и пинаемые своими мужчинами. Русские не нападали на клан Волка, они истребили его мужчин и взяли в плен женщин, отражая неспровоцированное нападение дикой банды грабителей и мародеров. Третьи изгнаны из своих кланов: их или выдворили из дома, указав дорогу туда, где их примут, или прямо здесь обменяли на глиняную посуду и стальные ножи. Я сам наблюдал, как вожди и шаманы с трясущимися от возбуждения руками торговались с невозмутимыми, будто британские лорды, синьором Сергием и синьором Андреа. А все дело в том, что жизнь местных мужчин коротка, многие погибают на охоте, а их вдов местные вожди считают обузой – их нехотя кормят в тучные годы, и изгоняют прочь в голодные. Стремятся они избавиться и от лишних детей, ведь это тоже рты, которые хотят есть. Зато народ, который возглавляют синьор Сергий и синьор Андреа, гораздо более благополучен, а его вожди смотрят на десятилетия вперед, а не полгода-год, как местные. Поэтому они примут и обиходят всех: и женщин, на труде которых тут держится все, и детей – будущую опору местного общества через десять-двадцать лет. Теперь я смотрю на окружающих совсем другими глазами. Здешнее общество сурово и не прощает ошибок, но вместе с тем, оно справедливо ко всем своим членам.

Все в сборе – и праздник начинается. Первым речь-проповедь говорит падре Бонифаций, и теперь я его вполне понимаю. Он благодарит Великого Духа за то, что тот благословил труды местного народа ради общего блага, за жарко горящий огонь в очагах, за мир и единство, царящие в местных семьях. Потом он обратился к собравшимся и напомнил им, что Великий Дух только благословляет то, что в поте лица своего добывают люди. И мир, и единство они – то есть мы – тоже должны творить собственными делами, ибо нет хуже человека, чем тот, что станет причиной ссор и раздоров.

Потом перед собравшимися вышел синьор Сергий и сказал, что право зажечь праздничный костер предоставляется героям сегодняшнего дня: мне и Раймондо Дамиано. И бурные крики одобрения со всех сторон – будто мы не два скромных итальянских моряка, а как минимум оперные дивы из Ла-Скала. Я, честно говоря, даже растерялся. По местным меркам, это очень высокая честь, и разве может ее удостоиться находящийся в плену враг? И только потом я понял: синьор Сергий, как это говорится у русских, поставил телегу впереди лошади. Мое испытание закончено, и на этом празднике меня должны провозгласить полноправным гражданином. Но подобные объявления синьор Сергий делает, когда костер уже горит, и в тоже время я и Раймондо, как ни крути, сегодня отличились, и местные обычаи требуют, чтобы костер зажигали именно герои дня.

Мы переглянулись и взяли из рук девиц приготовленные для нас зажженные факелы, а потом подошли и подожгли этот костер. И снова крики одобрения.

– Помяни мое слово, Гвидо, – шепнул мне Раймондо, когда мы отошли от горящего костра, – не успеет синьор Сергий объявить «свободную охоту», как тебя тут же схватят и захомутают брачными шнурами по самую шею. Для того нас и вывели на всеобщее обозрение…

– Что за «свободная охота», Раймондо? – встревожился я.

– Скоро узнаешь, – ответил он, – минуточку терпения.

Знаю я эту свободную охоту: сначала местные девицы метко стреляют, и только потом смотрят, в кого… Но как раз в этот момент синьор Сергий начал говорить, и я весь обратился в слух. И точно – моя первоначальная догадка оказалась верной. Нас всех, итальянских моряков, объявили выдержавшими испытательный срок, и мое имя было упомянуто особо, как главы новосозданного клана «Итальянцы». А я-то думал, что мой статус временный, ровно до того момента, когда закончится разборка субмарины. Но почему синьор Сергий не упомянул моего приятеля?

– А ты, Раймондо? – спросил я. – Почему русский вождь не назвал твоего имени?

– А я уже больше двух недель являюсь членом клана Прогрессоров, – лучась самодовольством, – ответил тот. – Оказывается, чтобы попасть в число избранных, совсем необязательно быть русским. Для этого требуется владеть какими-нибудь особыми, уникальными знаниями, и щедро делиться ими с бывшими дикарками. Как мне сказали, Прогрессоры – это не господа, а учителя и наставники, и меня записали в их число за то, что я не забыл, как ходить под парусами, хотя в Академии считал эти знания самыми ненужными, и теперь учу этому умению местных синьор и синьорит. А они, скажу я тебе очень хорошие ученицы, запоминают все с первого раза, и к тому же сильные и, главное, выносливые.

Да уж, высоко взлетел мой бывший сослуживец, так что не поймаешь… И ведь вот что обидно: инженеров тут оказалось достаточно много, и конкуренция между ними высока, а вот человек, который под парусами смог привести сюда фрегат – только один. Кстати, пока мы так болтали, синьор Сергий успел провозгласить создание отдельного клана «русские» и назначить его главу, а также перечислить почти два десятка имен римских легионеров, перешедших из разряда военнопленных в разряд полноправных сограждан. Слушал я все это краем уха, потому что мне это было неинтересно. Поскольку из команды нашей субмарины уцелели в основном механические чины, я воспринимал свой клан «итальянцы» как некое техническое подразделение, которое должно поступить в подчинение синьору Антонио, занимающемуся тут подобными вещами. При этом русские солдаты все как один были набраны из крестьян, владеющих плотницким ремеслом, что относилось уже к прерогативам синьора Сергия. В свою очередь, римляне, технически отсталые, но многочисленные и сплоченные, представляли собой грубую физическую силу, которую равным образом можно применить и на работах, и в бою, в силу чего они должны подчиняться синьору Андреа. Мы с этими людьми находились в разных плоскостях существования. Я не удивлюсь, что моего нового знакомого подпоручика Котова, по гражданской профессии железнодорожного техника, рано или поздно присоединят именно к нашему подразделению.

Тем временем синьор Сергий закончил с объявлениями о социальном продвижении и перешел к брачным вопросам. Из Основателей сегодня не женился никто. Первыми в брак вступали молодые люди из так называемого «Французского клана». Еще год назад эти мальчики считались детьми, которым нельзя доверить никаких самостоятельных решений, но, попав в этот жестокий и не прощающий ошибок мир, всего за один год они повзрослели и заматерели настолько, что стали патриархами своих больших семей. Некоторые из них уже были женаты на своих соотечественницах, и теперь принимали в свои семьи пополнение из местных; другие вступали в брак первый раз, но при этом их женами становились сразу несколько девушек. Два месяца назад я наблюдал за подобными свадьбами, не понимая, что происходит, но теперь мне были понятны как слова священника, так и ответы новобрачных.

Мне с самого начала было удивительно, как можно позволять вступать в брак таким молодым людям, тем более с несколькими девушками сразу. Но тут, видимо, это в порядке вещей. В этом страшном мире мальчики и девочки торопятся взрослеть и жить, поскорее оставляя потомство. Впрочем, счастливы при этом были все: и невесты, и женихи, а одна девушка в больших очках, обнимая своих будущих собрачниц, даже расплакалась от счастья. Именно он счастья, потому что от горя плачут совершенно по-другому. Впрочем, небольшое горе с девушкой все же приключилось: от этих слез на морозе заиндевели очки, что сделало ее совершенно слепой. Впрочем, ее тут же окружили всеобщей заботой и помогли справиться с неприятностью. Кстати, я уже знаю, что жен одного мужа тут зовут нареченными сестрами, и семейные скандалы считаются делом чрезвычайно предосудительным. Возможно, падре Бонифаций и в самом деле прав в том, что этот мир еще не пережил своего грехопадения. Люди тут делают друг другу зло только от голода или великой нужды, но никак не потому, что им это просто захотелось.

Сразу после французов в брак со своими избранницами вступали кельтский кузнец Онгхус и его сын – подмастерье и молотобоец Одхан. Кто видел одного кузнеца, тот видел их всех. Оба – и отец и сын – среднего роста, широкоплечие, с длинными мускулистыми руками. Только у папы голова уже наполовину облысела, а сын может похвастаться пышной шевелюрой; при работе он перевязывает голову кожаным ремешком, чтобы волосы не лезли в глаза. Бывал я у них в кузне по служебной надобности. Оба – люди неторопливые, солидные и весьма уважаемые вождями, потому-то им и позволено завести себе сразу большие семьи… А вот тут меня ждал сюрприз. У каждой невесты (а их было три темных и три светлых) за спиной висели меховые рюкзачки с маленькими детьми, и еще один мальчик, лет, неверное, семи, стоял, держась за руку матери. При этом малыши, видимо, привычные к различным пертурбациям, преспокойненько себе спали, не обращая внимания ни на мороз, ни на все происходящее, а вот старший поминутно оглядывался на своего нового отца. Папе-кузнецу достались четыре красотки, а сыну-подмастерью две. Впрочем, жить все они будут в одном доме, где места хватит еще на несколько таких семей. Когда им перевязывали руки, невесты выглядели счастливыми, а кузнецы довольными.

Потом для совершения брачного обряда вызвали гончара Альбина и его четырех невест. Он тоже взял за себя вдов с детьми, только те уже были постарше – на четырех невест шестеро детей. Впрочем, в условиях, когда все необходимое для пропитания и содержания семьи выделяется из общих закромов, а дело родителей – только обеспечить правильное воспитание (в основном собственным примером), большое количество детей – это не обуза, а подмога. Однако, в отличие от кузнеца, который до сего дня был вдовцом, у гончара имеется живая и здоровая молодая жена, регулярно устраивающая мужу семейные скандалы. Правда, раньше, говорят, было еще хуже. Женщина немного присмирела после того, как увидела, каким образом за аналогичный грех русские вожди расправились со своей собственной соплеменницей и современницей. Впрочем, это не они первые сказали, что паршивых овец следует изгонять из стада. Но сейчас первая супруга гончара стоит почти спокойно, и лишь переминается с ноги на ногу, глядя, как ее благоверного связывают шнурами с четырьмя другими женщинами. Интересно, сколько она сможет так терпеть и как русские вожди отреагируют на еще один семейный скандал?

Потом брачующиеся из клана «думнонии» пошли чередом. Одного за другим поженили лекаря Ли и его сына Лейса, управляющего Тревора и его сына Вогана, рыбака Марвина, и даже старый воин Виллем взял себе двух молодых жен. Как и в предыдущих случаях, все это были женщины с детьми – у кого постарше, а у кого поменьше. И всем им падре Бонифаций говорил одинаковые слова, завещая выполнять завет «плодиться и размножаться», храня в новых семьях мир и согласие. И каждый раз изрядно уже подмерзший на холоде народ выражал новобрачным одобрение и согласие. А ведь еще совсем недавно, летом, все это были добрые христиане – классического, можно сказать, толка, которые и помыслить не могли о том, что у них может быть больше одной жены…

Последним из тех, чьи браки были заранее оговорены, к падре Бонифацию вызвали… мне захотелось протереть глаза – моего бывшего сослуживца Раймондо Дамиано! А вместе с ним – сразу пять невест. Четыре из них были из так называемого клана Волка, а последняя женщина принадлежала к вымирающей разновидности человечества, именуемой «неандертальцы». Все они, как я понимаю, вместе с Раймондо участвовали в эпическом походе за фрегатом, и сейчас выглядели как довольные охотницы, заарканившие крупную добычу. Впрочем, было видно, что и мой бывший сослуживец тоже не против обзавестись большой семьей и тем самым повысить свой статус. Кроме того, взрослому половозрелому мужчине, не старику и не евнуху, скучно спать в своей постели одному. Мы, итальянцы, люди горячие и любвеобильные, любим хорошее вино и красивых женщин, и чем больше у нас и того, и другого, тем лучше. С вином в этой местности проблема: виноград тут просто не растет. Зато красивых женщин тут хоть отбавляй, а болваны-местные совершенно не ценят имеющееся у них богатство. Двух женщин синьор Сергий меняет у местных вождей всего на один стальной нож, изготовленный кузнецом Онгхусом. Впрочем, могу себе представить, насколько невероятно возрастет цена этого ножа по мере удаления от нашего поселения.

Тем временем падре Бонифаций закончил процесс бракосочетания, и счастливая семья Дамиано покинула площадку. Еще совсем недавно, когда русские сказали, что будущему клану «Итальянцы» не нужно больше одного офицера, и деклассировали Раймондо в рядовые, нам всем казалось, что он пал в своем статусе на самое дно, но не предался отчаянию, стоически терпя выпавшие на его долю невзгоды. Тогда я старался оградить его от самого худшего со стороны своих подчиненных, ибо кто, как не бывший офицер, может в такой ситуации стать объектом для насмешек и даже избиений. Но стоило ему добиться успеха в деле, многим казавшемся невозможным – и вот он уже капитано ди фрегата синьор Раймондо Дамиано, с ним за руку здороваются русские вожди, а падре в своих проповедях ставит его в пример – как человека, стойко претерпевшего всяческие несчастья, избавившегося от своих заблуждений, а потом вознагражденного за это Господом и людьми.

На Раймондо заранее оговоренные бракосочетания закончились, и синьор Сергий объявил, что теперь незамужние дамы без предварительной договоренности могут пригласить сочетаться браком кавалеров, только сегодня получивших полные права гражданства. И тут я понял, что это и есть та самая «свободная охота», о которой говорил Раймондо, и единственная достойная цель на этой охоте – это я сам, потому что все прочие новопроизведенные сограждане гораздо ниже статусом.

И вот он – решающий момент… Будто два торпедных катера, заходящих в отчаянную атаку на крутой циркуляции, в мою сторону направляются две бывшие французские школьницы Флоренс Дюбуа и Сесиль Кампо – последние особы из этого контингента, оставшиеся незамужними. Поскольку ни одно общество не может обходиться без светских сплетен, то я уже знаю обо всех предыдущих неудачных попытках этих девиц обрести себе статусного мужа. Простите, синьориты, но и мне тоже такого не надо… Моя будущая жена, или жены, должны любить меня лично, а не мой статус, насколько бы высоким он ни был. Я не из тех, кто меняет общественное положение на постельные утехи, если последние не приправлены значительной толикой личной симпатии и душевной теплоты. Так что надо найти какую-нибудь вескую причину, чтобы прямо сейчас не вступить в брак… Пожалуй, надо сослаться на то, что у меня пока нет своего отдельного жилья, и я вынужден жить вместе со своими матросами в римской казарме.

Но нет, пронесло… Эти двое нацелились не на меня, а на подпоручика Котова и подпрапорщика Михеева – самых высокостатусных женихов из числа русских, уже после нас прибывших из семнадцатого года двадцатого века. Там у них в России еще до того, как большевики сделали в ней свою революцию, интеллигентные люди буквально благоговели перед всем французским, что существенно повышает шансы охотниц. Так и есть: атака завершилась успехом, цели поражены и тонут у всех на глазах. Я некоторое время работал вместе с синьором Котовым, и могу сказать, что как специалист он выше всяких похвал, но как человек – истинный теленок, которого всюду требуется водить на веревочке. И его младший товарищ, в мирное время обучавшийся в университете на юриста – точно такой же. Так что сейчас их прямо у всех на глазах захомутают, и потом всю оставшуюся жизнь эти двое будут смотреть в рот своим благоверным и подчиняться их непомерным амбициям. Падре Бонифаций, кажется, тоже с некоторым неудовольствием посмотрел на брачующиеся пары, но тем не менее произвел положенный ритуал, ибо все было по закону.

Пока я с чувством некоторого облегчения смотрел на брачующиеся пары, ко мне сзади подошли.

– Привет, Гвидо, – произнес очень приятный мягкий женский голос, – мы хотеть с тобой познакомиться.

«Попался…» – подумал я, оборачиваясь. Это были так называемые «волчицы», сразу четверо. В отличие от большинства местных, облик у них больше напоминает привычный нам европейский. А еще эти женщины падки на героев, совершающих головокружительные подвиги, а не на таких простых трудяг, как я. Удивительно… Неужели их привлек только мой потенциально высокий статус? На них это совсем не похоже.

– Привет, – ответил я. – Чем обязан такой приятный знакомство?

– Я Тиаль, – сказала заговорившая со мной синьорита, откидывая назад капюшон и освобождая пышные светлые волосы, – а это мои подруги Вита, Саин и Гала. Мы видеть тебя первый день, когда ты стоять прямо и говорить честно. Тогда ты думать не о своя судьба, а о свои люди, и это нам понравиться. Мы ждать, когда можно будет подойти, и теперь мы здесь. Согласен ли ты быть с мы одна семья, или мы должны плакать и уходить?

– Но я не мочь сделать семья, – сказал я, разрываясь между двумя противоположными чувствами. – У меня нет свой жилье, и я жить вместе с матросы в римский казарма.

– Мы это знать, – ответила Тиаль, – пока зима, мы мочь делать семья в банья, все вместе, а когда прийти весна, то нам строить большой дом, как все. Если ты хочешь – идем. Отец Бонифаций ждать. Мы тебя любить – ты не жалеть.

Стоило мне с глуповатым видом кивнуть, как две синьориты встали от меня с одной стороны, две с другой – и так все вместе мы пошли к падре Бонифацию, который уже ожидал нас с брачными шнурами наготове.

– Вот и ты тоже попасться, сын мой Гвидо, – сказал он мне с лукаво-добродушной улыбкой, – вот эти шнуры, иначе еще именуемые узами Гименея, неразрывно свяжут тебя с этими молодыми женщинами, которых зовут Тиаль, Вита, Саин и Гала. И разлучить вас сможет только смерть, но я молиться, чтобы она прийти к вам очень нескоро. Живите же в мире, счастье, радости и довольстве, берегите своя жена, а жена пусть беречь муж, пусть ваш семья минуют ссора и скандал. Пусть на протяжении жизнь вам сопутствовать здоровье, любовь и множество детей. Пусть ваш семья быть многочисленной и богатой. На сем я перевязать вам руки пред лицом собравшихся здесь людей и позвать в свидетели Великий дух, что этот брак совершился по любовь и общий согласие. Аминь!

Вот так я совершенно неожиданно стал женатым человеком. Когда мы отошли от падре Бонифация, то Тиаль, сразу взявшая на себя обязанности главной из жен, шепнула мне на ухо:

– Сейчас мы немножечко танцевать, кушать и веселиться, а потом идти в банья и делать там семья. Я договориться. Поверь мне, милый, скучно тебе там не будет. Мы девка горячий, и делать тебе хорошо.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Еще один этап нашей сложной и многотрудной жизни в Каменном веке подошел к концу. Племя усилилось, и даже немного прибарахлилось, за счет находок удовлетворив некоторые первоочередные нужды. Но это-то меня и тревожит. Если полагаться на находки войдет у нас в привычку, то в критический момент наш народ может оказаться без самого необходимого, потому что старые запасы кончились, новых находок не случилось (или нашлось совершенно ненужное), а как изготовлять необходимые вещи самим, люди уже забыли. В первую очередь я имею в виду металл. Материалы на постройку маленькой домны мы запасли, но летом все они ушли на возведение новых домов и казарм для римлян и аквитанов. В настоящий момент мы полностью зависим от стального лома, который удалось вывезти с места времякрушения и снять с разбираемой подводной лодки. Но этот ресурс конечен, и закончится он, к моему прискорбию, тогда, когда в живых уже не будет никого, кто сможет запустить свое производство. Этот вопрос надо ставить перед Советом и добиваться непременной постройки домны в будущем году. А иначе можно ненароком воспитать в местных самый неблаговидный карго-культ, который разрушит построенное нами общество через или одно-два поколения…

Долго размышлять на стратегические темы мне не дали. Отвлек старший унтер Пирогов.

– Сергей Петрович, – сказал он, – дозвольте с вами переговорить?

– Говорите, Гавриил Никодимович, – сказал я.

– Мы, это… – замялся старший унтер, – братцы интересуются, когда будут давать табачное довольствие. Табачок-то на том фрегате привезли, и опчество об этом знает. Все тут у вас по справедливости, и табачное довольствие по четыре золотника в день тоже должно быть.

Огорошил меня, Гавриил Никодимович, огорошил… Мы-то убирал табачок на склад с целью при необходимости делать из него настойку и использовать ее в качестве инсектицида хоть против блох и вшей, хоть против садовых вредителей. От никотина, знаете ли, дохнут не только кони. А тут – заявка на табачное довольствие… С другой стороны, с момента своего попадания к нам русское пополнение вело себя почти идеально, стойко переносило все тяготы и лишения, и ничем не опозорило высокого звания наших земляков. С одной стороны, отказ в табачном довольствии сочтут безосновательным, и это изрядно подорвет доверие к нашей справедливости. С другой стороны, хотелось полностью изжить такое явление, как табакокурение. Колумба этой дурной привычке научили американские индейцы – так здесь у нас индейцев нет, и не предвидится. И если посмотреть на эту проблему сверху, то становится понятно, что запасы табачного листа конечны, на новую оказию рассчитывать бессмысленно, а ближайшее место, где произрастают дикие формы – это окрестности Южноамериканского озера Титикака. Экспедиция туда в наших условиях – дело немыслимое.

Правда, в ведомости, которую составили по результатам разгрузки «Медузы», наряду со шкурами оленей-карибу, бобров и ондатр, головами коричневого сахара и связками сушеного табачного листа фигурировали двадцать полотняных мешочков, каждый весом по полтора килограмма, наполненных очень мелкими семенами неизвестного происхождения. Как оказалось, эти мешочки с семенами находились в самой середине стопок с табачным листом, поэтому мы их и не обнаружили при первичном поверхностном осмотре. Я тогда, грешным делом, подумал, что это амарант, но сейчас в этом усомнился. В те времена, когда шли англо-французские войны, значительно более сильный британский флот с легкостью прерывал связи Франции с ее заморскими колониями, из-за чего в Париже начинали испытывать недостаток в обычных для того времени колониальных товарах. Тростниковый сахар тогда начали заменять свекловичным, и не исключено, что с целью импортозамещения в южную Францию стали завозить из Америки семена табака. В таком случае понятно, почему семена находились вместе с табачным листом, ибо в Байонне их должен был забрать один и тот же грузополучатель. Когда цены из-за блокады бьют рекорды, то выгодным становится производить товар у себя, а не везти из колоний. С другой стороны, быть может, и в самом деле это семена не табака, а чего-то другого, или они уже потеряли всхожесть из-за того, что в прошлую зиму весь груз оказался проморожен местными арктическими морозами.

– Да, Гавриил Никодимович, – после всех этих размышлений сказал я, – на брошенном фрегате действительно нашлись сушеные табачные листья. Но разве ты видел, чтобы кто-то из нас бросился их курить?

– Нет, Сергей Петрович, не видел, – ответил тот. – Но опчество все равно в смущении. Мы тут без табаку и чаю совсем измаялись, и если травяной сбор, который выдает нам для заваривания Марина Витальевна, дай Бог ей здоровья, нас вполне устраивает, то замены табачку-с так и не нашлось. Братцы чего только ни пробовали курить, но все без толку – дым горло дерет, но удовольствия никакого. А курить хочется – хоть на стену лезь. Вы уж поспособствуйте, а за ними не пропадет – отслужим-с.

И тут у меня пропало всяческое желание читать этому человеку лекцию о вреде курения, потому что он ее просто не поймет. Уши пухнут – и все тут. Не выдать им табак на паек – это сильно поколебать веру в нашу справедливость. Да и ведь с какой-то целью нам этот табак подбросили вместе с сахаром и всем остальным… О культивировании сахарной свеклы мы позаботились заранее: урожай этого года, выращенный из привезенных с собой семян, собран и убран на хранение, чтобы в следующем году эти корнеплоды снова можно было высадить в землю на семена[200]. А вот культивировать табак у нас желания не было, поэтому о семенах никто не позаботился. Мы думали, что раз аборигены этого времени не страдают привычкой к табакокурению, то и не стоит их ею заражать. Но некто свыше решил тактично нас поправить. Неверно, мол, мыслите, товарищи, шире надо смотреть на вещи. Курение табака – это тоже часть человеческой культуры, поэтому вот вам табак, вот семена, и не брыкайтесь. М-да, дилемма… Как там Гамлет говорил: курить иль не курить – вот в чем вопрос… Витальевна меня убьет, но будет при этом не права. Отказ обойдется нам гораздо дороже.

– Значит, так, Гавриил Никодимович, – сказал я, – табачное довольствие вам будет, не переживайте. Но вы же знаете наше отношение к предметам, не являющимся необходимыми для выживания и служащим удовлетворению, с позволения сказать, дополнительных потребностей?

– Да, знаю, – кивнул подуспокоившийся старший унтер, – и всемерно вас одобряю. Баловать народишко – это так же плохо, как и держать его впроголодь, в черном теле. Особого шика у вас тут нет, но в холоде и голоде никто спать не ложится.

– Вот именно, Гавриил Никодимович, – сказал я. – Курение – это тоже дополнительная потребность, со всеми вытекающими из этого последствиями. К тому же запасы табака у нас не так уж и велики, надолго их не хватит. Фрегат – это только разовый случай, и рассчитывать на его повторение мы не можем, потому что Господь никогда не совершает свои чудеса по требованию. И как только имеющиеся запасы закончатся, все начнется сначала. Поэтому табачный паек будут получать только те соискатели довольствия, которые не имеют малейших взысканий по работе или соблюдению правил нашей жизни. Со своей стороны могу обещать, что никаких дополнительных придирок не будет. Мы как вели свои дела честно, так и продолжим. И не дай Великий Дух, мы узнаем, что ваши люди делятся с оштрафованным своим куревом. Тогда нам придется перейти к принципу коллективной ответственности. И еще мы очень не хотели бы, чтобы ваши курящие парни совратили на эту привычку кого-нибудь еще. Ведь мы не сможем выдавать табачный паек вам и не выдавать другим желающим, если они будут соблюдать те же условия… Если всей своей компанией задымят римляне, то это будет страшно…

– Я вас понимаю, Сергей Петрович, – с солидным видом кивнул старший унтер, – и постараюсь донести ваши слова до «опчества». Но скажите, неужели нельзя каким-либо образом раздобыть семена и сажать табачок-с для собственного употребления?

– Собираясь сюда, мы не взяли с собой семена табака, потому что вовсе хотели избавить мир от этой привычки, – сухо сказал я. – И это было наше общее решение. Но тот, кто задумал это эксперимент там – в горних высях – решил нас немного подправить и подкинул нам этот фрегат вместе с его грузом. Если исходить из теории отца Бонифация о Высшем замысле, то получается, что табак в нем тоже играет какую-то роль, ибо никаких случайных обстоятельств в таком случае быть не может. И в то же время плыть за этим растением на его естественную родину для нас немыслимо и невозможно. Место, где табак произрастает в диком виде, находится практически на противоположной от нас стороне планеты, да еще достаточно высоко в горах Южной Америки. Когда в аналогичное предприятие отправлялся Фернан Магеллан, то из пяти кораблей через три года обратно вернулся один, а из двухсот восьмидесяти человек – всего восемнадцать. Идти на такой риск ради табака мы не имеем права, потому что у нас только один корабль, и ни одного лишнего человека. Впрочем… – я немного помедлил, и спросил: – Гавриил Никодимович, а кто-нибудь из ваших парней, там у себя дома, сажал табак на своем огороде?

– Да, почитай, все и сажали, – махнул тот рукой, – покупать курево в лавочке никаких деньжищ не напасешься, а папиросы – это вообче барское баловство. Зато как скрутишь цигарку, как задымишь… Но, Сергей Петрович, почему вы об этом спрашиваете?

– А потому, что под сушеным табачным листом на фрегате нашлись полотняные мешки с неизвестными семенами, – сказал я. – Вы, если увидите, сможете их узнать?

– Разумеется, Сергей Петрович, – уверенно кивнул старший унтер, – меленькие такие…

– Вот именно что меленькие, – сказал я. – Но только учтите, что прошлой зимой весь груз фрегата промерз насквозь. Морозы тут такие, что птицы, бывает, на лету падают. Так что, быть может, семена эти еще и не взойдут.

Тот покачал головой и убежденно сказал:

– Ежели, как говорит отец Бонифаций, енти семена попали сюда Божьей Волей, как и все тут, то они непременно взойдут. Не могут не взойти. Верьте, Сергей Петрович, и тогда свершится задуманное.

– Непременно свершится, – ответил я. – А вы завтра с утра зайдите в Большой Дом, там я покажу семена и выдам вам довольствие на всех ваших архаровцев на первую неделю. И вот что еще. Бумаги на самокрутки у нас тут нет, следовательно, курить вам придется трубки. Я скажу мастеру Валере – он вам посодействует.

– Благодарствуем, Сергей Петрович, за доброту, – степенно сказал старший унтер, – клянусь, вы об этом не пожалеете. Ну я пойду…

– Идите, Гавриил Никодимович, – кивнул я, – и не забывайте, что даже в лучшем случае табак собственного урожая у нас будет только через год.

Когда мой недавний собеседник отошел, я подумал, что теперь мне следует сообщить о начале выдачи табачного довольствия лейтенанту Гвидо Белло, старшему сержанту Седову и доктору Блохину, и кто там еще у нас может оказаться в числе курильщиков. А еще мне предстоит протолкнуть это решение на Совете, ибо Витальевна, несмотря на все мои обещания, упрется как триста спартанцев. Но худшее заключается в том, что курильщикам придется ужасно извращаться, чтобы не дымить в помещении – спичек-то с зажигалками у нас откровенный дефицит. Вытащил щипцами уголек из очага, сунул в трубочку – и выскакивай курить на улицу. А на носу зима с морозами и метелями… Как бы еще пожара не устроили… А уж то, как итальянцы будут дымить среди некурящих римлян – это вообще ужас, покрытый мраком… Не через русских, так через них, весь римский батальон к весне у нас скурится поголовно, и к гадалке не ходи. Ох, выпускаю я на свободу дракона; видит Бог, нелегко дается мне это решение… При этом других вариантов нет, никаких исключений из общих правил у нас быть не должно. Но первым делом надо найти подпоручика Котова и выяснить у него, скольким граммам равны четыре золотника.

29 ноября 2-го года Миссии. Четверг. Утро. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Утро первого дня после праздника завершения осенних дел началось в Большом Доме с Совета Вождей. Сначала требовалось утвердить решение начать выдачу табачного довольствия, и потом уже – составить перечень дел, которые предстоит проделать зимой. Присутствовал на этом Совете и старший унтер Пирогов. Вот так – шел за табачком, а попал на заседание. Но предварительно он посмотрел на предъявленные семена и подтвердил, что они действительно очень похожи на семена табака, так что на глаз не отличишь. Осталось только их посеять и посмотреть, что вырастет, и вырастет ли вообще.

К удивлению Петровича, большого сопротивления со стороны Марины Витальевны его предложение не вызвало. Выслушав аргументы «за» и «против», она только сухо кивнула и сказала:

– Я поняла, что этим все закончится, еще тогда, когда вы привезли этот табак сюда, а не сожгли его там вместе с телами тех несчастных, которые привели фрегат в этот мир. И не говорите, что у вас на это совсем не было времени: перед отплытием вы пробыли там трое суток, и вполне могли бы провести эту операцию. Возможно, и в самом деле эта дурная привычка является частью нашей цивилизации, и без нее передаваемый культурный код будет не полон. Но только я хотела бы, чтобы курение осталось исключительно прерогативой мужской части нашего общества, и не затрагивала женщин. И особо строгое табу следует наложить на курение беременных – вот это, прости меня, Петрович, уже без вариантов.

– Будьте уверены, сударыня, – сказал старший унтер Пирогов, – среди наших мужичков ни одного беременного нет. Проверено.

Это заявление вызвало тихие смешки собравшихся, как с женской, так и с мужской стороны; не понял сказанного разве что Раймондо Дамиано. И лишь Марина Витальевна бросила на шутника яростный взгляд.

– Не петросяньте, Гавриил Никодимович, – строго сказала она, – вы прекрасно поняли, что я имела в виду. Вы сами как хотите, но не стоит травить никотином женские организмы.

– Не боитесь, уважаемая Марина Витальевна, – сказал тот, посерьезнев, – мы своим бабам, то есть женщинам, курить не позволим ни в жисть. Барская это забава – когда дамочка смолит папироской. Не было у нас никогда такого, и не будет.

– А я говорила совсем не про вас, – сказал Марина Витальевна, – в этом смысле за ваш домострой я спокойна. Лишь бы дело не доходило до рукоприкладства – наши правила на этот случай вы знаете. Я имела в виду более продвинутую и утонченную часть нашего общества, которая не преминет угостить супругу затяжкой из трубочки. Не так ли, синьор Гвидо Белло?

– Я знать правила, синьора Марина, – вспыхнул итальянец, – и если синьор Сергий говорить «табу», я это исполнять, и другой мой парень тоже. Мы, подводный моряк, понимать, что такой дисциплина и порядок, а еще не может быть, чтобы сильно хотеть курить. Там, под вода, это нельзя.

– Тот из нас, кто втихаря курить в школа, – сказал Ролан Базен, – за год успеть забыть, что это такой. Если кто-то из моих придет и скажет, что ему надо давать табак, то вы гоните его прочь, ибо, как говорит мадам Ляля: «нефиг». Пусть табак будет только для тех, кто у нас совсем недавно, и сильно страдать, потому что у него пухнуть уши.

– Тоже верно, Ролан, – сказал Сергей Петрович, – кто еще хочет высказаться по этому вопросу?

– Я еще не закончить, месье Петрович, – произнес тот, – из наших под подозрений могут быть только Флоренс Дюбуа и Сесиль Кампо. Это очень легкомысленные мадмуазель, которым бесполезно что-то говорить. В одно ухо слова влетели, в другое вылетели, и не поймаешь. Они найти себе мужей, из которых теперь будут вить веревка. Все другие бежать от них как от огня. Если кто и сказать своему мужчине: «дай затянуться», то это только они. А потом от них эта зараза идти по другой девушка.

– Мы на Женсовете будем иметь это в виду, – сказала Марина Витальевна, – спасибо тебе, Ролан за предупреждение. Одним словом, Петрович, накладывай табу на женское курение, а непослушные девочки пусть будут уже нашей заботой. Не думаю, что к этой забаве сразу пристрастятся аборигенки, начаться все должно с наших современниц.

– Индианки – что в Северной, что в Южной Америке – смолили трубки в большом количестве еще до прихода Колумба, – сказал Сергей Петрович, – а на американок европейского происхождения это поветрие перешло только с началом эмансипации. Так что первое «дай затянуться» может последовать и от кого-то из Волчиц, Ланей и полуафриканок. Особенно уязвимы в этом смысле Волчицы, ведь они считают себя ничуть не хуже мужчин, и спорить с этим утверждением крайне сложно.

– Ты, Петрович, наложи табу, – сказала Марина Витальевна, – и лучше будет, если вы сделаете это вдвоем с отцом Бонифацием. А если его кто-нибудь нарушит, то мы будем принимать соответствующие меры. Но лучше бы вы вовсе не тащили табак сюда к нам, а выбросили его в воду прямо там, где нашли этот фрегат… – Она вздохнула.

– Отец Бонифаций, – сказал Сергей Петрович, – а вы что скажете по этому поводу?

– Я не знать, что сказать, потому что в мое время еще не был такой привычка, – ответил священник. – Вы объяснить мне, а потом я говорить.

– Курение табака делает людей более благодушными и склонными к компромиссам, – сказал Сергей Петрович, – и при этом, в отличие от вина и иных веществ такого толка, оно не лишает их разума, а, напротив, стимулирует умственную деятельность. Но есть в этом занятии и оборотная сторона. Во-первых – это действительно привычка, и чем дольше человек курит, тем больше ему хочется. Во-вторых – тот, кто привык к курению, при отсутствии такой возможности становится нервным, злым и раздражительным, и в случае длительного воздержания такое состояние может продлиться от месяца до полугода. В-третьих – главное действующее вещество табачного дыма, никотин, помимо тех благотворных свойств, которые он оказывает на нервную систему, является очень сильным ядом, и курильщиков спасает только то, что он поступает к ним в кровь в микроскопических дозах. Но особенно этот яд вреден для женщин, которым предстоит вынашивать и кормить детей. Если мать курит, то усвоенный ей никотин с легкостью попадает к плоду во время беременности, а также проникает в грудное молоко после родов. Если для мужчин вред от этой привычки – умеренный, для взрослых женщин – сильный, то на детей от зачатия и до завершения процесса роста он оказывает просто разрушительное воздействие. Сначала Церковь и на Востоке и на Западе пыталась бороться с этой привычкой, но потом опустила руки, ибо перебороть тягу к табаку было так же невозможно, как и тягу к вину. Мы, когда собирались в свое путешествие, собирались и вовсе исключить табак из реалий этого мира, но недавно нас в этом вопросе мягко поправили, оставив фрегат с таким опасным грузом там, где мы непременно должны были бы его найти.

Выслушав Сергея Петровича, отец Бонифаций немного подумал и спросил:

– А какой еще есть применений у табак, кроме как курить?

– В основном из него делали настойки для уничтожения насекомых, – сказала Марина Витальевна, – как тех, что вредят в огороде, так и тех, что живут прямо на человеке. Еще такие настойки обладают обеззараживающими свойствами и помогают при некоторых кожных болезнях. Но применение их при этом должно быть наружным, а отнюдь не вовнутрь, ибо не стоит глотать то, от чего дохнут даже мухи.

– Тогда, если тут и в самом деле есть рука Великий Дух, – сказал священник, – я быть за ограниченный запрет курить, только для женщина и ребенок. Мужчина сам должен решить, делать ему это или нет, и не должен предлагать попробовать никто другой, даже если это быть тоже взрослый мужчина. На этом я сказать все.

– Согласен, отче Бонифаций, – сказал Сергей Петрович, – так и запишем. Курение для взрослых мужчин – процесс допустимый, но его активное распространение – под запретом. Детям обоих полов и женщинам продуктивного возраста курение запрещено категорически.

– Да, именно так, – подтвердил отец Бонифаций. – Я предлагаю закончить обсуждать табак и перейти к следующий вопрос.

– Следующий вопрос – это начало зимних работ, – сказал Сергей Петрович. – У кого есть какие предложения?

– Первым делом, – сказал Андрей Викторович, – в окрестностях Большого Дома следовало бы провести антисвинячью войсковую операцию, и под корень истребить хрюкающих, за лето вновь появившихся на наших территориях. В качестве отправной точки следует использовать нашу яму для отходов, возле которой ночью опять был кабаний банкет, а в качестве загонщиков и грубой рабочей силы на этот раз я предлагаю взять на это дело римлян. Надеюсь, что у добрейшего Гая Юния по этому поводу не будет возражений.

– Какой может быть возражений, амиго! – сказал Гай Юний, потирая свои большие руки. – охота – это хорошо, а свежий жареный свинина еще лучше. Когда мы идти?

– Сегодня подготовимся, – сказал Андрей Викторович, – а завтра, еще затемно, начнем. Главное – застать стадо еще на ночной лежке и сделать так, чтобы ни один свинтус не сумел удрать от нас в кусты. На этом у меня все.

– У кого еще будут какие предложения? – спросил Петрович.

– Вы все тут люди городские, не в обиду вам будет сказано, – разгладив пышные усы, произнес старший унтер Пирогов, – и не знаете, что зима на самом деле не отдых, а горячее времечко. По зиме лес рубят и по зимнику везут на станцию или куда положено. Я уже слышал, что на тот год вы хотите строить много новых домов. Если это так, то послушайте знающего человека и делайте, как вам скажу. Зимой сосна стоит почти сухая, без соков, и сушить ее будет быстрей. Ваша вжикалка в мороз может работать не будет, но мы с мужиками управимся. Топорики ваш кузнец кует хорошие, дай Бог ему здоровья, так что и мы не подведем.

– В первую очередь следует расчистить место под будущий римский квартал, русскую и аквитанскую улицы, – сказал Сергей Петрович. – Но прежде чем браться за топор, следует составить план. Не стоит вырубать все подряд. Жить внутри соснового бора, оставляя при этом значительные лесные промежутки между домами, гораздо приятней, чем на открытом месте. И ветер в метель не задует, и дышится приятней.

– А как же быть с огородами? – спросил старший унтер. – Неужто нельзя?

– Пока нельзя, – подтвердил Сергей Петрович, – чтобы не получилось так, что какие-то дураки с утра до ночи трудятся ради общего блага, а самые «умные» немного работают на «опчество», но большую часть времени только на себя. Таким макаром и до беды недалеко, так что обскажи своим парням все таким образом, что огороды мы их семьям будем нарезать только после того, как сможем перейти от военного коммунизма к многоукладной экономике с товарно-денежными отношениями, частной и казенной собственностью, жалованием и прочими привычными вещами. А пока в нашем маленьком обществе для этого просто нет места, и жить среди нас сможет только тот, кто, как и мы, будет изо всех сил тянуть общую лямку. А иначе – гибель всем, ибо стоит нам разделиться внутри себя, как наступит конец. Те, на фрегате, тоже делили «твое» и «мое», тогда как в их положении следовало говорить «наше». Оттого они и погибли. Понятно, Гавриил Никодимович?

– Конечно, понятно, – сказал старший унтер, – отчего ж не понять. Неужто мы дурни, в самом деле? Да не очень-то и хотелось этих огородов. Бабье это дело – а вот баб, то есть жен, у нас пока нет.

– Жены у вас будут, не переживайте, – сказал Сергей Петрович, – холостяками не оставим. Теперь, когда местные вожди прослышали про стальные ножи, их уже ничем не остановишь. Но только этих женщин еще долго придется учить, что такое огород и как с ним обращаться, при том, что других здесь нет. Так что по этой причине с огородами тоже лучше обождать. Два-три года ваши будущие благоверные поработают на общество, а потом можно будет заводить и свои огороды.

– Так это что же, Сергей Петрович, получается вечная барщина? – прищурившись, спросил старший унтер.

– Ептить твою карусель! – выругался Андрей Викторович. – Ему тут про Фому, а он нам про Ерему. Во-первых – тебе же чистым русским языком сказали, что этот колхоз у нас не навечно, а ровно до тех пор, пока он необходим нам в целях выживания. Во-вторых – общественный труд у нас – это не барщина, а совсем наоборот. Пока вы строили казарму, то работали только на себя, но и при этом вам немало помогали. Теперь вы будете трудиться на общих работах, причем часть своего труда вы употребите сами, а часть пойдет на удовлетворение потребностей других людей, которые, в свою очередь, потребляют уже ваш труд. Эта система устойчива, пока в пределах нее все честны, и начинает разрушаться, как только у кого-то проявляется свой частный интерес. Если мы допустим подобное, то погибнем.

– Я думаю, – сказал Ролан Базен, – что такая структура может работать только пока все плоды труда собираются в один центр, и оттуда же идти распределение. Месье Петрович и месье Андре – честный человек, и не брать оттуда себе больше, чем другие. Когда мы станем такими большими, что это будет невозможно, тогда и придет время менять эту систему на что-то более обычное для цивилизованный мир.

– Да, Ролан, – сказал Сергей Петрович, – ты прав. На этом я предлагаю закрыть политическую дискуссию, закончить наше сегодняшнее заседание и приступить к подготовке к завтрашней охоте.

30 ноября 2-го года Миссии. Пятница. Раннее утро. Окрестности Большого Дома.

Диспозиция на загонную охоту была следующей: загонный отряд левого крыла возглавлял лейтенант Гуг, загонный отряд правого крыла – декан Луций Сабин; помимо римских легионеров, в обоих отрядах имелись и местные женщины – в этом деле им вменялось, услышав команду, производить как можно больше шума. Часть легионеров, вооруженная длинными охотничьими копьями, должна были принять на себя кабанов, что попытаются прорвать оцепление. У других в руках и заспинных перевязях – более привычные дротики-пилумы. Эти охотники будут поражать мечущихся в поисках спасения животных издалека. Вместе с загонщиками левого отряда в качестве группы поддержки на охоту отправилась и мадам Люси д`Аркур. За два прошедших месяца она совершенно оправилась от родов, а маленьких Жан-Люка и Клариссу в заспинных рюкзачка-слингах за ней несут чрезвычайно гордые оказанным доверием «волчицы» Тофа и Лида. Две других новых жены Гуга – Илим и Окель – в отряде стрелков, возглавляемом лично главным охотником и военным вождем.

Основу этой команды составляют русские солдаты из семнадцатого года под командой старшего унтера Пирогова. Еще в ее состав входят Сергей Петрович, старший сержант Седов, молодой Александр Шмидт, подпоручик Котов (оказавшийся страстным охотником), лейтенант Гвидо Белло, капитан Раймондо Дамиано и несколько волчиц, показавших наибольшие успехи в стрельбе, а в качестве походного врача – доктор Блохин. Подпрапорщик Михеев, получив приглашение, предпочел торопливо отказаться, так как его интеллигентнейшая натура не переносит кровавых забав. Своего решения он не поменял даже после указания на тот факт, что предстоящая охота – это в первую очередь добыча пропитания, во вторую – уничтожение сельскохозяйственных вредителей, и только в третью, и самую последнюю очередь, охоту можно рассматривать как мужскую забаву. Да на вас, юноша, после такого отказа будут смотреть как на бабу в штанах, местную реинкарнацию Саши Керенского, тем более что местные женщины в своем большинстве штаны носят, а на охоту и войну идут совершенно добровольно.

Для прикрытия стрелков в случае массового прорыва кабанов в их направлении из легионеров набрали отряд копейщиков, и возглавил его старший центурион Гай Юний Брут. Он вовсе не умеет стрелять, зато у него имеется возможность при случае взять на копье живого, исходящего яростью кабана и собственноручно зарезать его новеньким стилетом, в который Онгхус-кузнец перековал его кинжан-пугио, предварительно целые сутки протомив металл в угольном порошке без доступа воздуха. Для перековки римского колюще-режущего хабара во что-то более приличное, годное для битвы против противников из высокого средневековья, возле кузни была построена специальная печь, где римское сыродутное железо превращалось в качественную томленую сталь.

В качестве оружия для своего отряда Андрей Викторович, скрепя сердце, разрешил использовать американские винтовки. Этот контингент, тщательно отобранный, не потратит зря ни одного патрона, и не будет палить направо и налево, подвергая ненужному риску загонщиков. На стрельбище бойцы из недавно созданного русского клана показали приемлемую меткость, а также умение обращаться с оружием (из чего проистекал вывод, что Российская Империя проиграла ту войну не по причине плохого качества призывников, а потому что те перестал разделять ее цели и задачи; а когда никто никому не верит, тогда рушится все). Также хорошие стрелковые качества показали старший сержант Седов и молодой Александр Шмидт; при этом итальянские офицеры, скорее, были почетными гостями, которых нельзя не пригласить на благородную забаву. Стрельба из винтовки не является важным умением для флотского офицера, поэтому оба итальянца оказались весьма посредственными стрелками. Их поставили во второй эшелон с приказом стрелять только в том случае, если кабаны пойдут на прорыв. А то кто его знает – может, к тому моменту стрелки основной группы будут переснаряжать свои обоймы, и надеяться придется только на второй эшелон и легионеров-копейщиков.

Еще до рассвета охотники собрались, плотно позавтракали в столовых Большого Дома и вышли в поход. Еще два вооруженных подразделения – Сергея-младшего и Виктора де Леграна – остались в Большом Доме для охраны и обороны, а то мало ли что удумает шаловливый Посредник в тот момент, когда значительная часть сил племени Огня отвлеклась для охоты… На наблюдательной артиллерийской вышке сидят тепло одетые девушки-волчицы и смотрят в морской бинокль на постепенно замерзающую реку, не плывут ли по ней еще какие-нибудь неприятности. В случае обнаружения чего-либо подозрительного они немедленно будут звонить в Большой Дом, а уже оттуда Сергей-младший по рации выйдет на связь с Андреем Викторовичем и сообщит, что требуется срочно прерывать охоту и мчаться до дома отражать нападение нехороших людей.

Но пока все шло без подобных эксцессов. У ямы для отходов собаки взяли след и потащили своих проводников вперед, туда, где на ночной лежке мирно дремали успешно отжировавшие свое кабаны, свиньи и их многочисленное потомство. Даже сбившиеся с зимнюю стаю волки обойдут такое стадо стороной. Взрослые секачи – парни серьезные, шуток не понимают, шкура у них как броня, не сразу и прокусишь, а под ней еще на ладонь плотного сала, и в то же время клыки у них ничуть не меньше волчьих, а привычка к всеядности с легкостью способна превратить серых охотников в подножный корм. Избегают конфликта с кабанами и местные двуногие охотники, вооруженные ударными копьями даже без каменных и костяных наконечников. Профиту с такой охоты может быть немного, а вот потери могут оказаться значительными. И только пришельцы из иных времен, вооруженные отточенной сталью и огнестрельным оружием, видят в хрюкающих не опасных противников, а ходячие груды мяса и сала, необходимые для пропитания их самок и детенышей.

Следом за охотниками тянутся запряженные ослами тележки аквитанов – их сопровождают мужчины и женщины, закутанные в теплые темные одежды. Они до сих пор чувствуют себя в новом обществе отрезанным ломтем, тоскуют по своему утраченному миру, не понимая, что останься они там, их ждала бы печальная участь. Переросшая себя Римская республика нуждалась в большом количестве рабов для тяжелых работ. И только владеющие латынью, грамотные и пригожие юноши и девушки могли рассчитывать на более-менее сносную участь, остальных же при жизни ждало скотское существование, а после смерти – отношение как к издохшим животным, ибо варвар для римлянина даже не человек.

Но вот собаки повели охотников по кабаньим следам, спустили в ложбину на другой стороне главного холма (на вершине которого стоит Большой Дом), потом провели по распадку меж двух холмов, на дне которого тек исток ручья Дальний, ныне покрытый ледяной коркой. Андрей Викторович узнал знакомую дорогу к французскому автобусу, до остова которого пока так и не дошли руки. И, свернув в другую сторону, а потом еще немного попетляв по редколесью, охотники вышли к большой поляне, на которой плотно друг к другу улеглось кабанье стадо. Еще после того, как плотная колонна охотников миновала распадок и вышла на относительно ровное место, главный охотник приказал притормозить собак и распустить боковые крылья загона. Сейчас эти люди идут тихо, не оглашая лес воинственными криками, женским визгом и шумом трещоток. Собаки заволновались и натянули поводки, давая знать, что кабаний запах стал нестерпимо силен – и тогда главный охотник дал знак, чтобы загонщики обходили поляну с двух сторон, забирая лежку в живое кольцо.

Кабаны дремали чутко – и они почуяли движение в лесу, шелест шагов, хруст веточек под ногами, а ветерок донес до них запах этих противных двуногих. Секачи вскочили на ноги и, ощетинив шерсть на загривках, стали поворачиваться всем корпусом, пытаясь понять, откуда грозит опасность, а за ними стали подниматься свиньи и их потомство. Здесь, в зимнем лесу, стадо мнило себя вершиной пищевой цепочки. Новички в этих краях, они считали, что одинокая свинья или кабан – это добыча для крупного хищника, а все вместе они сила, которой не равен никто. Стадо, перебитое в здешних окрестностях в прошлом году, не могло предостеречь своих преемников, и поэтому разъяренные секачи были уверены, что стоит угрожающе хрюкнуть – и докучливые пришельцы обратятся в бегство.

Минута, друга, третья… И вдруг лес со всех сторон взорвался криками, визгами, звоном и треском. Если наконечниками двух пилумов постучать друг об друга, то получится тот еще ксилофон. И одновременно со всей этой какофонией копейщики вперемешку со стрелками вышли на край поляны и в какофонию, создаваемую загонщиками, стали вплетаться резкие щелчки винтовочных выстрелов. Пролилась первая кровь, пронзительно завизжали раненые свиньи, и этот визг смешался с предсмертным хрипом секача, которому винтовочная пуля прилетела в висок. Вот еще один секач бессильно опустился на простреленный крестец, а рядом с ним в агонии бьется крупная свинья. Вот боковые крылья загона приблизились к поляне настолько, что через редколесье в сбившееся в кучу свиное стадо навесом один за другим полетели римские пилумы. Секач и несколько свиней рванулись на прорыв через правый фланг, где старшим был декан Луций Сабин, но их взяли на длинные копья и добили ударами пилумов.

Провалилась и попытка прорыва с другой стороны загона, где секача, как и в прошлый раз, под одобрительные крики легионеров взял на копье Гуг. Следом за кабаном на ненавистного двуногого, истратившего свое оружие, кинулась старая матерая свинья, но резко щелкнул выстрел из винтовки в руках Тофы. Как только началось горячее дело, она отдала рюкзачок с Жан-Люком матери и встала с оружием наизготовку чуть правее и позади обожаемого мужа. Пуля попала животному под ключицу, пробила толстый слой сала, разорвала легкое, сердце и застряла где-то в окрестностях крестца. Свинья с разгона пала на передние ноги, задние бессильно заскребли по земле, пасть окрасилась красным, и очень скоро мир для нее безвозвратно померк.

Была и попытка прорыва и в направлении стрелков – ведь там никто не гремел не шумел, а лишь доносились странные щелкающие звуки. Три секача из уцелевших и десяток свиней, рванулись через слабое, как им казалось, место к свободе и жизни, но все полегли под пулями, даже не добежав до линии копейщиков. В этом месте никому из римлян, даже старшему центуриону Гаю Юнию, не довелось показать свои умения и силу. Слишком много там было стрелков, слишком часто и метко они стреляли, слишком быстро летели их пули, пробивающие даже крепкие кабаньи черепа и патентованную броню из толстого сала.

И вот на поляне остались только мертвые и умирающие животные. Тогда туда вошли легионеры и принялись добивать еще живых колющими ударами пилумов и гладиев, потому что тратить на эту работу невосполнимые патроны Андрей Викторович отказывался категорически. А следом за легионерами на поляне смерти появились аквитаны со своими тележками, запряженными ослами. Женщинам предстояло выпотрошить еще теплые туши, пока они не заледенели, а мужчинам – погрузить добычу в тележки, чтобы вывезти к Большому Дому. Впрочем, участвовавшие в охоте волчицы закинули свои «американки» за спину и пришли на помощь женщинам аквитанов, и вскоре к ним присоединились и загонщицы.

На левом фланге Гуг, убедившись, что охота сделана, с видом победителя поставил ногу на голову убитого им кабана и, обернувшись, посмотрел на свою старшую жену. «Помнишь?» – спрашивал его взгляд. «Помню!» – таким же взглядом ответила Люси д`Аркур.

– Гай, – окликнул Андрей Викторович старшего центуриона, – скажи своим парням, которые лично взяли кабана на копье, чтобы они вырезали у своих зверей клыки, чтобы повесить их на шею, вот так. – Главный охотник расстегнул ворот куртки и вытащил из него шнурок со своими охотничьими регалиями. – Так тут принято. Потом, когда их будут выбирать невесты, такой знак увеличит в глазах местных дам их мужскую привлекательность.

– Да, амиго, – ответил тот, – я им сказать. Только я сам ничего не поймать, и как мне теперь искать жена?

– Не прибедняйся, – ответил Андрей Викторович, – у тебя же уже есть самая лучшая старшая жена из всех возможных, поэтому теперь поиск новых жен – не твоя забота. Леди Сагари сама найдет их для тебя – таких, которые лучшим образом подойдут для твоей семьи – и приведет под венец. Следует только немного потерпеть.

– О да, – вздохнул Гай Юний, – мой Сагари самый лучший. Она маленький варвар, но зато большой ум. Я ее любить и благодарить Великий Дух, что он соединить нас. Я идти парни и сказать – это быть хороший охота.

15 декабря 2-го года Миссии. Суббота. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Снег выпал в ночь с первого на второе декабря. Сразу потеплело, и на промерзшую за три дня бесснежного мороза землю густо повалили большие белые хлопья. Когда племя Огня утром проснулось в своих теплых домах, то увидело, что все окрест устилает толстое белое одеяло. За ночь выпало не меньше чем по колено, и снег продолжал валить, как бы извиняясь за неоправданную задержку. Обычно, когда первый снег падает на еще теплую землю, он ложится, тает, снова ложится и снова тает, и так до тех пор, пока не установится устойчивый снеговой покров – а тут зима пришла сразу, окончательно и бесповоротно. Покрыл снег и первый лед, установившийся вдоль берегов Гаронны, и только на середине реки виднелась серая полоса текущей воды. Снежная шапка скрыла прикрытый парусиной и едва выступающий над поверхностью воды корпус подлодки, и такие же сугробы легли на палубу «Медузы». Раймондо Дамиано рвался посмотреть, что там и как, но Сергей Петрович его не пустил. Лед на Ближней был еще недостаточно прочен, чтобы выдержать вес человека, и потрескивал даже у берега, где образовался еще в самые первые дни.

Местный Гидрометцентр, жена Петровича Фэра, понюхав воздух и лизнув упавшие на ладонь снежинки, сказала, что снег будет идти самое малое руку дней, самое большее – две руки, после чего количество его на земле как минимум утроится. Выполнив эту обязанность главного специалиста по погоде, она собрала своих воспитательниц и организовала детей, которых в племени Огня теперь было далеко за две сотни человек, на постройку снежного городка. Для большинства малышей, попавших в племя Огня из местных кланов этим летом и осенью, это был первый жизненный опыт активного преобразования природы – своего рода посвящение в новую жизнь, а ребятишки думнониев и аквитанов вообще снег видели первый раз в жизни.

А у взрослых в это время были совсем другие заботы. Пришло время убирать подальше колесные тележки, доставать лыжи и заготовленные Валерой с осени сани, полозья для которых, как и в прошлом году, пришлось отпаривать в каменном чане бани на промзоне, ибо до постройки специального сооружения для тепловой обработки дерева руки так и не дошли. В прошлом году у племени Огня имелось только одно такое транспортное средство, благо и лошадь тоже была одна, а вот теперь таких саней – четыре штуки. Привели в порядок и большие сани-волокуши, которые в прошлом году Прогрессоры цепляли к УАЗу во время поездки в тундростепи. Автомобиль, снова поднятый на большие колеса типа Бигфут, рассекал сугробы, будто крейсер морские волны.

И сразу же выяснилось, что аквитанские ослы в таких условиях уже не могут исполнять транспортные функции, ибо даже сами они вязнут в глубоком снегу своими короткими ногами, а их тележки застревают по самые оси. Легионеры, выскочившие из своей теплой казармы посмотреть на невиданное явление, были вынуждены вернуться за деревянными лопатами, благо Андрей Викторович заранее обсказал Гаю Юнию, что и как следует делать солдату в зимнее время – и вскоре от римской казармы во все стороны веером полетел снег. И среди меховых зимних комплектов легионеров нет-нет были видны темные рабочие робы итальянских военных моряков. При этом ни один, даже самый яростный римский патриот, ничего не вякнул по поводу «варварских» меховых штанов и курток, в которые легионеры обрядились с наступлением холодов. Легионеров набирали в основном среди разоряющихся италийских крестьян, а это люди глубо практичные, смотрящие на мир трезвыми глазами. Поэтому желающих влезть голыми ногами в сугроб по самые фаберже среди них не наблюдалось.

Зато русские солдаты из семнадцатого года почувствовали себя как дома. Им-то ничего объяснять не требовалось. Даже наоборот, они сами могли тактично поправить «городских», по их мнению, Прогрессоров, что и как мужик должен делать зимой. Впрочем, тот же старший унтер Пирогов признавал, что раз местный народ пережил прошлую зиму, то переживет и эту. Жарко горящий в печи огонь согревает казарму, с потолка не каплет, а жирная и сытная еда, которую в столовой в глиняную чашку от пуза накладывает юная Лань-раздатчица, навевают благодушные мысли о том, что и тут можно жить, и жить неплохо. Конечно, братцам хотелось бы завести хозяйство и зажить собственным умом, но дураков среди них нет. Все понимают, что только так, большой артелью, без жиреющих мироедов и односошников, перебивающихся с хлеба на квас, можно преодолеть трудности и выжить в этом диком краю, ведь по-другому не получается.

На второй день снегопада Сергей Петрович, старший унтер Пирогов и еще двое солдат – Степан Астафьев и Егор Владимиров – встали на лыжи и совершили визит в дальний бор. Уже на месте к ним присоединился старший центурион Гай Юний, младший центурион Луций Фостус (не путать с деканом Луцием Сабином), а также целый котуберний легионеров. Петрович показывал, где и как требуется проложить просеки, чтобы в поселении нового народа появились: Русская, первая, вторая и третья Латинские, Итальянская, а также Аквитанская улицы. При этом старший унтер делал на древесных стволах стесы своим топором и ставил на них химическим карандашом (хозяйственный человек) одному ему понятные пометки.

При этом Гай Юний для экономии места и времени предложил вместо коттеджей на одну семью возводить четырехэтажные многоквартирные дома, как это делалось в Риме. Там земля в пределах городской черты стоила чрезвычайно дорого, и одноэтажными были только виллы сенаторов, купающихся в сестерциях, а дома простонародья с целью удешевления одного квадрата жилой площади, лезли ввысь на четыре, пять и даже шесть этажей. Правда, на современные многоэтажки эти трущобные халупы без воды и канализации походили мало. К тому же лестницы у них располагались совершенно открыто, с внешней стороны зданий, а доступ в квартиры осуществлялся через такие же открытые галереи. Узкие улицы под такими домами благоухали самыми отборными помоями, потому что хозяйки выплескивали содержимое ночных ваз и прочие нечистоты прямо на головы прохожих, и только потом дожди смывали все это в реку Тибр.

Все это Сергей Петрович детально изложил краснеющему (на морозце) Гаю Юнию, добавив, что такой «цивилизации» Прогрессорам не надо. Все будет сделано по стандартам северо-европейского градостроения двадцатого, ну, в крайнем случае, девятнадцатого века христианской эры. К тому же четырехэтажный дом (именно дом, а не халупу-улей) по имеющимся технологиям им тут не построить. Если делать каркасы из стальных балок, то в доме может быть хоть двадцать пять, хоть пятьдесят этажей, а если единственным доступным материалом является дерево, то этажей может быть только два. И к тому же не стоит забывать про местные зимы. Ударь в Риме хотя бы двадцатиградусные морозы, которые стояли тут совсем недавно – и город бы просто вымерз. Ну или сначала выгорел в результате пожара, который непременно случился бы в результате попыток самостоятельно отопить каждую каморку. Услышав про пятидесятиэтажные дома, построенные из стали, римляне (и не только они) посмотрели на Сергея Петровича совершенно обалделыми глазами: подобное выходило за рамки их обыденных представлений.

В результате договорились, что римлянам и итальянцам построят двухэтажные многоквартирные дома, образцом которым станет Большой Дом Прогрессоров, но до этого еще предстояло решить множество проблем, в том числе с освещением. На электричество в новых кварталах рассчитывать уже не приходилось, ибо запасы кабеля, ламп и фурнитуры, даже взятые с собой с избытком, подошли к концу, при этом жировые лампы-коптилки или, не дай Бог, факелы – это вещи чрезвычайно пожароопасные, а следовательно, грозящие большой бедой. Также предстояло решить проблему канализации. Петрович считал, что керамические или чугунные (после запуска своей домны) канализационные трубы-тюбинги изготовить для этой цели вполне возможно. Но если выводить стоки по естественному уклону в ручей Дальний, то он быстро превратится в зловонную клоаку, что буквально отравит жизнь людям, живущим на Французской и Кельтской улицах. Тогда придется брать «в трубу», то есть под кирпичный свод, сам ручей, а это уже задача, решаемая только в том случае, если мощность кирпичного завода, с учетом всех прочих задач, увеличится в несколько раз.

Еще раз к этой проблеме решили вернуться весной, а пока римские и русские лесорубы приступили к лесоповалу под квалифицированным руководством старшего унтера Пирогова. Лесной склад при этом решили сделать прямо на опушке бора, где запланировали поставить временные навесы для бревен, крытые горбылем и сосновым лапником, а вывоз бревен осуществлять специальными санями-волокушами, запряженными аквитанскими осликами. Только дорогу для них лопатами придется чистить ежедневно – и это тоже факт, который невозможно подвергнуть сомнению. Этого занятия людям, пожалуй, хватит до весны, а потом у них начнутся совсем другие дела.

К пятнадцатому декабря все эти вопросы совершенно утряслись, к тому же произошло еще два события: закончился почти непрерывный снегопад, установивший уровень снежного покрова в пределах полутора метров, и окончательно встала Гаронна. Раймондо Дамиано наконец-то слазил к себе на «Медузу» и возвратился в чрезвычайном пессимизме. Весь шкафут (средняя часть судна) оказался засыпан снегом по самые кормовую и носовую надстройки. Чтобы спуститься на уровень палубы, в этот снег требовалось нырять буквально с головой. А убирать его надо, ибо навалит еще, а когда весной он начнет таять, все помещения фрегата окажутся затоплены ледяной водой, потому что шпигаты (отверстия для слива воды с палубы) по закону подлости оттают в самую последнюю очередь.

Тогда Сергей Петрович спросил, каким же образом этот фрегат пережил прошлую зиму, причем каких-либо особых повреждений от воды в его внутренних помещениях не наблюдалось. И груз весь сохранился в целости, нимало не подмокнув. Наверное, не иначе, как Божьей Волей. Одним словом, решили при наступлении ясной погоды один раз расчистить палубу от снега, а потом возвести над ней до весны временный остроконечный навес из жердей и горбыля. Так и фрегату будет надежней, и его капитану спокойней.

Еще одним вопросом была организация Большой охоты. С одной стороны, шкур в племени Огня имелось достаточно, а с другой – запас карман не тянет. В результате договорились, что Большая охота будет – почти в том же составе, что и в прошлом году, но цель у нее будет несколько иная. Нужны не столько шкуры и мясо убитых животных, сколько отлов для дальнейшего разведения молодняка бизонов, овцебыков и лошадей. Того, что удалось взять в прошлом году, совершенно недостаточно, и теперь необходимо повторить. Причем можно арканить и взрослых лошадей – но исключительно кобыл, которые довольно легко приживаются в человеческом табуне, а об остальном позаботится жеребец Роберт, не пропускающий ни одной дамы своего вида. Возглавит охотничью команду Андрей Викторович, его помощниками будут Гуг и Сергей-младший, и сопровождать их будет команда из девушек-волчиц. При этом Сергей Петрович и все прочие останутся на хозяйстве – ударным зимним трудом крепить благополучие нового народа.

Теперь, когда решение принято, осталось только дождаться, пока лед на Гаронне наберет полную прочность, а перед этим еще следует отпраздновать день зимнего солнцестояния, и только потом можно отправляться в дальний путь.