25 января 3-го года Миссии. Пятница. Вечер. Большой Дом.

Жизнь в племени Огня шла своим чередом. Лед на Гаронне набирал прочность, и уже к концу декабря можно было без всякого риска на лыжах пересечь реку и вернуться обратно. Потом наступил праздник зимнего солнцестояния, и на нем, как бы случайно, между делом, лейтенант Гвидо Белло, сказал, что с началом настоящей снежной зимы римские легионеры все чаще стали называть эту суровую землю Аквилонией[201], а себя – аквилонцами. Услышав об этом, Петрович только удовлетворенно хмыкнул: сие означало, что процесс переидентификации римского контингента, самого проблемного из всех прочих в силу своей многочисленности, внутренней сплоченности и специфики происхождения, подходит к концу. Теперь эти парни даже в мыслях отделяют себя от «обычных» римлян и гордятся тем, что выжили там, где не смог бы выжить больше никто. То, что для римлянина зазорно (например, носить штаны или жениться на варварке), то для аквилонца в порядке вещей, и даже предписывается.

Сразу после праздника Сергей Петрович вынес на Совет Вождей предложение официально утвердить это название. А что, Сенат (Совет Вождей) и народ Аквилонии – это звучит гордо.

– Аквилония? – переспросил Андрей Викторович. – Где-то я это название уже слышал…

– Это выдуманная северная страна из историй о Конане-варваре, – сказал Сергей-младший, большой поклонник полусказочной приключенческой литературы.

– Да, – подтвердил Ролан Базен, – я тоже такое читать.

– Если по смыслу перевести название «Аквилония» с латыни на греческий, то получится «Гиперборея», – сказал Сергей Петрович. – А это уже про нас, русских.

– В таком случае возражения снимаются, – согласился главный охотник. – Будем аквилонцами. Звучит, по крайней мере, красиво, и смысл соответствует.

– Дело в том, что до сих пор мы никак не пытались идентифицировать наш народ в целом, – сказал Петрович. – «Племя Огня» – это, по сути, мы, Прогрессоры, Лани, полуфриканки и женщины бывшего клана Волка. Бывшие французские школьники к этой общности примыкают только боком, а римляне, думнонии, аквитаны и даже наши соотечественники из эпохи смут и революций стоят как бы наособицу. Определение «Народ Великого Духа», напротив, слишком широкое. В Творца Всего Сущего тут веруют все местные кланы – так называемый «первобытный анимализм» еще не одержал над ним окончательную победу. Хотим мы того или нет, но мы строим государство. Единственный неместный компонент нашего общества, не дошедший до уровня государственного строительства – это группа аквитанов-васатов. Там, у них дома, Цезарь им уже на пальцах, насколько они неправы, а тут мы должны просто переварить эту группу, не заморачиваясь сохранением ее культурных традиций. Все остальные, даже думнонии, не мыслят своего существование без государства, поэтому игры с племенным существованием надо заканчивать. Мы уже переросли этот уровень, ибо собираем вокруг себя людей не по кровному родству, а согласны принять к себе любого, кто готов разделить наши цели и идеалы. Насколько я помню историю, именно таким путем начинались Древний Рим и Киевская Русь – потом из них выросли державы мирового уровня. И в то же время закосневшая в племенной обособленности Древняя Греция так и осталась конгломератом городов-государств, и в целом, скорее, существовала как культурное явление.

– Я думать, как Сергий ап Петр, – сказал отец Бонифаций. – Аквилония – красивый названий и не связанный ни с чем плохим. Пусть быть так. Никто не быть обижен. Все равны: русский, местный, француз, думноний, римлянин и аквитан.

– Так мы и думать, – сказал Гай Юний. – Аквилония – это Новый Рим на этот холм.

– И я тоже согласный, – сказал Ролан Базен. – Но, месье и медам, какой у нас тогда быть флаг, герб, гимн и государственный устройство? Без это государство никак.

– Государственное устройство – Народная Республика Аквилония, – сказал Сергей Петрович. – Флаг – красный, в знак нашей преемственности от племени Огня. А герб и гимн… я думаю, что не стоит так далеко забегать вперед, потому что у нас пока нет оркестра, который мог бы исполнять наш гимн, да и с символикой герба тоже не все так просто. Не стоит натужно выдумывать то, что должно прийти к нам само.

– Хорошо, месье Петрович, – согласился молодой француз, – не будем торопиться. А то я думать, что вы проталкивать нам красный пятиконечный звезда и серп да молот…

– Нам не нужны символы, которые разделят наше общество, вместо того, чтобы объединить, – пояснил тот. – По этой же причине нам не подойдет римский орел, ведь его своим прикосновением испоганил величайший злодей всех времен и народов.

– А как же тогда Красный Знамя? – хитро прищурившись, спросил глава французского клана. – Разве он не будет нас разделять?

– Я ведь уже говорил – красный цвет это символ огня, то есть знаний, которые мы принесли местному народу, – вздохнул Петрович. – К тому же римские легионы ходили в бой под красными штандартами, и первое знамя Франции, орифламма, тоже было красным. Под красными знаменами с ликом Христа русские князья бились на Куликовом поле и стояли на Угре. Надеюсь, ты не будешь спорить с этими фактами?

– Туше, месье Петрович, – сказал Ролан Базен, – действительно, красный знамя без символов не будет нас разделять. Вы прав, а я ошибаться. Даже наш друг Виктор Легран начинает беситься, когда видит трехцветный флаг Франция, который он считать флаг монтаньяр, и совершенно равнодушен к красный цвет.

– Ты бы тоже бесился, если бы тебе за просто так собирались отрубить голову люди, выступающие под этим флагом, – сказал Андрей Викторович. – Впрочем, мне кажется, что наша дискуссия зашла куда-то не туда. Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы назвать государство, которое мы строим, Народной Республикой Аквилония? Кто против? Воздержался? Принято единогласно…

Так, решением Совета Вождей, племя Огня стало Аквилонией, и вожди приступили к обсуждению подготовки к главному предприятию зимы. Выступить на Большую охоту планировалось в первой декаде января, но еще третьего числа ударили сорокаградусные морозы, так что задуманный и почти подготовленный поход пришлось отложить до лучших времен. В такую погоду хороший хозяин не только собаку – мышку из дома не выгонит, ибо зверушке сразу наступит лютая смерть. Единственным разрешенным занятием под открытым небом была заготовка и доставка в дома дров, в первую очередь отходов лесоповала и пилорамы. При этом Петрович, на случай дальнейшего ухудшения погоды, распорядился сделать в каждом доме максимально большие запасы топлива, и теперь возле каждого очага громоздились огромные поленницы. Арктический антициклон висел над поселением племени Огня почти три недели, а потом разыгрался свирепый буран, продолжавшийся больше суток. Как сказал потом Гай Юний, это в небесах повздорили между собой братья Аквилон и Фавоний, в будущем больше известные под греческими именами Борей и Зефир[202], выясняя, кому из них властвовать над этой землей.

Пока небесные братцы ссорились, выдирая друг другу пышные власы, носа на улицу высунуть было невозможно. Вот тогда-то и пригодились накопленные топливные резервы. И когда драка ветров наконец закончилась, и побежденный Аквилон гордо удалился в свои северные владения, потеплело до более приемлемых минус пятнадцати днем, но местность вокруг стало не узнать. Если гладь Гаронны вымело до блеска, не оставив и снежинки, а Большой Дом, стоявший посреди бора, выглядел еще ничего: сугробы под дверью были не больше, чем по пояс, – то здания на Промзоне замело под самые окошки. Пришлось обитателям русской казармы снова браться за лопаты, чтобы откопать сначала себя, а потом и все прочие здания. Примерно в то же время на УАЗе туда прорвались Сергей Петрович с Валерой. Когда открыли дверь электростанции, то оказалось, что расходный бункер газогенератора почти опустел. Дров осталось совсем чуть-чуть. Еще бы немного – и все. Сначала бы в поселении погас свет, а потом замерзшая вода разорвала радиатор и блок цилиндров, после чего на электричестве можно было бы ставить крест. Такое лечится только заменой мотора, но в местных условиях сие невозможно.

При этом старший унтер, которого теперь по-свойски по большей части называли Никодимычем, указал на «городскую» недоработку планировки жилых домов. По его словам, дверь из сеней должна была открываться не прямо на улицу, а в крытый двор, часть которого следует отводить для хранения запаса дров. Также каждое такое помещение должно быть оборудовано деревянным коробом для доступа воздуха, метра на два возвышающимся над коньком крыши – на тот случай, если буран заметет дом целиком. И тогда в зимнюю непогоду вообще отпадет необходимость выходить под открытое небо, и люди внутри не задохнутся, и огонь в очаге не погаснет, если даже все здание превратится в один большой сугроб. Внимательно выслушав знающего человека, Петрович сказал, что будущим летом этот недостаток будет исправлен, а пока придется выходить из сложившейся ситуации с тем, что уже построено.

– Любит вас Господь, Сергей Петрович, – вздохнул старший унтер, – и бережет для каких-то целей, а иначе хлебнули бы вы горя. Но и нам, раз уж мы тут с вами, от этого тоже хорошо.

Одним словом, короткий, меньше девяти часов, световой день двадцать пятого января был употреблен на самые необходимые хлопоты по расчистке дорог и придомовых территорий от снежных заносов. И вот двадцать минут пятого солнце, просвечивающее через редкие облака, коснулось линии горизонта, и на Промзоне и у Большого Дома включили обычное уличное освещение, ведь к пяти часам уже наступит темнота. Отправляться на Большую охоту предстояло на следующее утро.

Один из миров Главной Последовательности. 1 июля 2002-го года. Понедельник. 21:34 UTC. На высоте 11.000 метров над Боденским озером.

Солнце в этих краях село еще два часа назад, и только на высоте одиннадцать километров над северо-западной частью горизонта алела узкая полоска зари. И, как во всех мирах основной последовательности, не испытавших благотворных боковых толчков, в темном небе наперерез друг другу на одной и той же высоте сближаются два самолета, а на земле, в Цюрихском центре управления полетами компании «Skyguide», суетится между дисплеями маленький человек, авиадиспетчер Петер Нильсен. Непосредственный виновник того, что должно произойти меньше чем через минуту, он, даже умирая под ножом мстителя за свою семью, ничего не поймет и ни в чем не раскается. Впрочем, до основных виновников трагедии так просто с ножом не добраться. А это – руководители швейцарской диспетчерской компании, поставившие мелочную экономию на оплате персонала и поддержании оборудования в работоспособном состоянии[203] превыше безопасности полетов, а также высшие функционеры ИКАО, сохранявшие архаический приоритет указаний диспетчера над рекомендациями автоматической системы предотвращения столкновения в воздухе (TCAS). Эти люди как раз таки все поняли, но ни в чем не признались, постаравшись свалить всю вину на экипаж разбившегося русского самолета.

Итак, Ту-154М авиакомпании «Башкирские авиалинии», чартерный рейс ВТС 2937, выполнял полет из Москвы в Барселону, имея на борту шестьдесят девять человек[204]: девять членов экипажа, флайт-менеджера авиакомпании, двух технических специалистов, семь случайных пассажиров и пятьдесят два члена организованной детской группы (лучшие ученики специализированной школы ЮНЕСКО в Башкортостане, а также победители олимпиад). Дети были и среди случайных пассажиров. Всего на борту было сорок девять детей и двадцать взрослых, а это только треть от максимальной загрузки. Самому старшему (командиру корабля) пятьдесят два года, самой молодой пассажирке – всего четыре.

Полет продолжался уже два часа сорок пять минут. Позади остались западные регионы России, Белоруссия, Польша, Чехия и почти вся южная Германия. Двенадцать минут назад борт миновал Мюнхен. Сейчас самолет летел вдоль границы Германии и Швейцарии. Если посмотреть направо, на север, то там Германия – с такой высоты она просматривается до самого Кельна. Земля там покрыта сплошным ковром сияющих огоньков, местами сливающихся в сплошное зарево. Это светятся окна в домах и фонари на улицах крупных городов и бесчисленных маленьких деревень. Если посмотреть налево, на юг, то там – не менее густонаселенная Швейцария, за которой скорее угадывается, чем видна невооруженным глазом вздымающаяся к небесам темная громада Альп. Луны на небе нет, поэтому сияние звезд соперничает с россыпью огней на земле.

Второй самолет, почтовый Боинг-757 компании DHL, рейс DHX 611 полчаса назад вылетел из Бергамо и направлялся в Брюссель. В нем летят лишь два человека: командир экипажа и второй пилот, а также почта и разные срочные грузы, которые слишком долго отправлять по железной дороге или по морю.

Меньше чем за минуту до возможного столкновения диспетчер, наконец, заметил опасное сближение, но в результате великого аврала (по второму терминалу ему требовалось заводить на посадку в аэропорту Фридрихсхафена запоздавший А-320) он перепутал «право» и «лево», или, скорее всего, перепутал сближающиеся борта. По правилам аэронавигации, если встречный самолет находится справа, то экипажу следует снижаться, а если слева, то набирать высоту. Эта же логика была заложена в аппаратуру TCAS. Диспетчер сообщил экипажу Ту-154 о том, что Боинг-757 находится справа от них «на два часа» и поэтому указание снижаться выглядело для экипажа логичным, в то время как он находился слева. Это Ту-154 находился «на два часа» относительно Боинга. Поэтому в кабине Ту-154 аппаратура автоматического предупреждения о столкновении непрерывно благим матом орала пилотам «Клайм, клайм, клайм!» (вверх, вверх, вверх), в то время как диспетчер Нильсен приказывал им снижаться. В то же время сообщение с Боинга о том, что тот тоже снижается согласно указаниям TCAS, маленький человечек так и не услышал, потому что работал в это время за вторым терминалом.

Глазами пилоты сближающихся самолетов увидели друг друга только тогда, когда до столкновения им оставалось пролететь около пятисот метров (десять длин собственного корпуса), и лишь тогда командир экипажа Ту-154, отчаянно матерясь (зафиксировано на пленке речевого самописца), потянул штурвал на себя. И в то же время командир Боинга, тоже с руганью, но уже английской, отдал штурвал еще сильнее, ускоряя снижение. Но шансов на спасение естественным путем у самолетов уже не было: даже гораздо более маневренным истребителям, чтобы безопасно разойтись в подобной ситуации, надо начать предпринимать активные действия за четыре секунды до возможного столкновения. Но у этих обоих экипажей таких секунд было только две, и управляли они отнюдь не истребителями.

Но ровно за две десятых секунды, или за пятьдесят метров до точки пересечения курсов, прямо перед носом Ту-154 полыхнула ослепительная вспышка мгновенно открывшегося межвременного перехода – и он мгновенно проглотил русский самолет. Продержавшись три десятых секунды, переход захлопнулся, но только для того, чтобы тут же, с такой же вспышкой, открыться вновь перед носом Боинга, уже миновавшего опасное место. В результате от двух самолетов в ночном европейском небе не осталось ничего, кроме полусекунды яростного света – такого яркого, что в ночной тьме его видели даже в Кельне и по ту сторону Альп в Италии. Основной версией катастрофы стала следующая: самолеты претерпели прямое столкновение, взорвались и разлетелись на мелкие обломки, которые упали в воды Боденского озера. Тем более что появились свидетели, которые, честно округляя глаза, врали напропалую, что видели столкновение и взрыв, а также горящие обломки, падающие в воду. Были организованы поиски (довольно небрежные), и по их окончании комиссия сделала вывод, что самолеты разрушились на мелкие фрагменты, которые глубоко ушли в илистые отложения – и поэтому от погибших самолетов не осталось ничего, что можно было бы обнаружить. В руках у следствия остались только переговоры бортов с диспетчером, списки пассажиров и членов экипажей обоих рейсов, а также грузовой манифест Боинга, из которого следовало, что он не вез ничего, что могло бы взорваться в воздухе.

Согласно отчёту следственной комиссии, как и в других мирах Главной Последовательности, где обломки исправно падали в окрестностях германского города Юберлинген, непосредственными причинами столкновения стали:

1. Авиадиспетчер не смог обеспечить безопасное эшелонирование между самолётами, инструкция снижаться экипажу самолёта Ту-154 была передана слишком поздно.

2. Экипаж Ту-154, согласно указанию центра управления воздушным движением, выполнял снижение и продолжил его, несмотря на возникшее указание TCAS набрать высоту; был выполнен манёвр, противоположный требованию TCAS-RA.

Следственная комиссия также отметила:

1. Интеграция ACAS/TCAS в авиационную среду была неполной и не по всем критериям соответствовала философии производителя. Инструкции ИКАО, регламентирующие работу ACAS/TCAS, инструкции по эксплуатации производителя TCAS, документы, которыми руководствовались национальные авиаперевозчики, не были стандартизированы, были неполными и частично противоречили друг другу.

2. Руководство службы управления воздушным движением не обеспечило достаточное количество персонала и мирилось с его нехваткой во время работы в ночную смену.

3. Руководство службы управления воздушным движением в течение нескольких лет не принимало меры и мирилось с тем, что в ночную смену только один диспетчер управлял воздушным движением, когда его напарник отдыхал.

Кроме этого, в отчёте отмечались и другие ошибки руководства «Skyguide» и ИКАО, но ни о каком наказании истинных виновников трагедии речи не шло. В результате, как это обычно и бывает в подобных случаях, пострадал «стрелочник», а те, кто поставил его в условия, сделавшие ошибку неизбежной, отделались только легким беспокойством. Более того, европейские власти и страховые фирмы сделали все возможное, чтобы представить виновниками катастрофы экипаж разбившегося Ту-154 и авиакомпанию «Башкирские авиалинии».

25 января 3-го года Миссии. Пятница. Вечер. Воздушное пространство над северной оконечностью альпийского ледника, располагающегося на месте современного Боденского озера, высота 10.500 метров над уровнем моря, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс ВТС 2937.

Пилотов ослепила ярчайшая вспышка, непроизвольно заставив зажмуриться, и как раз в этот момент самолет тряхнуло так, словно грузовик наехал на ухаб. В салоне с верхней полки попадала ручная кладь, закричали внезапно разбуженные люди. Впрочем, пережив эту пертурбацию, Ту-154 тут же выровнялся и продолжил полет по прямой. И только альтиметр показывал, что самолет продолжает набирать высоту.

Но показаний приборов никто не видел, потому что командир воздушного судна, второй пилот, штурман и проверяющий пилот перед самым катаклизмом напряженно вглядывались в безлунную тьму за лобовым остеклением, стремясь углядеть пересекающий их курс чужой самолет. Это обстоятельство дополнительно усугубило ослепляющее воздействие на их глаза вспышки открывающегося межвременного перехода. Меньше всего пострадал бортинженер, и то только потому, что его рабочее место располагалось вдоль правого борта, и в момент вспышки он смотрел на свою приборную панель, а не вперед. Но даже в периферийном зрении вспышка оказалась настолько сильна, что секунд тридцать тот ничего не видел перед собой, кроме плавающих световых пятен.

Вспышка хлестнула по иллюминаторам вскользь, так что никто из пассажиров от нее не ослеп, к тому же почти все они в момент толчка спали. И теперь, когда неведомая сила внезапно встряхнула людей, будто оловянных солдатиков в картонной коробке, в пассажирском салоне[205] творилось что-то невообразимое. Напуганные до смерти, все они повскакали с мест. Кто-то завизжал, думая, что в самолете взорвалась бомба. У одной из женщин-пассажирок, не входившей в организованную группу, закатился в плаче маленький ребенок.

Однако самолет не развалился на куски, не начал падать, а продолжал полет, уверенно гудя всеми тремя двигателями. Пассажиры стали успокаиваться. И только тут все заметили невообразимую странность – там, снаружи воздушного корабля, за иллюминаторами, было светло… Это был мягкий свет заката, заливающий внутренности пассажирского салона розоватыми отсветами. Люди кинулись к иллюминаторам, и тут же раздались изумленные восклицания. «Что это? Что случилось?!» – слышались возгласы. Никто уже не сидел на месте. Отталкивая друг друга, люди льнули к иллюминаторам, пытаясь понять, откуда посреди ночи взялось это раскинувшееся на полнеба закатное зарево. Самого источника света невозможно было увидеть – очевидно, он находился прямо по курсу. Но крылья самолета ярко заливал все тот же розовый свет – так может быть только на закате или на рассвете. Но ведь этого не может быть! Сейчас же глухая ночь, и часы показывают 23:35 по европейскому времени!

– Смотрите! Внизу! – звонко закричал кто-то.

А внизу простиралась бескрайняя, совершенно дикая тундра: ни огонька, ни проблеска – ни малейших признаков каких-либо населенных пунктов…. Ее хорошо могли видеть пассажиры, сидевшие с правой стороны. Те же, кто сидел слева, наблюдали величественную громаду ледника, накрывшего Альпы – только кое-где сквозь него торчали пики самых высоких гор. Апокалиптичность картины усугублялась светом багрового заката, заливающим ледник – великолепное и вместе с тем зловещее зрелище….

Сначала в салоне стояла изумленная тишина, перемежаемая лишь детскими всхлипываниями. А потом как-то резко стал нарастать гул встревоженных голосов. Пассажиры были совершенно растерянны, и их все более и более поглощало одно чувство – ужас. Ужас перед тем необъяснимым, что с ними произошло. Нет, это еще не была та всепожирающая паника, когда потерявшие разумение люди начинают беспорядочно метаться, губя тем самым себя и окружающих, но что-то очень близкое.

Но тут на спасение ситуации бросились бортпроводники. Им тоже было страшно, они тоже не понимали, что происходит, но эти суровые профессионалы знали, что если самолет продолжает лететь ровно, пол под ногами не кренится и не уходит из-под ног, не слышно звуков разгерметизации салона, а отрицательная перегрузка не прижимает людей к потолку – значит, жизни пассажиров ничего не угрожает. Люди, выбирающие себе такую профессию, подсознательно готовы к тому, что в любом полете может случиться нештатная ситуация, и, более того, их к этому направленно готовят: что нужно делать при разгерметизации салона, при аварийной посадке, а также в том случае, если, как сейчас, среди пассажиров готова вспыхнуть паника. Древние греки делили людей на три категории: на тех, кто жив, тех, кто мертв и тех, кто в море. К профессионально летающим по воздуху даже в двадцать первом веке последнее определение относится чуть более, чем полностью.

– Уважаемые пассажиры, прошу всех успокоиться и соблюдать тишину, – бодрым и уверенным голосом, словно и не было никакого потрясения, сказала в микрофон старшая бортпроводница. – Ничего страшного не произошло, мы не падаем, самолет летит нормально, и в том, что на самом деле случилось, мы сейчас разберемся. Оставайтесь на своих местах и сохраняйте спокойствие.

Увидев, что ее подчиненные – две бортпроводницы и один бортпроводник – начали обходить ряды, успокаивая и утешая пассажиров, она повесила на место микрофон и взяла в руки телефонную трубку самолетного переговорного устройства.

– Алексей Михайлович, – сказала она, теперь уже не скрывая своей тревоги, – у нас проблемы…

А между тем в кабине пилотов происходило вот что. Зрение окончательно восстановилось только у бортинженера, в то время как у всех остальных в глазах еще плясали световые чертики. Андрей Ильгизович Васимов, тридцати семи лет от роду (опыт работы бортинженером на Ту-154 двенадцать лет и шесть месяцев) наконец, протерев глаза, увидел, что пилотскую кабину заливает багрово-алый свет, как будто самолет летит прямо на исполинский пожар. Посмотрев вперед, мужчина испытал желание ущипнуть себя за руку: за лобовым остеклением закатывалось за горизонт огромное рдеющее солнце, а полнеба впереди полыхало заревом исполинского заката. А ведь только что за бортом была безлунная ночь.

Он глянул на приборную панель: ни одного тревожного транспаранта или красной лампочки. Что бы ни произошло, было ясно, что самолет перенес это без всяких последствий, и сможет держаться в воздухе до тех пор, пока в баках есть горючее. Бортинженер с облегчением выдохнул. Отстегнув ремни и привстав, он заглянул вперед и вниз через плечо второго пилота – и обомлел от открывшейся картины: по сравнению с ней невесть откуда взявшийся багровый закат оказался сущей ерундой. Самолет летел прямо над границей спускающегося с гор исполинского ледника, справа переходящего в заснеженную тундру, а впереди и чуть правее, почти на границе видимости, подсвеченные розовым, курились несколько вулканов[206]… И ни следа Европы двадцать первого века, над которой они летели еще минуту назад.

Бортинженер обвел взглядом кабину, убедившись, что с товарищами ничего страшного не произошло. Проверяющий пилот скорчился в своем кресле, прижав ладони к лицу. Командир, держа штурвал, смотрит прямо вперед и повторяет «Только без паники, только без паники, только без паники», и ему вторит второй пилот «я ничего не вижу, я ничего не вижу, я ничего не вижу». Штурман тоже смотрит вперед.

– Алексей Михайлович, у вас все в порядке? – спросил бортинженер, обращаясь к командиру.

– Я почти полностью ослеп, но постепенно это проходит, – ответил тот глухим голосом, а потом, издав нечто, похожее на легкое хмыканье, спросил: – во что это мы вляпались – в ядерный взрыв?

– Если бы это был ядерный взрыв, то мы бы сейчас с вами беседовали не друг с другом, а непосредственно с Всевышним. – В голосе бортинженера явственно слышалось облегчение. – Я не смотрел вперед, так что ничего не видел; была яркая вспышка, и после этого я тоже ослеп секунд на двадцать, а потом постепенно все прошло…

– Это действительно было похоже на вспышку ядерного взрыва, – сказал штурман. – Ты, Андрей, схватил ее периферийным зрением, а нам она ударила прямо в глаза. Этот чертов встречный… когда я почувствовал удар, то подумал, что это мы с ним столкнулись…

– Если бы мы с ним столкнулись, даже по касательной, то сейчас бы уже летели кувырком вниз с одиннадцатикилометровой высоты, – усмехнулся командир. – Андрей, как машина?

– Аппарат в порядке, что ему сделается, – ответил тот, – ни одного тревожного сигнала, что радует. А вот о том, что не радует, я даже не представляю, как вам и сказать…

– Да уж говори, не томи… – Командир вздохнул. – Если техника в порядке, то я и не знаю, что и подумать. Наверное, что-то связанное с той вспышкой?

– Наверное, связанное… – Фраза бортинженера, сказанная медленно и тихо, прозвучала интригующе. – Точнее, наверняка… Впрочем, если я вам скажу, то вы мне точно не поверите. Скажете, что я издеваюсь над временно ослепшими товарищами.

– А ведь ты точно издеваешься! – сказал командир. – Не так ли, Степан?

– Издевается, и еще как! – нарочито весело подтвердил штурман. – Андрей у нас шутник…

В этот момент проверяющий пилот отнял ладони от лица и сказал:

– Товарищи, а ведь я уже что-то вижу…

– И я тоже вижу, – сказал усиленно моргающий второй пилот, прекратив бормотать, – но, шайтан его побери, откуда тут взялось это солнце? – И через секунду добавил изумленно: – Ой, мля…

– Что там, Максут? – В голосе командира звучала тревога.

– Сейчас, Алексей Михайлович, прозреешь, и сам все увидишь, – вместо второго пилота ответил проверяющий. – Летим мы и в самом деле как ни в чем не бывало, но вот где и куда – это большой вопрос…

– Только без паники… – сказал командир, – сейчас разберемся…

И в этот момент последовал вызов от старшей бортпроводницы.

– Мы тут, Ирина Алексеевна, все немножечко ослепли… – Командир говорил спокойно и даже немного весело, стараясь подбодрить своих подчиненных, – но, кажется, это уже проходит. Сейчас разберемся, что к чему, и сразу поставим вас в известность. Единственное, что понятно – самолет не имеет никаких повреждений и может продолжать полет. Вы слышите? Нам ничего не угрожает. Главное, чтобы не было паники. Успокойте пассажиров…

– ДжиПиЭс сдох, радиомаяки тоже, – сказал штурман, также прозревший. – Мдаа… – Он глубокомысленно кашлянул, выражая свое недоумение. – Если бы нас даже занесло в Антарктиду или Канаду, спутниковая навигация продолжала бы работу…

– Максут, – обратился командир ко второму пилоту, по совместительству выполняющему обязанности радиста, – попытайся связаться хоть с кем-нибудь, кто нас услышит, хоть на земле, хоть в воздухе, а ты, Степан попробуй визуально привязаться к наземным ориентирам. Ну где у нас на земле имел место горный массив с ледниками на юге и тундра на севере?

Второй пилот, поплотнее надвинув на голову наушники, по-аглицки бормоча позывные, защелкал переключателями радиоканалов, а штурман вздохнул и сказал:

– А вот на этот вопрос, Алексей Михайлович, я тебе сразу скажу – нигде. – Он помолчал и добавил: – В наше время нигде.

– В смысле – «в наше время»? – не понял командир. Остальные превратились во внимание. Беспокоившая их смутная догадка вместе со словами коллеги стала обретать отчетливые очертания.

– Все просто, Алексей Михайлович, – ответил штурман с каким-то нарочитым спокойствием, – высоких горных цепей широтной ориентации, то есть протянувшихся с востока на запад, на Земле совсем немного: Гималаи, Тянь-Шань и Альпы. Все остальные горные массивы ориентированы с севера на юг. Гималаи не подходят сразу. Во-первых – их западная конечность сворачивает к северу, а не к югу, как мы наблюдаем, во-вторых – масштаб «наших» гор на Гималаи все же не тянет. Тянь-шань тоже не подходит, потому что степи к северу от него были затоплены пресноводным морем-озером, остатками которого являются Арал и Каспий. Остаются только Альпы… – Он помолчал несколько секунд и добавил: – Я бы поставил на то, что мы остались там же, где и находились, но переместились во времени тысяч на двадцать лет назад… По крайней мере, наблюдаемая конфигурация местности, над которой мы летим, полностью соответствует этому предположению. Занесло нас, ребята, в Каменный век… – И он издал смешок, призванный завуалировать его смятение и тревогу.

– Ну ты фантазер, Степан… – покачал головой командир, но тоскливое предчувствие уже кольнуло его в самое сердце.

И тут заговорил второй пилот:

– Алексей Михайлович, на аварийной волне мне удалось связаться только с одним бортом в воздухе, и больше никого в эфире нет, даже шумов. Это почтовый рейс ДеЭйчЭл, летел из Бергамо в Брюссель, и тоже залетел вместе с нами. Кажется, именно с ними мы чуть не столкнулись. Говорят, что они тоже никого не слышат, кроме нас…

Тогда же и почти там же (примерно в окрестностях современного Штутгарта), на той же высоте, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Когда в ночи справа от самолета неожиданно полыхнула яркая вспышка, оба пилота Боинга непроизвольно зажмурились, так что последующее открытие «своего» перехода пережили вполне приемлемо. Период ослепления продолжался не дольше двадцати секунд. А когда они оба прозрели и увидели раскинувшуюся под крылом картину, попутно обнаружив исчезновение сигналов спутниковой навигации и приводных радиомаяков, начался период тихого ошеломления. Это они еще горный ледник не видели, ведь тот остался у них точно позади и не просматривался из пилотской кабины. Да и заходящее солнце не заливало кабину своим багровым светом – оно осталось за левым крылом и немного позади: даже с командирского места нужно было постараться, чтобы его увидеть.

Второй пилот Джино Молинари (итальянец из Канады) сначала проверил все доступные связные частоты и, не обнаружив ничего, продолжал взывать на аварийной волне 121.5 мегагерц, поначалу, впрочем, тоже без ответа. И вот, наконец, отклик.

– Это русский чартер на Барселону, с которым мы только что разминулись таким оригинальным способом, – сказал командиру Джино Молинари. – А все из-за того, что дуболом диспетчер отдал им указание снижаться, в то время как именно им следовало набирать высоту. Этот болван сказал им, что мы находимся справа от них, когда мы были слева.

– Наверное, он просто перепутал борта, потому что в это время дрочил на фотографии красоток из мужского журнала, – пожал плечами командир Джек Харрисон. – Впрочем, для нас это уже не актуально. Мы живем только до тех пор, пока держимся в воздухе. Местность под нами в смысле вынужденной посадки не внушает оптимизма. Даже если мы не угробимся вместе с машиной, то без помощи извне продержимся не более суток. Кстати, какие планы по этому поводу имеются у русских?

– Они тоже ничего не понимают, – ответил второй пилот, – но если мы с тобой отвечаем только за себя, то у них за спиной полный самолет детей, которые летели на отдых в Испанию.

– Да, – ответил Джек Харрисон, – детей жалко, даже если это русские дети. В любом случае следует вынести за скобки вопрос о том, как мы могли тут оказаться, и искать подходящее место для посадки, желательно поблизости от какого-нибудь поселения, чтобы люди смогли оказать нам помощь. Два самолета – это лучше, чем один, таким образом, мы, пока у нас есть горючее, сможем осмотреть вдвое более широкую полосу. Спроси у них, что они думают насчет предложения скооперироваться с целью выживания.

– Они согласны, – после некоторой паузы ответил второй пилот, – но у их штурмана есть теория, по которой нас в момент катаклизма отбросило в прошлое, во времена, когда полпланеты было покрыто льдом и напоминало Антарктиду. На нашей планете не так много горных цепей, тянущихся с востока на запад, и ни одну из них в цивилизованные времена ледники не покрывали полностью.

– Горных цепей? – переспросил Джек Харрисон. – Но перед нами нет никаких гор…

– Горы позади нас, – ответил Джино Молинари, – мы их не видим, поскольку они у нас прямо за хвостом. Зато русские, чей борт летит с востока на запад, видят их прекрасно. Похожую конфигурацию на Земле имеют только Альпы и Тянь-Шань, остальное можно отбрасывать сразу. А еще они говорят, что сейчас все эти горы покрыты ледниками, которые должны были растаять еще за десять тысяч лет до нашего с тобой рождения. Русский штурман ставит на Альпы: в ледниковые времена степи Центральной Азии были затоплены пресноводным морем-озером, образовавшимся из-за того, что сибирские реки из-за ледников не могли больше стекать в Ледовитый океан. Зато Европа, по крайней мере, северная ее часть, представляла собой голую тундростепь, где бродили стада мамонтов и первобытных охотников. Что мы сейчас с тобой и наблюдаем. Так что делай выводы, кэп – Каменный век на дворе…

– О, нет, Всемогущий Боже, только не это! – воскликнул командир и возвел очи к небу. – Хотелось бы надеяться, что этот русский ошибается, потому что никакой помощи от одетых в шкуры дикарей с дубинами мы не дождемся. Каменный век – это же ужас какой-то! – Он замолчал и глянул на коллегу с надеждой. – Послушай, но ведь этого же не может быть!

– Как говорила моя дорогая бабушка, ярая атеистка (мир ее праху): «жизнь бывает покруче вымысла» – что означает «пути Господни неисповедимы»… – глубокомысленно заметил Джино Молинари, глядя вдаль. Затем его взгляд обратился к командиру, и он добавил: – Ужас, не ужас, но нам здесь теперь жить, ибо, как сказали умные люди, «ладья Харона обратно не перевозит, а Господь не совершает своих чудес по требованию».

– Ладно, философ… согласен, – после некоторых размышлений произнес командир. Он глубоко вздохнул; лицо его посуровело. – Будем надеяться на лучшее, а рассчитывать на худшее. По крайней мере, курс, которым мы идем, не приведет нас ни к чему хорошему. Если тут и вправду ныне время ледников, то дальше к северу условия будут только ухудшаться. Значит, так… – Он осмотрел суровый пейзаж под крыльями, и затем перевел взгляд на приборы. – Сейчас ложимся на курс вэст (на запад), летим так с полчаса, потом сворачиваем на саус (на юг) и летим так до самых Пиреней, внимательно осматривая местность перед собой. Если не находим ничего подходящего, то перелетаем горы и ищем место для посадки на той стороне – там должно быть теплей. Передай русским, что они должны следовать своим прежним курсом на Барселону, но, ради всех святых, пусть постараются сбросить скорость, ведь их дилижанс не только быстрее нашего, но и гораздо прожорливее. Если мы вдруг найдем подходящее место, то может получиться так, что они просто не туда не дотянут, если сожгут все горючее раньше. И передай им, что, возможно, придется сажать аппарат на брюхо, поскольку на идеально гладкую площадку рассчитывать неразумно. Ну, начали…

Джек Харрисон отключил автопилот и повернул штурвал влево, закладывая широкий пологий вираж. Или они найдут подходящее место для посадки максимум в течение ближайших полутора часов, или все умрут.

Тогда же и почти там же (примерно в окрестностях современного Базеля), на той же высоте, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс ВТС 2937.

– Командир, – сказал второй пилот, выслушав сообщение с Боинга, – они предлагают нам широкий поиск подходящей площадки к западу от горного массива. Мы должны пойти своим первоначальным курсом на Барселону, осматривая местность вдоль долины Роны, а они зайдут на четыреста километров к западу, после чего свернут на юг. Только при этом нам стоило бы по возможности сбросить скорость: ведь если они найдут подходящее место, а мы уйдем слишком далеко на юг, потом нам может не хватить горючего, чтобы дотянуть до места посадки.

– Логично, – согласился командир. – Степан, закрылки на пятнадцать и постепенно прибирай обороты.

– Но как же мы будем садиться в темноте, ведь солнце уже почти село? – спросил удивленный бортинженер.

– Зато на востоке восходит луна, – ответил штурман, привстав со своего места и кивая в наползающую ночь. – Тени на западной стороне гор видны совершенно отчетливо. Если посадка произойдет через час или около того, то этого света, пожалуй, окажется достаточно.

Через сорок пять минут (примерно в окрестностях современного Тура), на той же высоте, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Солнце уже закатилось за горизонт, и только в западной части неба еще тлел угасающий отсвет былого великолепия. И с этим заревом соперничало другое: это на востоке величаво всходила луна, превращая плотный мрак над землей в темно-серую полумглу, в которой скорее угадывались, чем были видны очертания местности.

Но пилоты Боинга прежде всего искали глазами внизу какой-нибудь огонек, означающий, что в этом месте живут люди и имеется какая-никакая цивилизация. Им до последнего хотелось надеяться, что русский штурман ошибся, и они очутились не в Каменном веке, а просто в дикой и необжитой местности, где люди живут друг от друга в одном дне пути на собачьих упряжках.

И вот Джино Молинари привстал со своего места и, как матрос Колумба, узревшего обетованные острова, вытянул вперед руку и закричал:

– Огонь, Джек, я вижу огонь! Мы спасены.

И в самом деле, чуть правее курса, через разрывы в редких кучевых облаках сияла маленькая, но достаточно яркая точка бело-голубого света. Так не горят костры или, предположим, керосиновые лампы; таким светом сияют только мощные газоразрядные лампы уличного освещения или зенитные прожектора. Судя по тому, под каким углом этот свет был виден из кабины самолета, летящего на одиннадцатикилометровой высоте… (упав в свое кресло, второй пилот быстро защелкал на калькуляторе) расстояние до его источника получалось не меньше двухсот пятидесяти километров. И чем дальше Боинг летел на юг, тем ярче сиял этот путеводный фонарь.

Джек Харрисон с воодушевлением сказал:

– И в самом деле, такой яркий источник света свидетельствует, что там живут цивилизованные люди, имеющие электростанцию и мощные источники освещения. Но это только один огонь, а вокруг – полная тьма… – Он задумался на мгновение, а потом произнес: – А что если мы попали не в прошлое, а в будущее, когда наступил новый ледниковый период, и цивилизация отступила на юг, а это только передовой форпост или что-то вроде полярной станции?

– А дьявол его разберет… – пожал плечами Джино Молинари. – И такое тоже вероятно. И что, мы полетим дальше на юг?

– Нет, – ответил Джек Харрисон, – мы попробуем сесть возле этой станции – должна же у них иметься посадочная площадка. Так что начинаем понемногу снижаться. И передай этим русским, что мы нашли для них обетованную землю…

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 18:05. Большой Дом.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Сидим мы, понимаешь, теплой мужской компанией после ужина, никого не трогаем, попиваем чайный сбор из керамических кружек и ведем разговор за жизнь с малышом Джонни. Участвуют в беседе Андрей, Александр Шмидт, доктор Блохин и старший сержант Седов, который у нас тут перерос свое звание, как змея старую шкуру. Британский бортстрелок за четыре месяца пребывания в нашей компании обжился, обтерся и научился довольно сносно болтать по-русски, и только иногда во время разговора Александр Шмидт вынужден подсказывать ему нужное слово. Интересный человек, представитель простого трудового британского народа. Как оказалось, ровно с того момента, когда оторвы Гуга влет перестреляли германскую ягд-команду, а потом мы приняли его как своего, он тоже считает нас своими со всеми вытекающими из этого последствиями.

Когда старшего сержанта Седова перевели командовать артиллерийской батареей, именно его, Джонни, Андрей прочит в командиры пулеметного взвода, но тот пока от этой чести уворачивается как может. Не хочет он и жениться (как и старший сержант, у которого, между прочим, в Большом Доме имеется своя комната, положенная ему по должности). После того как мы расселили французские семьи по своим домам, да и Дед (Антон Игоревич), съехал в свой маленький домик у кирпичного завода, наш Ноев Ковчег обрел более или менее нормальную плотность населения. Не так, как задумывалось вначале, но и не так, как прошлой зимой.

Вот мы и обрабатываем этих двоих, чтобы они, как все ответственные члены нашего общества, ответили взаимностью на предложения жаждущих брака волчиц и повели их к отцу Бонифацию вязать брачные шнуры. И тут выясняется, что товарища Седова чрезвычайно беспокоит то, что брак у нас может быть только церковным. Отца Бонифация он недолюбливает и считает лишним компонентом нашей системы. А у нас ничего лишнего нет, все по уму, из соображений минимальной достаточности. И церковь «Шестого дня Творения» играет в наших замыслах весомую, если не ведущую роль. А вот малыш Джонни говорит нам «я еще быть слишком молод». Но это совершенная ерунда. Вот Александр Шмидт, моложе его года на три, уже женился двойным браком, и премного этим доволен.

И вот в самый разгар разговора к нам врывается Ролан Базен с совершенно круглыми глазами и кричит:

– Месье Петрович, месье Андре, идите скорее смотреть, там авион лететь!

Накидываем с Андреем куртки, выскакиваем. А там! Там, примерно на двухкилометровой высоте широкими кругами летает реактивный лайнер, похожий на наш многострадальный Ту-204… но точно не он. А я-то думал, что к нам прилетело нечто из времен Второй Мировой Войны… Говорю Андрею, что было бы неплохо на всякий случай раскочегарить газогенератор и завести УАЗ, а то вдруг пригодится, хватаю Джонни и бегу с ним на второй этаж, по дороге объясняя диспозицию.

– Джонни, – говорю я, – сейчас ты мне нужен как переводчик. Сейчас я включу тебе радиостанцию, а ты попытаешься выйти на связь с этим самолетом.

– А почему я, мистер Петрович? – спрашивает он. – Почему вы сам не мочь делать этот разговор?

– Его экипаж, скорее всего, будет говорить с нами по-английски, – поясняю я, – ведь это международный язык для авиационных переговоров. И лучше, чтобы с ними говорил ты, а не я. Во-первых – этот язык тебе родной, во-вторых – ты единственный человек среди нас, хоть как-то связанный с авиацией. Ну, ты меня понимаешь?

– Да, мистер Петрович, – отвечает он, – я вас понимать, и сделать все как надо.

И вот мы пришли. Тут у меня за занавесочкой стоит туристическая автомобильная УКВ-радиостанция, которую я использовал как базовую на «Отважном» во время нашего эпического похода вокруг Европы, а также пять ручных раций на полке и зарядное устройство с аккумуляторами. Рацию для «Отважного» я покупал продвинутую: повышенной мощности, во влагозащищенном исполнении, с функцией автоматического сканирования каналов, и обошлась она мне вдвое дороже такой же, но без наворотов. Первое мне сейчас не важно – абонент летает над головой, второе – тоже, а вот третье – прямо необходимо. Было бы очень неприятно вручную перебирать сто девяносто девять каналов… Кстати, Джонни я сюда еще не водил, и заветную занавеску перед ним не отдергивал, а для местных она вообще табу.

– И это раций? – недоверчиво спрашивает Джонни, глядя как я включаю аппаратуру и запускаю сканирование доступного диапазона. – Такой маленький?

– Да, – говорю я, – это рация. И вон те маленькие штучки – тоже рации, только карманные.

– Дилайтфэли! – восклицает Джонни и тут же поправляется: – восхитительный. Куда говорить, туда?

– Да, сюда, – отвечаю я, подавая ему тангенту, после того, как активный канал был найден. – Все готово, можешь говорить.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в окрестностях Большого Дома), высота 2000 метров, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

Боинг заходил на второй круг, накручивая виражи вокруг неизвестного поселения, к которому их вывел путеводный огонь. В чем-то увиденное радовало пилотов, а в чем-то огорчало. Ярких источников электрического света оказалось целых четыре, просто два из них освещали площадку вокруг довольно большого дома прямо посреди леса, а еще один горел за обратным скатом небольшой возвышенности. В свете высоко поднявшейся луны виднелись засыпанные снегом дома под островерхими крышами, с освещенными электрическим светом окнами, дымки, поднимающиеся из печных труб, расчищенные от снега дороги, меленькие фигурки людей и, что самое удивительное, трехмачтовый парусный корабль. А еще с высоты можно было разглядеть позиции двух береговых артиллерийских орудий, тонкие стволы которых угрожающе смотрели в сторону реки.

Зато посадочной площадки, к величайшему разочарованию обоих летчиков, поблизости от этого поселения не обнаружилось. Совсем рядом протекала широкая река, по зимнему времени скованная льдом, но кто знает, какой толщины на ней лед, и выдержит ли он садящийся самолет. И к тому же неизвестно, как отреагируют на их приземление местные власти: не прикажут ли сначала расстрелять незваного пришельца из пушек, чтобы только потом поинтересоваться, что им тут надо. Нет, если топлива останется совсем в обрез, тогда Джек Харрисон будет сажать свой Боинг на речной лед, на свой страх и риск, но ему хотелось сначала договориться с властями этого поселения, и только потом совершать посадку.

Еще на подлете Джино Молинари начал вызывать живущих в этом месте людей на авиационной аварийной частоте, но ответа все не было. И даже после того как самолет совершил над поселением почти полный круг, привлекая к себе внимание, и стало видно как люди внизу повысыпали из домов, на связь никто так и не вышел.

– Если тут нет аэродрома, то нет и радиостанций, работающих в авиационном диапазоне, – сказал Джек Харрисон. – Попробуй вызвать их на частоте аэродромных служб. Насколько я помню, она совпадает с диапазоном гражданских радиостанций, работающих на метровых волнах.

Второй пилот, достал из специального кармашка портативную радиостанцию[207], через которую он еще пару часов назад общался с работниками аэропорта Бергамо, и, даже не переключая канала (а зачем), продолжил взывать к земле, уже не веря в успех этого предприятия.

Но уже минуты через три Джино Молинари с обалделым видом посмотрел на командира и сказал:

– Джек, они меня слышат! У нас есть связь! Парень, с которым я говорю, разговаривает на чистом английском языке.

– Это большая удача, – с серьезным видом произнес командир, – в гражданском диапазоне можно нарваться даже на китайца. А теперь спроси их, можем ли мы сесть к ним на реку, и достаточно ли прочен на ней лед?

– Лед прочен, – после некоторой паузы ответил второй пилот, – посадка разрешается. Они нам рады. Заходить на посадку рекомендуется с северо-западного направления, чтобы после пробега остановиться прямо напротив поселения. Там есть прямой участок длиной в десять километров и шириной в два. Ветер юго-западный, слабый. Держаться рекомендуется правой стороны реки, но ни в коем случае не садиться на берег. Он только выглядит ровным, но под слоем снега – пашня, на которой мы угробимся с гарантией. Их главный сейчас пошлет на реку своего помощника с машиной, который фарами укажет нам направление посадки.

– Ага, вижу, понял, – сказал командир. – Но я все же сомневаюсь, достаточно ли прочен лед на реке для того чтобы мы могли приземлить на него свой тяжелый тарантас?

– Этот парень говорит, – ответил второй пилот, – что последние три недели стояли морозы в сорок градусов по Цельсию, и поэтому лед на реке сейчас особенно крепок. Сейчас температура за бортом двадцать пять градусов мороза…

– Морозы в сорок градусов? – переспросил командир. – Какой ужас! Как они только тут живут?

– У нас в Канаде такое тоже случается, – с затаенной гордостью произнес Джино Молинари. – И ничего, Джек – живем, как видите. То, что нас не убивает, то делает сильнее. И местные, наверное, такие же люди фронтира.

– Ладно, Джино, – сказал Джек Харрисон, закладывая пологий вираж – на пустые разговоры уже нет времени. Заходим на первый круг. Дай-то Бог, чтобы все прошло нормально. И сообщи русским, что мы нашли цивилизованное поселение, возле которого можно сесть, а также частоту для связи, а местным, чтобы ждали еще гостей. И следи за высотой[208]. Мы начинаем. Понеслась старушка!

Тогда же. Большой Дом.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Известие о том, что на самом деле к нам прилетел не один самолет, а целых два, привело меня в несколько растрепанное состояние чувств. У нас что здесь – международный аэропорт Пулково-3[209]? Целых два самолета конца двадцатого – начала двадцать первого века – это же от трехсот до пятисот нежных европейских курочек и гордых петушков, которых еще придется обламывать по полной программе и строить на подоконниках, отделяя агнцев от козлищ… А у нас тут зима на дворе, семейное общежитие и казарма для холостяков опять треснут под напором прибывших. Снова придется раздавать приблудных котят по французским домам.

И в этот момент на том же канале на связь вышел второй рейс.

Джонни выслушал сообщение с нового самолета и неожиданно протянул тангенту мне.

– Мистер Петрович, – огорошил он меня, – это русский аэроплан, и его пилот не особенно хорошо говорить по-английски. Лучше, если вы сами вести этот разговор.

– Хорошо, Джонни, – говорю я, забирая тангенту. – На связи Сергей Петрович Грубин, руководитель гражданской власти этого поселения. Добро пожаловать, мы очень рады вам помочь. Прием.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в пятнадцати километрах к северо-западу от Большого Дома), высота 500 метров, борт грузового Боинга-757-200PF компании DHL, рейс DHX611.

– Командир, – сказал Джино Молинари, – русский борт вышел на связь с землей на русском языке.

– Плевать, – ответил Джек Харрисон, – наверное, среди местных имеется один или два русских. У нас они сейчас тоже повсюду. Следи лучше за высотой, я вижу свет фар в конце полосы и выхожу на посадочную прямую. Это будет непростая посадка. До этого на ручном управлении я сажал Боинг только на тренажере, так что сейчас не до разговоров. Было бы чрезвычайно обидно убиться буквально в двух шагах от спасения.

Тогда же и почти там же (воздушное пространство в двадцати пяти километрах к северо-востоку от Большого Дома), высота 1500 метров, борт Ту-154М «Башкирских авиалиний», рейс.

Когда с борта Боинга пришло сообщение, что его экипаж обнаружил цивилизованное поселение, Ту-154 успел долететь примерно до широты Гренобля, и из его кабины в неверном свете восходящей луны впереди уже совершенно отчетливо просматривалось Средиземное море. Пассажиры, пережившие первый шок, вели себя тихо; бортпроводники контролировали ситуацию. Только кое-где раздавались всхлипы самых маленьких, до полусмерти испуганных случившимся. Но члены экипажа демонстрировали уверенность, что все кончится благополучно, и этот настрой волей-неволей передавался пассажирам.

– Разворачиваемся, – без долгих раздумий сказал командир, – курс на запад. Смотрим внимательно. Было бы очень неприятно пролететь мимо цели.

Впрочем, беспокойство было напрасным: через четверть часа впереди сначала проблесками, а потом все увереннее, замаячил яркий бело-голубой путеводный огонь.

– Мы его нашли, – облегченно вздохнул штурман, – еще немного, и можно начинать снижаться.

– Пожалуй, ты прав, Степан, – ответил командир и озабоченно добавил: – Только наличие поселения совсем не означает, что там есть подходящий для нас аэродром или вообще ровное мест для посадки.

– Согласно моим вычислениям, – сказал штурман, – это поселение расположено чуть дальше Бордо, примерно у слияния Гаронны и Дордони. В крайнем случае, можно будет попробовать сесть на реку.

– Будем надеяться, что обойдется без такого экстрима, – хмыкнул командир и, обернувшись в сторону штурмана, спросил: – ну что, снижаемся, Степан?

– Да, Алексей Михайлович, – сказал тот, – пора.

В салоне старшая бортпроводница объявила, что самолет идет на снижение, и попросила пристегнуть ремни – и все это с таким видом, будто происходит совершенно заурядное дело и через полчаса рейс ВТС 2937 совершит посадку в аэропорту Барселоны.

Все шло своим чередом. Ту-154 постепенно снижался, а с Боинга приходили все новые и новые известия: поселение обнаружено, небольшое, но с виду вполне процветающее; аэродрома нет, но рядом имеется широкая и прямая замерзшая река, с виду пригодная для посадки, связь с «землей» установить удалось через портативную рацию, предназначенную для связи с аэродромными службами; и, наконец: «садимся на реку, направление захода – с северо-запада на юго-восток, ветер слабый юго-западный, температура воздуха минус двадцать пять, молитесь за наш успех».

Выслушав эти сообщения, второй пилот достал портативную рацию и настроил ее на нужную частоту.

– Алексей Михайлович, – сказал он, получив ответ на свое сообщение, – после стандартного отзыва на английском «земля» вышла со мной на связь на чистом русском языке. Человек на том конце канала говорит, что он Сергей Петрович Грубин, представляет в этом поселении гражданскую власть. Они готовы принять наш самолет и оказать нам всю возможную помощь.

– То, что там есть русские, это хорошо, – ответил командир, – но как бы нам не нарваться на маленького Абрамовича – хозяина всего, что тут есть. Вот вам и гражданская власть. Но куда прилетели, туда прилетели. Вот сядем, и тогда будем об этом беспокоиться. Лучше спроси у Боинга, где они сейчас находятся. Аэронавигационного обслуживания здесь никакого, так что два борта в воздухе – это уже столпотворение.

– Они заходят на посадку и просят их не отвлекать, – ответил второй пилот, – на высоте двести метров им уже не до разговоров.

– Понятно, – сказал командир, – значит, и нам пора. Андрей, как у нас с остатком топлива?

– Керосина на пятнадцать минут полета, – отозвался бортинженер, – а дальше придется идти пешком.

– Шутник, – проворчал командир, – но будем надеяться, что до этого не дойдет, и помнить, что права на второй заход у нас нет. Максут, закрылки на полный угол[210], идем на посадку, и сообщи на «землю», что мы скоро будем у них, пусть держат за нас кулаки.

Ту-154 находился уже на траверзе поселения, отчетливо просматривающегося в иллюминаторы левого борта, когда по глади реки, поднимая за собой облака снежной пыли, освещенная неверным лунным светом, пронеслась стремительно замедляющаяся темная тень, перед которой бежала волна света от посадочных фар. Вот Боинг уже не мчится, а только быстро катится по речному льду; повинуясь команде с «земли», он сворачивает к берегу и останавливается у самого его края.

– С Боинга передают, что, ориентируясь на свет автомобильных фар, сели нормально, как на бетон, – сказал второй пилот. – Только советуют до самого конца не использовать колесные тормоза. А то будет нам, как в фигурном катании, «тройной тулуп».

– Странные люди эти европейцы, – хмыкнул командир, – учат русских, как правильно садиться на лед.

На высоте примерно пятисот метров Ту-154 завершил последний разворот – и вот впереди, прямо по курсу, как два булавочных укола, светят автомобильные фары. Второй пилот поднимает вверх руку и тянет вниз рычаг выпуска шасси, после этого открываются створки гондол. Шум воздуха, обтекающего машину, становится басовитым, и самолет будто спотыкается в воздухе. А второй пилот уже сосредоточен на посадочном радиовысотомере, диктуя командиру его текущие показания. Сесть до полосы тут невозможно, главное – не ударить машину с размаху об лед. Двести метров, сто девяносто пять, сто восемьдесят… сто пятьдесят, сто сорок пять, сто тридцать… Свет посадочных фар выхватывает из темноты несколько десятков метров ровного льда прямо перед самолетом… Сорок пять метров, сорок, тридцать пять, тридцать… Темные деревья по правому борту проносятся уже почти на уровне кабины… пять, четыре, три два, один… Касание!

До автомашины, которая светит фарами, изображая путеводный маяк, примерно три километра. Лед только кажется абсолютно ровным, но это далеко не бетонная полоса, поэтому самолет тут же затрясло мелкой противной вибрацией на незаметных глазу ухабах. Реверс – и тут же полный газ. Двигатели взвыли на максимальных оборотах, тормозя мчащийся по речному льду самолет. Двести семьдесят километров час, двести шестьдесят, двести сорок, двести двадцать… сто пятьдесят, сто тридцать, сто десять… семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят… пятьдесят, сорок пять, тридцать… теперь уже самолет не мчится, а катится по льду. Малый газ… Но, проработав еще секунд десять, двигатели один за другим глохнут.

– Все, керосин йок, – говорит бортинженер, – приехали.

Дальше тяжелая машина скользит как санки, скатившиеся с горы, командир изо всех сил вдавливает колесные тормоза, самолет ожидаемо заносит юзом сначала вперед левым бортом, потом хвостом, потом уже правым бортом. Но скорость уже невелика, поэтому, проскользив еще метров сто пятьдесят и развернувшись почти в исходное положение, Ту-154 останавливается, немного не доехав до того места, где «на обочину» свернул Боинг.

– Уважаемые пассажиры, – говорит в салоне старшая бортпроводница, – наш самолет совершил мягкую посадку. Экипаж благодарит вас за терпение и просит оставаться на своих местах до завершения всех формальностей с местными властями.

В ответ на это заявление публика, на протяжении последних полутора часов уже не раз простившаяся с жизнью, сначала разражается бурными аплодисментами, а потом, дружно игнорируя распоряжение «оставаться на местах», кидается к иллюминаторам правого борта – смотреть, куда же их занесло.

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 19:15. окрестности Большого Дома.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Как только с борта заходящего на посадку Ту-154 сообщили, что они заходят на посадку, я схватил одну из портативных раций, вставил в нее аккумулятор и настроил на канал, обнаруженный сканером, а потом мы с Джонни оделись и выскочили на улицу. На УАЗе встречать гостей уехал Андрей, поэтому мы прыгнули в уже ожидавшие нас сани, девушка-волчица выступавшая в роли возницы, дернула вожжами и сказала с непередаваемым акцентом: «Но, залетная!», после чего мы поехали к месту основных событий. Джонни мне был нужен не столько как переводчик, сколько как свидетель. Все дело в том, что при Андрее роль адъютанта с самого начала исполнял Александр Шмидт. Владеет он языком островитян не хуже, чем Джонни, причем разговаривает не на портово-заводской его версии, а на аристократически-интеллигентской. Но на рацию я поставил все же Джонни, а не Александра, потому что последний ничего не понимает в авиации, а вот авиационный сленг сбитого британского бортстрелка экипаж Боинга понял сразу. И теперь, когда самолеты оказались на земле, роли должны поменяться, но я чувствовал, что будет проще, если Джонни при встрече европейских гостей все равно будет стоять рядом.

К тому времени посмотреть на невиданное событие на берег сбежалось почти все наше взрослое население (как мне кажется, дома остались только женщины, которым выпал жребий сидеть с детьми). Были там и Лани с полуафриканками, и волчицы, и бывшие французские школьники, и римские легионеры с итальянскими моряками, и русские солдаты из семнадцатого года. Не было только аквитанов, которые оказались до предела нелюбопытными, за всех за них отдувалась одна госпожа Сагари, пришедшая вместе со своим мужем. Получилась прямо какая-то торжественная встреча.

Прибыли мы как раз вовремя: экипаж Боинга еще не покинул свою машину, хотя надувной трап уже выпустили, а Ту-154 еще не коснулся колесами речного льда. С ним еще ничего не было ясно, и мы действительно держали кулаки и как за «своих», и как за людей, что находились в смертельной опасности. И когда уже почти приземлившийся самолет вдруг заглох (внезапно наступила тишина), а потом, вздымая из-под колес вихри ледяной крошки, стал исполнять па «коровьего балета на льду», я уже было подумал, что все старания были напрасны: сейчас стойки шасси подломятся, и Ту-154 громыхнется брюхом на лед. Но скорость самолета к тому моменту была уже не так велика, так что все обошлось, а когда аппарат остановился, окрестности огласил дружный радостный крик.

Еще когда я увидел, что Боинг – это почтовая машина DHL, и у него на борту всего два члена экипажа, то мне в голову впервые закрались смутные подозрения об истинной сущности этого заброса, только укрепившиеся, когда я увидел скользящий по льду самолет в раскраске «Башкирских авиалиний». Пока борта находились в воздухе, то мы как-то не интересовались их принадлежностью к каким-либо авиакомпаниям – и вот картина начала проясняться. На моей памяти была только одна разбившаяся пара самолетов Боинг DHL и Ту-154 «Башкирских авиалиний» – вот ее неведомый благодетель и мог сбросить нам сюда в прикупе.

Итак. Первый раз за этот день я был шокирован самим фактом прибытия самолета из почти современных нам времен (хотя должен был уже привыкнуть к внезапности таких явлений). Второй раз – тем, что первый самолет оказался не единственным, и за ним следует второй. Третий раз – тем, что второй самолет оказался не откуда-нибудь, а из России. На пополнение соотечественниками я уже как-то не рассчитывал. Четвертый раз – тем, что Ту-154 оказался «тем самым» самолетом.

Если в предыдущем аналогичном случае, больше года назад, французских школьников нам зачерпнули из нижнего слоя среднего класса, ибо ниже них по происхождению были только бездомные клошары, то теперь вперемешку с умненькими отличниками и случайными людьми к нам прибыли детки самых отборных сливок башкирской республиканской элиты. Но я решил, что буду действовать безо всяких прежних политических предубеждений, но и не стану делать скидок на общественное положение. Скидки могут быть только на возраст, и только для тех пассажиров, которые проходят у нас по категории «дети». А потом выяснилось, что из той «элиты» в том самолете были не одни дети, но это случилось уже позже.

И Андрей, подъехавший к нам после того, как Ту-154 остановился, придерживался того же мнения.

– Посредник у нас, однако, с выдумкой, – сказал он, – сдается мне, что целью этого заброса, помимо прямого пополнения, было проверить, сумеем ли мы сделать полезных сограждан из избалованных сынков политических нуворишей.

– С Петровских у нас, например, ничего не получилось, – сказал я.

– Николя был избалованным засранцем, не понявшим, что шутки кончились и начались суровые будни, – парировал Андрей. – Точно так же у нас не получилось с Мариной Жебровской, и Катюхой, а ведь более разных людей по происхождению и воспитанию, чем эти трое, сложно себе представить. Зато у нас все получилось с Люсей д`Аркур, которая из отмороженной феминистки и мизантропки превратилась в ответственного члена нашего общества и идеальную старшую жену. Так что, коллега Грубин, поменьше предвзятости и побольше оптимизма.

Но прежде чем воспитывать первым делом следовало довести до конца спасательную операцию. Самолет стоял неподвижно, лед под ним был крепок, но в баках закончилось горючее, отчего заглохла даже вспомогательная установка. Последние остатки керосина сожрало торможение на реверсе. Аккумуляторов хватит ненадолго, и тогда в салоне наступит арктический холод, а там дети, одетые в соответствии с летними условиями: платьица, рубашечки, туфельки, сандалии и, быть может, только у некоторых пиджаки и кофты для защиты от ночной прохлады – в Барселону, чай, летели, а не на Северный полюс.

Командир Ту-154 Алексей Михайлович Гернгросс сообщил, что у них на борту имеется некоторое количество одеял, но при морозце, который от минус двадцати пяти уверенно ползет к минус тридцати, это все равно что ничто.

Лиза, которая тоже оказалась тут как тут, сказала, что у них в мастерской имеются двенадцать запасных комплектов «штаны-сапоги плюс парка с капюшоном». Правда, размеры рассчитаны на взрослых мужиков, но это, может, и к лучшему. В такой костюм прямо в своей одежде влезет даже самый откормленный городской жирдяй. А самых маленьких можно и в самом деле заворачивать в одеяла и спускать вниз на руках у взрослых. Доставка предполагалась челночным способом на санях. Мелкий скатывается к нам по надувному трапу, мы его суем в штаны, грузим в сани и отправляем в Большой Дом. Взрослые идут в последнюю очередь, за исключением тех случаев, если они сопровождают совсем маленьких детей, и самыми последними идут члены экипажа. А потом всех накормить, напоить чайным сбором и уложить спать. Кухонный наряд уже получил внеурочное задание и трудится над поздним ужином на семьдесят человек. И в то же время от идеи размещать детей в казарме для холостяков и общежитии (хотя очаги там уже топят) я отказался сразу, как только узнал, что это за рейс. На первую ночь матрацы с сеном и одеяла из шкур мы им организуем в так называемых «классах», на втором этаже Большого Дома, а с утра начнем разбираться, кого куда.

Выслушав этот план, Андрей на УАЗе вместе с Лизой умчался в мастерскую за теплой одеждой, а я, попросив людей на Ту-154 немного подождать, оборотился к Боингу, где в наши объятия собирались спуститься командир корабля Джек Харрисон и второй пилот Джино Молинари. Как оказалось, это время они потратили на то, чтобы распотрошить спасательные комплекты на случай вынужденной посадки и одеться по погоде, а также собрать все документы, необходимые при улаживании формальностей. А ведь они – герои сегодняшнего дня, первыми обнаружившие наш путеводный фонарь, а потом обеспечившие наведение на наш поселок пассажирского рейса, который дотянул к нам буквально на последних каплях керосина. Честь им и хвала, как говорится, а также рукопожатие перед всем честным народом.

Раскрывается люк – и оттуда, держа в руках чемоданчики с документами и личными вещами, скатываются двое, одетые как полярники на зимовке. Джек Харрисон оказался похож на более высушенную и закаленную версию одного знаменитого американского актера, в то время как Джино Молинари на итальянца (насмотрелись мы на них) походил весьма приблизительно. Но это только первое внешнее впечатление.

Съехавший по трапу первым встал на ноги, осмотрелся, затем подошел ко мне (видимо, потому, что я был одет не как все прочие, в одежды местного производства, а в свое, взятое из двадцать первого века) и сказал:

– Я командир этой ломовой телеги Джек Харрисон, подданный Великобритании, а это мой второй пилот Джино Молинари, гражданин Канады. Какие формальности мы должны пройти при прибытии на вашу территорию?

Вот это я понимаю – деловой англосаксонский подход, сухо и все слова по делу. Выслушав перевод от Александра Шмидта, я ответил:

– Я Сергей Петрович Грубин, глава местной гражданской власти. Никаких формальностей проходить не требуется. У нас еще слишком небольшое общество, чтобы мы могли позволить себе разводить ненужную бюрократию. Но сразу должен предупредить, что въезд в этот мир есть, а вот выезда нет. Все, кто сюда попал, остаются тут навсегда. А еще у нас очень строгие законы, и необязательностью их исполнения даже не пахнет. Этот мир такой большой и суровый, а нас так мало, что мы не можем позволить себе даже малейшей слабины.

После этих моих слов британец и канадец переглянулись.

– Скажите, мистер Грубин, – спросил Джек Харрисон, – вы с кем-то воюете? Облетая местность перед посадкой, мы видели пушки на позициях, что плохо соответствует образу мирного поселения.

– Мы воюем со всеми, кто приходит к нам с оружием в руках, но вас же это не касается, не правда ли? Поэтому если у вас при себе есть огнестрельное оружие, то лучше вам его сдать во избежание конфликта с законом. Я знаю, что в аварийном комплекте вашего самолета имелись пистолеты. Вооруженными у нас могут ходить только полноправные сограждане, приписанные к народному ополчению.

– Ну вот, я этого и боялся… – сказал Джек Харрисон и полез под полу своей куртки.

Но тут же он замер как вкопанный, потому что как по мановению волшебной палочки у меня за спиной материализовались Алохэ-Анна и Вауле-Валя с дробовиками наизготовку, а сбоку, в классической стойке для стрельбы с двух рук в пилотов Боинга из пистолета целилась Лис.

– Все делать медленно и печально, – сказала Алохэ-Анна, – пистолет не бросать на снег, а давать ручкой вперед мой муж.

Конечно, наши англосаксонские гости ничего не поняли, но Александр Шмидт им исправно перевел, после чего сначала один, потом другой медленно вытащили пистолеты и по очереди протянули их мне. Проверив, что оружие стоит на предохранителе, я сунул стволы в карманы своей куртки.

– И что, мы можем считать себя арестованными? – мрачно спросил Джек Харрисон, проделав эти манипуляции.

– Ни о каком аресте речь пока не идет, – ответил я. – Ведь вы же сдали свое оружие почти добровольно, пусть и под угрозой применения к вам вооруженного насилия. Если у нас дальше не будет никакого недопонимания, то мы воздержимся от того, чтобы считать вас врагами. А то о представителях вашей нации идет слава как о людях, соблюдающих только свои интересы.

– Я не понимаю, откуда такая подозрительность? – недоумевающе произнес британец. – Ведь вы же цивилизованный человек, и должны доверять таким же цивилизованным людям…

Когда Александр Шмидт перевел мне эти слова, то я рассмеялся чистым, ничем не замутненным смехом.

– Я не понимаю, что я сказал такого смешного? – смутившись, спросил Джек Харрисон. – Один цивилизованный человек всегда должен понять другого цивилизованного человека.

– И это вы мне говорите после всего того, что случилось в Европе в двадцатом веке? – спросил я. – Джек, да это же несерьезно – доверять людям, которые, договариваясь с тобой, уже ищут способ половчее воткнуть нож в спину. Мы с вами сможем договориться только в том случае, если вы поймете, что у вас тут нет никакого своего отдельного интереса, а есть только один коллективный интерес. Иначе в данных условиях, когда вокруг нас доисторический Каменный век, никакое цивилизованное общество существовать не сможет.

– Так, значит, про доисторическое прошлое – это и в самом деле правда? – спросил британец. – А я надеялся, что мы в далеком будущем, когда снова наступил ледниковый период и цивилизованное человечество, переселившись в Африку, оставило в Европе только отдельные форпосты.

– Нет, сейчас действительно Каменный век, сорок тысяч лет до нашего времени, – ответил я, – и мы тут пытаемся из того, что под рукой, построить цивилизацию до начала начал, а тот, кто затеял этот эксперимент, – я указал глазами на небо, – время от времени подкидывает нам разных бедолаг вроде вас, обреченных в своем времени на верную смерть. Иногда это дружественные гости – таких мы принимаем как потерпевших крушение, даем им стол и кров, а также обеспечиваем работой. А иногда это враги, которые приходят к нам с оружием в руках, и с ними мы воюем, а выживших и сдавшихся в плен пытаемся переделать в своих сограждан, ибо нет здесь другого цивилизованного народа, кроме нас. Это я и имел в виду, когда говорил, что у нас есть только один коллективный интерес на всех: выжить, оставить потомство, и не дать этому потомству в итоге впасть в дикость. И заодно мы тянем вверх местных, но не всех, а только тех, кто решил жить вместе с нами, разделяя наши цели и задачи. Таких мы считаем своими и делаем из них цивилизованных людей, ведь цивилизация и культура – это совсем не то, что передается по наследству.

– Сказать честно, мистер Грубин, – после некоторых размышлений сказал Джек Харрисон, – сказанное вами меня пугает. Меньше всего в жизни я мечтал провести остаток жизни в Каменном веке без возможности выбраться обратно.

– Там, в мире, из которого мы пришли, – сказал я, – два ваших самолета столкнулись над Боденским озером. И если экипаж и пассажиры русского самолета умерли почти сразу, то вы с напарником жили еще полторы минуты, пока ваш неуправляемый Боинг рушился с одиннадцатикилометровой высоты. По трезвому размышлению, какой остаток жизни вы бы предпочли: тот или этот?

После этих моих слов пилоты Боинга снова переглянулись.

– Вот как, значит… – после некоторой паузы произнес британец. – Получается, мы с Джино живем вторую жизнь. Ну что же, мистер Грубин, вы можете нами располагать. – Он обернулся к своему напарнику и спросил: – Не так ли, приятель?

– О да, кэп, – расплылся в улыбке тот, – лучше жить здесь, чем лежать в могиле там. Мы, канадцы – люди, привычные и к морозам, и к трудностям.

– Вот и договорились, – сказал я и указал на скромно стоящего в стороне Джонни, – вот это – ваш соотечественник Джонни Гудвин, бортовой стрелок на бомбардировщике «Веллингтон» из сорок третьего года, был сбит, попал в плен к немцам, бежал и прибежал прямо к нам. Он отведет вас в нашу штаб-квартиру, все расскажет и объяснит, что тут можно, а что нельзя, а потом мы с вами все решим. А у меня сейчас начнется самое важное – эвакуация людей из русского самолета.

25 января 3-го года Миссии. Пятница. 23:55. Большой Дом, первый этаж, правая столовая.

Подошел к концу этот ужасно суматошный день. С утра у аквилонцев был аврал по очистке территории от последствий снежного бурана, а вечером – прием нежданных гостей. Спасательная операция прошла в целом гладко, но с некоторыми накладками. Не все дети хотели добровольно скатываться вниз по заледеневшему надувному трапу, и тогда их выталкивали вниз проводники. Там, внизу, на приеме стояли парни из русского клана. Они ловили соскальзывающих вниз барчуков и барышень, помогая им облачиться в тяжелые, но теплые меховые наряды от местного кутюр. Поскольку многие в таком виде и ходить-то не могли, то их под руки грузили в стоящие тут же сани, и те отвозили потерпевших крушение к Большому Дому, где все проделывалось в обратном порядке.

Взрослые пассажиры скатывались сами, при этом родители держали на руках своих маленьких детей, завернутых в одеяла. Таких оказалось только двое: четырехлетнюю девочку спустили на руках у матери, а восьмилетнего мальчика – на руках отца. Большие дяди и тети, в отличие от детей, одевались уже самостоятельно, лишь с небольшой посторонней помощью, а потом отправлялись по тому же маршруту в Большой Дом. А там тепло и светло, жарко горят в очаге сосновые поленья, распространяя вокруг волны жара и запах разогретой смолы, а кухонный наряд из легкомысленно одетых темных и светлых девочек-подростков тяпает по разделочным доскам ножами, готовя быстрый поздний ужин.

Последними скатились члены экипажа, а также флайт-менеджер и двое сотрудников авиакомпании, летевшие пассажирами. И последним из последних, держа в руках чемоданчик с документами, борт покинул командир корабля. Народ к тому времени уже разошелся, кто по домам, а кто и по экстренным поручениям вождей. Поэтому, когда последние люди уехали, Ту-154, как и Боинг-757, остался стоять на речном льду пустой и холодный, дожидаясь, когда у людей дойдут руки выгрузить из него багаж и снять все, что можно использовать в хозяйстве, ведь летать этой алюминиевой птице едва ли уже придется. Впрочем, все, и в первую очередь вожди нового народа, понимали, что эта история еще далеко не закончилась, а только начинается…

После ужина новоприбывших детей, потрясенных событиями этого дня, отправили спать на второй этаж – там прямо на полу для них постелили набитые соломой матрасы и одеяла из шкур. А около полуночи в правой столовой Большого Дома состоялось заседание расширенного Совета – а это немалое количество народа, включающее не только старших и младших вождей, но и всех глав кланов, капитана Дамиано, доктора Блохина, а также отца Бонифация. Туда же пригласили всех взрослых с обоих самолетов: двух пилотов Боинга, девятерых человек экипажа Ту-154 (трех пилотов, штурмана, бортинженера, трех бортпроводниц и одного бортпроводника), шестерых человек, сопровождавших детскую группу (менеджера турфирмы, куратора от правительства Башкирии, трех учительниц и юношу-практиканта из студентов), трех человек, прикомандированных к рейсу авиакомпанией (флайт-менеджера[211], авиаинженера и авиатехника-электронщика) и трех независимых пассажиров (семейную пару из Белоруссии и женщину, которая с двумя детьми летела к мужу). Итого – двадцать три человека. Там же сел Александр Шмидт, собирающийся поработать переводчиком для пилотов Боинга, не владеющих русским языком.

Чтобы все поместились, столы в помещении составили в форме буквы Г; на ее внешней стороне на табуретах рассадили нежданных гостей, а на внутренней расселись хозяева. Приглашенные на заседание новички от событий нескольких последних часов пребывали в состоянии, близком к шоку, и еще не осознавали необратимости перемен, произошедших в их судьбе. Именно для того, чтобы сразу расставить во всех положенных местах все точки и запятые, отделить агнцев от козлищ и не давать никому ненужных надежд, Сергей Петрович и собрал это заседание в полуночный час.

– Итак, приступим, – сказал он, – для начала представлюсь тем, кто меня еще не знает, и представлю всех своих соратников. Я Сергей Петрович Грубин, работаю тут председателем Совета Вождей, который римские товарищи называют Сенатом, главой исполнительной власти и капитаном коча «Отважный», на котором в летнее время мы совершаем речные экспедиции. По левую руку от меня сидит Андрей Викторович Орлов, наш главный охотник, военный вождь и Верховный Главнокомандующий; если к нам приходят враги, то вся полнота власти переходит к нему. Подле него сидят наши лейтенанты, командующие отдельными подразделениями: Гуг, Виктор де Легран и Сергей Петров, а также командир артиллерийской батареи Иван Седов. За товарищем Седовым сидят глава клана «римляне» – старший центурион Гай Юний и его супруга леди Сагари, возглавляющая клан «аквитанцы». У этой милой женщины есть одна замечательная особенность. Она сразу видит, говорит человек правду или нет, а еще она способна определить, способен ли он на предательство. Они оба прибыли к нам из первого века до нашей эры, но поженились уже здесь. Не думайте, сюда попадают не только на самолетах, скорее, наоборот – вы первые, кто прилетел по воздуху. Дальше за госпожой Сагари сидят два итальянских военных моряка: глава клана «итальянцы» лейтенант Гвидо Белло и командир фрегата Раймондо Дамиано. Они из команды подводной лодки, провалившейся к нам из тысяча девятьсот сорок первого года. Наше ополчение атаковало их быстрее, чем они смогли сориентироваться, застало врасплох, половину команды мы убили, а другую вынудили капитулировать…

– Сергей Петрович, – не удержавшись, сказал командир Ту-154 Алексей Михайлович Гернгросс, – вы как будто бравируете кровожадностью своих бойцов. Внезапно напали на не ожидавших этого людей, половину перестреляли, а половину взяли в плен, и гордитесь этим…

– Тут по-другому нельзя, – глухим голосом сказал Андрей Викторович. – Тут, если незнакомец пришел к вам с оружием, в него сначала метко стреляют, и только потом начинают разбираться, что ему было надо. Построенный нами очаг цивилизации – единственная ценная недвижимость во всем этом мире, и любой авантюрист, обладающий вооруженной силой, сделает все возможное, чтобы захватить это место, а нас самих убить или превратить в рабов. Еще когда все начиналось, я дал себе клятву, что у нас будут или только добрые соседи, или не будет вовсе никого рядом, и по мере возможности следую этому принципу. Местным для осознания ситуации хватило одной показательной порки, когда мы перебили мужчин напавшего на нас клана, а женщин и детей взяли к себе на перевоспитание. Теперь они – неотъемлемая часть нашего народа, так же, как его неотъемлемой частью стали побежденные нами римляне и итальянцы.

– Да, это так, – сказал старший центурион Гай Юний, – военный трибун Секст Лукреций Карр вести сюда наш отряд, чтобы грабить и убить, но мы сами быть побежденный и попасть в плен. Я не мастер красиво говорить, но сказать, что теперь тут нет русский, француз или римлянин, есть аквилонец, и все мы стоять как один против этот суровый мир и новый завоеватель. Дороги назад в Рим нет. Теперь наш Рим – это Аквилон, а все, кто тут жить – наш согражданин.

Люди на другой стороне стола ошарашенно посмотрели на честнейшего центуриона, словно перед ними был говорящий медведь. Гладко выбритое лицо, лысеющая голова, подстриженная в кружок, туника навыпуск поверх штанов, сшитых из чего-то напоминающего мягкую замшу. Сейчас этих штанов не видно, как не видно висящего на поясе кинжала в ножнах, но эти люди помнили, как этот человек входил и как садился на свое место. Он выглядел совершенно иначе, чем все остальные присутствующие, но еще сильнее от всего привычного отличались его манеры.

– Прошу меня простить, что я вас прервал… – после некоторой паузы сказал командир Ту-154. – Могу обещать, что такое больше не повторится. Просто там у нас народ устал от разных военных авантюр и бряцающих оружием бравых генералов – вот я и подумал, что вы тоже такие завоеватели-конквистадоры и собираетесь завоевать весь этот мир.

– О завоеваниях речи не идет, – ответил Андрей Викторович, – мы только защищаемся, когда на нас нападают. Но в каждом таком случае враг оказывается уничтоженным, а военнопленные, если они есть, становятся нашими новыми согражданами.

– Тех новшеств, которые мы принесли в этот мир, вполне достаточно для введения института рабства, – сказал Петрович. – Но это, как говорится, «не наш метод», зато любой европейский авантюрист из двадцатого или предшествующих ему веков с радостью пойдет по этому пути. Но я продолжу представлять присутствующих. По правую руку от меня сидит Антон Игоревич Юрчевский, наш геолог и министр всей промышленности, кроме обработки дерева. Рядом с ним – его супруга, фельдшер Марина Витальевна Хромова, наш министр здравоохранения и председатель Женсовета. И не стоит улыбаться, ибо именно эта организация решает в нашем обществе вопросы семьи и брака. Рядом с Мариной Витальевной сидит военврач третьего ранга Сергей Александрович Блохин, среди нас его называют просто Доктор.

– Простите, Сергей Петрович… а почему у вас министром здравоохранения работает фельдшер, а не более квалифицированный врач? – скромно спросил флайт-менеджер Антон Гусев.

– А потому, что товарищ Блохин с нами недавно, а Марина Витальевна начинала вместе с нами эту эпопею, – ответил тот. – И, кроме того, у нее имеется многолетний опыт работы в полевом госпитале МЧС, что полностью соответствует нашим условиям, а доктор Блохин, закончивший мединститут весной сорок второго года, имел всего лишь месяц практики в полевом медсанбате, после чего попал в плен, откуда бежал уже прямо к нам. Надеюсь дальнейшее вам понятно – что на этом посту нам лучше иметь фельдшера с большим опытом, чем неопытного врача.

– Когда-нибудь я отойду от медицинских дел, сосредоточившись в работе в Женсовете, – сказала Марина Витальевна, – и тогда мое место во главе всей местной медицины займет именно Сергей Александрович. Он хороший человек и способный врач, только ему пока не хватает практического опыта, что мы и исправляем по мере возможности.

– Надеюсь, всем понятно? – задал Сергей Петрович риторический вопрос и продолжил: – Рядом с доктором Блохиным сидит отец Бонифаций, происходящий из седьмого века нашей эры. О роде его занятий вы можете догадаться сами. Если все остальные удовлетворяют насущные потребности нашего общества и защищают его от врагов, то честный отче занимается такой невесомой, но очень важной субстанцией, как людские души. Без веры внутри себя сытый человек превращается в хрюкающее животное, голодный – в воющего зверя, а потом и тот, и другой становятся бесами. Присутствующих это тоже касается.

В этот момент один из новоприбывших, куратор поездки от правительства Башкирии Амир Мергенов, хотел что-то сказать, но осекся под тяжелым взглядом Андрея Викторовича. С этим человеком у кухонного наряда еще до этой встречи произошел конфликт по поводу условий размещения и качества ужина: имело место растопыривание пальцев и качание прав, и только появление на горизонте выглянувших на шум Андрея Викторовича вкупе со всеми тремя лейтенантами привело конфликт к мгновенному исчерпанию. Достаточно было главному охотнику сказать с оттенком угрозы: «Ты здесь никто» – как источник скандала из небожителя сразу сдулся до среднечеловеческого размера. Для решения этой задачи хватило бы и одного Сергея-младшего, но ему пришлось бы бить бузотера правой в бубен, а Андрея Викторовича этот тип послушался без рукоприкладства. Но сцена была гадкая: девочки из наряда были в шоке и слезах, поэтому вожди сделали себе в памяти зарубку. Некоторых людей власть над людьми портит безвозвратно, и этого не исправить никаким воспитанием.

Петрович даже подумал: не этот ли человек с менталитетом восточного начальника, самая важная шишка среди взрослых, сопровождавших детскую группу, виновен в том, что вместо Шереметьева все они приехали в Домодедово, в результате чего пропустили свой рейс на Барселону? Ведь именно с этого и началась эпопея со злосчастным чартером, которая и привела к ужасному концу. В принятой среди «восточных людей» системе координат невозможно себе представить, чтобы женщина-менеджер от турфирмы или сопровождавшие детей учительницы командовали мужчиной, приставленным к ним куратором от правительства, а вот обратная картина не просто вероятна, а прямо неизбежна.

Тем временем Петрович сделал небольшую паузу и, убедившись, что очередных реплик с мест не последует, продолжил говорить:

– Рядом с отцом Бонифацием сидит леди Гвендаллион, глава клана Рохан из народа думнониев – эта умная и решительная женщина заведует у нас мастерской по переработке шерсти овцебыков. Помимо всего прочего, она одна из моих жен. Дальше сидит глава клана «французы» Ролан Базен. Это первая интегрированная нами группа пропаданцев, в настоящее время полностью влившаяся в наш народ.

– Пропаданцев? – переспросил бортинженер Ту-154 Андрей Васимов.

– Так мы называем людей, которые пропали в своем мире, чтобы объявиться в нашем, – пояснил глава Основателей. – Автобус с французскими школьниками влетел в межвременную дыру тут поблизости, на большой скорости следуя по местной дороге. Время было ночное, так что никто ничего не успел понять, когда они оттуда попали уже сюда, вместо асфальтированной дороги очутившись на редколесье. Водитель погиб при ударе о дерево, а отважный юноша вместе с тремя спутницами отправился искать помощь и, конечно же, нашел ее. Кстати, ему помог тот же яркий фонарь на столбе, который привел сюда и ваши самолеты.

– Уи, то есть да, – сказал Ролан Базен, – мы искать помощь и найти ее. Нас подобрать, обогреть и накормить. Сначала быть тяжело, но потом мы понять, что это тут настоящий жизнь, где мы нужный и важный человек, а там, в будущий, быть один морок и суета сует.

После этих слов присутствующие невольно улыбнулись, вспоминая бессмертные слова Ипполита из комедии «С легким паром»: «подобрали, обогрели».

– Между вашими случаями достаточно много общего, – продолжил Петрович. – И наверняка это неспроста. Но закончим с представлениями присутствующих. За месье Базеном сидит старший унтер-офицер русской армии Гавриил Никодимович Пирогов, глава клана «русские». Он и его бойцы, во время Первой Мировой Войны находившиеся в составе русского экспедиционного корпуса во Франции, в октябре семнадцатого года пошли по своим делам и случайно пришли к нам. Это простые крестьянские парни, которые знают, что следует делать по обе стороны от мушки, кроме того, они владеют всеми прочими сельскими премудростями. Еще дальше сидит мастер Валера, мой ученик и продолжатель, заведующий нашей деревообрабатывающей мастерской. Раньше это была моя епархия, но как только мой ученик оперился, я передал ему эти обязанности. На этом с представлением все.

Наступила тишина, и только штурман Ту-154 Степан Карпов со вздохом произнес:

– Я тоже раньше любил поплотничать на даче во время отпуска… Очевидно, теперь у меня снова появится такая возможность.

– Интересная мысль, – сказал Петрович, – но актуальна она будет на будущее лето, когда у нас снова намечается большая стройка. А сейчас, когда вы нас всех знаете, я вам скажу самое главное. Как и все прочие, вы попали сюда навсегда, обратного билета нет, и возможности вести какую-то самостоятельную, отдельную от нас жизнь – тоже.

Он обвел новоприбывших суровым взглядом, от которого те с новой остротой ощутили леденящую тоску по утерянному привычному миру. Все их мысли еще были там, в двадцать первом веке… Их разум сопротивлялся этой неожиданно обрушившейся на них реальности. Кое-кто даже уговаривал себя, что все это – нелепый сон. Так уж устроен человек: ему чрезвычайно трудно поверить в удивительное, пока это удивительное ощутимо не стукнет его по голове. Эти люди чувствовали себя несчастными и обреченными, но уж, по крайней мере, при этом не могли не осознавать, что спаслись от неминуемой гибели.

А Петрович тем временем продолжал:

– За пределами нашего поселения одиночку или плохо оснащенную группу людей ждет только смерть: зимой – быстрая, от холода, а летом – медленная, от голода. Можно, конечно, попытаться примкнуть к одному из местных кланов, но примут они чужака только в том случае, если тот владеет какими-то полезными для них навыками и способен оправдать свой прокорм. Да и жизнь на стойбище у местных далеко не сахар.

– О да, – сказал Виктор де Легран, – мне повезло жить с дикари, и я никогда не хотеть туда вернуться. Единственный, что хорошо, я выжить, чтобы смочь найти цивилизованный человек. С тех пор я служить этот народ и стать его часть.

– Но скорее всего они вас прогонят, – размеренно продолжал Сергей Петрович, – а как же иначе, ведь даже своих, которых они считают обузой, в трудные времена вожди изгоняют на верную смерть. А трудные времена тут никогда не кончаются. Это я вам говорю для того, чтобы ни у кого не было никаких иллюзий. Или вы живете вместе с нами, соблюдая наши законы и правила, или попросту перестаете существовать. Третьего не дано… Теперь о правилах. Дети – это наше будущее и золотой фонд, поэтому они продолжат учиться и будут получать от нас все необходимое для жизни, разумеется, наравне со своими местными сверстниками.

– А что, Сергей Петрович, у вас и школа тоже есть? – спросила одна из учительниц, полноватая «пергидрольная» блондинка лет сорока.

– Разумеется, – ответил тот, – ведь школа и цивилизация – это синонимы. Одного без другого не бывает.

– Я рада, что у вас такой трезвый взгляд на жизнь, – с достоинством сказала женщина, – позвольте представиться: Середа Инна Аркадьевна – учитель русского языка и литературы с пятнадцатилетним стажем.

– Очень приятно, Инна Аркадьевна, – ответил Петрович, делая пометку в блокноте, – можете считать, что ваше будущее обеспечено. Учителя нам нужны. А теперь, если тут есть еще ваши коллеги, я попрошу их встать и представиться.

В ответ на это заявление встала молодая миниатюрная брюнетка чуть восточного вида.

– Баязитова Елизавета Идрисовна, – сказала она, – учитель математики, алгебры и геометрии.

– Очень хорошо, Елизавета Идрисовна, – сказал Сергей Петрович, – вы тоже приняты.

– Перепелова Евгения Викторовна, – встала еще одна девушка, – учитель физики.

– Замечательно, и вы тоже приняты. – Сказав это, Петрович и посмотрел на худощавого молодого человека лет двадцати – тот ерзал на табурете и нервно потирал запястья.

– Дамиров Ринат Ахметович, – сказал тот, – студент Башкирского государственного педагогического университета, обучался на учителя родного, то есть башкирского языка. В настоящий момент нахожусь на практике и выполняю обязанности помощника педагога.

– К сожалению для вас, эта педагогическая специализация здесь не актуальна, – вздохнул Сергей Петрович. – Наша задача – сцементировать разнородное общество единым языковым полем, а не дробить его на отдельные фрагменты. Говорить на родных языках никому не запрещается, но вот вводить в школьную программу их незачем. К тому же вы мужчина, а это значит, что прежде чем вас начнут слушаться как педагога, вам следует сначала прославить свое имя на охоте и войне, или же владеть нужным и уникальным мастерством, которому можете обучить только вы. А вот с этим, как я понимаю, у вас не очень. В армии служили?

– Н-нет, – сказал Дамиров, – у меня отсрочка как у студента.

– Плохо, очень плохо, – покачал головой Сергей Петрович, – армия – это школа жизни для мужчины, а вы, получается, ее не закончили. Прописываю вам двухмесячный курс молодого бойца под руководством старшего унтер-офицера Пирогова. Гавриил Никодимович, к весне этот молодой человек должен окрепнуть телом и духом, а также уметь в любой ситуации прочно стоять на своих ногах, а то в таком виде, как сейчас, его запинают даже местные кузнечики. Нагрузки при этом следует повышать постепенно, наряды на тяжелые и грязные работы распределять равномерно, а не только на молодого, а рукоприкладство применять прямо запрещено. Раз в неделю это юноша должен являться на осмотр к доктору Блохину на предмет контроля физического состояния и. не дай Бог, тот заметит на пациенте хоть один синячок – тогда я на вас серьезно обижусь. Нам нужно подготовить этого молодого человека к дальнейшим испытаниям, а не унасекомить до полного развоплощения. Задача понятна?

– Так точно, – утвердительно кивнул старший унтер, – сделаем в лучшем виде. Такое нам не впервой – взять барчука и сделать из него человека.

– Да как вы смеете так издеваться над свободными людьми?! – вдруг вскричал Амир Мергенов, снова забывший, что он больше не начальство. Все время, пока он слушал речь вождя, его ноги нетерпеливо топтались под столом, а лицо подрагивало от желания высказать свое возмущение. – Какое вы имеете право решать, кто из нас и где будет работать?! Мы не часть вашего народа, и никогда ей не станем!

– Говорите только за себя, любезнейший, – ледяным тоном произнес Сергей Петрович, вприщур оглядывая говорившего – так, словно навскидку определял, сколько килограмм наглости и злости в том содержится. – Вам уже один раз сказали, что вы здесь никто, но этого внушения хватило ненадолго. Что ж, любой из вас, кто не пожелает становиться частью нашего народа, должен проваливать из нашего поселения в том, в чем он к нам пришел. Такова суровая правда жизни. Мы не имеем возможности содержать избалованных воинствующих засранцев, не вносящих свой вклад в борьбу за выживание нашего народа, и к тому же сеющего среди него раздоры и скандалы. Мы отнеслись к вам как к своему соотечественнику, но вы не оправдали этого доверия… Инна Аркадьевна… вы хотите что-то сказать?

– Да, хочу, – ответила та. – Дело в том, что у него (кивок в сторону возмутителя спокойствия) среди наших детей находится восьмилетний сын. Он не переживет, если вы убьете его отца или выгоните его раздетым на мороз, что одно и то же. Вы уже говорили, что ваши законы суровы и неотвратимы, но пожалейте же хотя бы ребенка…

– А этот ребенок знает, что его папа избалованный засранец? – В голосе Петровича зазвучали нотки стали. – Пожалуй, да, ведь свой первый скандал тут он, ничего не стесняясь, затеял в его присутствии. Наверняка сынок гордился тем, что его отец большой начальник и может кричать на кого угодно. Но даже если мы проявим милосердие, то эту проблему придется как-то решать.

– А вы, Сергей Петрович, ентого барина тоже отдайте нам, – сказал Пирогов. – Мы из него человека сделаем, не чета некоторым.

– Гавриил Никодимович, а вы точно уверены, что в этом будет толк? – спросил Сергей Петрович. – Ведь кончится эта затея все тем же, только вы и сами замучаетесь, и замучаете насмерть этого типа, пытаясь превратить его в человека. Это же не вьюнош лопоухий, который сам не знает, кто такой, а матерый чиновный волк, который за людей считает только таких, как он сам, да начальство, а остальные – не более чем прах под его ногами.

– Да, – поддержал эти слова Сергей-младший. – Мы ж не звери. Отрубить голову гораздо гуманнее. Чик – и уже там.

– Погодите, – сказал отец Бонифаций, поднимая руку, – не говорите ничего дальше. Дайте этот человек последний шанс одуматься и принять жизнь так, как она есть. Даже самый большой грешник имеет шанс раскаяться и принять Бог в своя душа.

– Вы же знаете условия, – мягко сказал Петрович, – чтобы мы списали грешника в монахи, он должен сначала раскаяться в своих поступках и образе мыслей, и сам попросить о прощении. Ну…

Пока шел весь этот разговор, Мергенов буквально трясся от сдерживаемой ярости. Его пальцы подрагивали, выпученные глаза метали молнии, которыми он привык устрашать своих подчиненных. Эти люди вздумали пугать его, давить на него? Ну уж нет, подчиняться каким-то там дикарям он не привык… Он им покажет! Он им не безответная баба, чтобы покорно кивать и соглашаться! Да еще и прощения просить? Да они просто не представляют себе, кто стоит перед ними!

– Никогда и не за что! – закричал он, когда на него устремились все взгляды. – Я мусульманин и не верю в вашего Христа! Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его!

– Мы находимся в тех временах, когда не родился еще Христос и тем более Магомет, – очень мягко сказал Сергей Петрович, но от этой нарочитой мягкости голос его прозвучал особенно зловеще для Мергенова. – Вы можете молиться в сторону Мекки, но там нет еще ничего, только ветер гоняет песок по пустыне. Нет среди нас ни христиан, ни мусульман, все мы веруем в единого Бога-Творца, которого местные называют Великим Духом. Впрочем, при отсутствии раскаяния с вашей стороны все это не имеет никакого значения. Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы изгнать из нашего поселения новоприбывшего Амира Мергенова, высказавшего прискорбное нежелание становиться частью нашего народа и соблюдать наши законы? – Голос его зазвучал громко и веско. – Кто против? Кто воздержался? Против ни одного, воздержался один, все остальные за. Андрей, возьми Гуга и Серегу, и приведите приговор в исполнение…

И вот тут «начальничек» растерялся. Он стал нервно озираться, при этом непроизвольно сжавшись. Он часто заморгал, и принялся облизывать губы, при этом его смуглое лицо отчетливо побледнело, став землисто-серым.

– Вы… вы… что же… вы и в самом деле хотите выбросить меня голым на мороз или отрубить голову? – внезапно осипшим голосом принялся бормотать Мергенов, непроизвольно отступая назад и затравленно озираясь. – Вы не имеете права… Это незаконно… Я… я буду жаловаться… – В последней фразе явственно прозвучало что-то похожее на всхлип. Сам Мергенов хотел казаться грозным, но ему в лицо уже смотрела Неотвратимость, откровенно глумясь над его жалкой бравадой.

– Вполне законно, – равнодушно пожал плечами Сергей Петрович, – только что был суд, который приговорил вас к изгнанию. Мы, знаете ли, не сажаем людей в тюрьму. Для легких поступков у нас есть общественное порицание, для тяжких преступлений – изгнание в лес или смертная казнь. Испытательный срок – это только для пленных врагов, к которым вы не относитесь. А жаловаться на нас вы можете сколько угодно. Дам вам совет: обращайтесь непосредственно к Всевышнему, когда очутитесь перед его престолом. Не переживайте, это произойдет очень скоро.

Отодвинув в сторону табурет, главный охотник поднялся со своего места и вместе с ним синхронно поднялись его лейтенанты. Особенно угрожающе выглядел Гуг, его гимнастерка буквально трещала на широких плечах. Такой одной рукой возьмет ослушника за шкирку, как кутенка, и вытащит на мороз…

И только тут осужденный к изгнанию окончательно понял, что с ним не шутят. Его зашатало. Он весь поник, и теперь в его широко раскрытых глазах, исчерпавших запас молний, плескалась смертная тоска.

– Нет, только не это! – взмолился он и воздел руки к лицу в умоляющем жесте; голос его зазвучал неожиданным фальцетом. – Простите меня, я больше так не буду, умоляю, пощадите, не выгоняйте!

– Я слышал, – как бы невпопад сказал Андрей Викторович, – что в НКВД арестованных больших начальников первым делом били в морду лица, чтобы показать, что все более чем серьезно. Может, и нам стоило?

– Не стоило, Андрей, – ответил Сергей Петрович. – От удара в морду истинного раскаяния не получится, а только хитрость и озлобление. Леди Сагари, а вы что скажете по поводу этого человека?

– Он бояться, – ответила аквитанская княгиня, – очень сильно бояться, я ничего не видеть через этот страх.

– Ну хорошо, – немного подумав, сказал Петрович, – исполнение только что вынесенного приговора я откладываю на неопределенный срок, вместе с тем передавая осужденного на перевоспитание отцу Бонифацию с возможностью возвращения в мир. Но в то же время первый, кто увидит, что этот тип нарушает наши законы, сможет пристрелить его на месте без всякой процедуры. Это и в самом деле несколько гуманнее, чем изгнание в зимнее время в лес. А сейчас, Сергей, возьми УАЗ, отвези помилованного на подворье к отцу Бонифацию и сдай его Петру с рук на руки. И прими меры предосторожности, а то мало ли что ему придет в голову.

Мерами предосторожности заключались в том, что, позволив подконвойному надеть меховые штаны, парку Сергей-младший натянул на него, не продевая руки в рукава. Ну чем не смирительная рубашка?

И вот, когда Сергей-младший вывел за дверь осужденного и частично помилованного, старший унтер вздохнул и сказал:

– А все-таки зря вы, Сергей Петрович, не отдали его нам. Было бы все в лучшем виде.

– Да нет, Гавриил Никодимович, – покачал тот головой, – не справились бы вы с тем грешником ни в коем разе. Тут специалист по излечению закосневших в гордыне душ нужен, а не просто дрессировщик тигров на арене цирка. Отцу Бонифацию эта задача по силам, а вот вам нет.

– Жестокие вы люди! – вдруг звонко проговорила Инна Аркадьевна, вздернув подбородок и прищурившись – ну чисто гордая революционерка, изобличающая кровавое самодержавие. – Чуть что – и сразу изгнание или голову рубить! Мне и за себя уже страшно стало…

– Неправы вы, – устало парировал Сергей Петрович, глянув на нее как на неразумное дитя, – у нас слишком маленькое общество, чтобы мы позволили существовать в нем источнику смут. Это большое государство разрушить относительно сложно, а вот у нас пока что только его эмбрион, которому страшно любое неустройство. У нас каждый должен знать, что с ним поступят по справедливости – и в хорошую, и в плохую сторону. А за себя не беспокойтесь. Я же вижу, что вы человек совсем другого склада, и поэтому наша справедливость будет повернута к вам своей доброй стороной.

– Жестокость к одному есть милосердие к многим, – назидательно поднял старший унтер вверх указующий перст. – Так-то, сударыня!

– И все равно, леди Сагари, – сказал Сергей Петрович, – завтра с утра зайдите на подворье к отцу Бонифацию и еще раз посмотрите на грешника. На самом деле он раскаялся или это был всего лишь страх, который ничего не способен изменить. А теперь вернемся к нашим делам – поздно уже… – он указал на полноватую кудрявую шатенку лет тридцати. – А вот вы, девушка?

– А я не учитель, – растерянно ответила та, – я менеджер турфирмы, Литвиненко Ольга Владимировна.

– К сожалению, в менеджерах, рекламных агентах, адвокатах и экономистах наш народ пока не нуждается, – ответил Сергей Петрович. – Придется вам переучиваться, хотя бы на воспитателя детского сада. Хватит у вас терпения предводительствовать толпой малышей, многие из которых еще не владеют русским языком, потому что совсем недавно пришли из своих кланов?

– Не знаю, – растерянно сказала та, нервно тряхнув своими кудряшками, – но я попробую.

– Попробуйте, – ободряюще сказал Сергей Петрович; он видел, что та сильно подавлена. – А если не получится, переведем вас в швейный цех, там тоже всегда нужны люди. А теперь вот вы, молодой человек. Кого собой представляете? – Он указал на мужчину с ежиком коротких волос, сидевшего между Алексеем Михайловичем Гернгроссом и Ольгой Литвиненко.

– Я флайт-менеджер Антон Уткин, – немного уныло ответил тот, привставая, – но вы уже сказали, что вам менеджеры не нужны…

– Верно, – подтвердил Петрович, – нам нужны учителя, врачи, фармакологи, инженеры, зоотехники, ветеринары и прочие люди практического дела. Но скажите, в чем заключалась ваша работа?

– Я занимался организацией чартерных перевозок, – ответил тот, оживляясь, – и имел полномочия выписывать чеки на оплату аэродромного обслуживания и заправку топлива. Принять груз в Москве и выгрузить его в Брюсселе, ну или наоборот. И то же самое с пассажирами… только их грузить не надо, они сами ходят. – Казалось, этой шуткой он пытался сам себя подбодрить.

Петрович кивнул.

– Ну хорошо, – сказал он, – на ту же должность, только на фрегат, пойдете? Задача: принять некий груз, потом пройти по указанному маршруту, время от времени останавливаясь у берега и производя обменные операции, а потом вернуться обратно. Капитан Раймондо Дамиано будет отвечать за навигацию и корабль, а вы, Антон, за груз и обмен.

Молодой мужчина явно воодушевился столь неожиданной перспективой.

– Да, – с оттенком радости ответил он, – это вполне подходящий вариант!

– Но навигация у нас начнется только весной, – сказал Сергей Петрович, – а до весны чем предпочтете заняться: будете учетчиком на лесоповале или пойдете в очень дальний лыжный охотничий поход с нашим главным охотником?

– Пойду в поход, – без раздумья ответил бывший менеджер и взъерошил свои и без того торчащие волосы. Его серые глаза загорелись азартным блеском.

«Наш человек», – подумалось Петровичу. Но надо было определяться с остальными.

– Итак, теперь, за исключением пилотов, у нас осталось трое… – сказал он. – Вот вы двое, как я понимаю, супружеская пара? – Его взгляд устремился на коренастого лысоватого мужчину средних лет, за спиной которого испуганно терлась такая же коренастая женщина с красными волосами, собранными в хвост.

– Да, – с достоинством ответил тот, – мы супруги Шидловские из Белоруссии, владели фирмой по пошиву меховых изделий. Я был в ней директором, а моя жена бухгалтером…

– Меховые изделия – это хорошо, – Петрович удовлетворенно кивнул. – Но остальное несколько хуже. Во-первых – на это производство у нас уже есть руководитель, во-вторых – пока не закончится период первоначального роста, предпринимать тут у нас ничего не надо, поскольку это чревато распадом нашей социальной структуры. Сейчас у нас все работают на общество, и общество отдает плоды труда всем. Но как только где-то появится хоть маленький частный интерес, все сразу рухнет, и предприниматель тоже… – Он вздохнул. – Сложно мне с вами… И в лыжный поход вас не пошлешь, и учетчиком вашу жену на лесоповал не поставишь. – Несколько секунд он задумчиво смотрел на супругов, а потом махнул рукой. – Ну ладно, давайте отложим это на завтра. Только решим с вон той женщиной…

– Гагиева Софья Владленовна, – отрекомендовалась «вон та женщина», – мать двоих детей, четырех и одиннадцати лет, замужем… но муж остался на той стороне. Имею бесполезную, с вашей точки зрения, профессию экономиста.

В течение секунды Петрович смотрел на нее – высокую, с горделивой осанкой, спокойным лицом – и безошибочное чутье подсказало ему, что она, так или иначе, однажды станет весьма важным членом племени Огня. А пока он ответил ей:

– В детский сад, Софья Владленовна, однозначно в детский сад… И своего будете нянчить, и за чужими приглядывать. – Он тепло улыбнулся ей, и в ответ она махнула ресницами – в знак того, что будет делать то, что надо, и это не станет для нее обременительным.

Петрович же, сбросив наконец со своих плеч необходимые формальности, возвестил, обращаясь ко всем присутствующим:

– На этом, пожалуй, все. Прочие подробности завтра…

– А как же мы? – недоумевающе спросил Алексей Михайлович Гернгросс. Он казался разочарованным и несколько обеспокоенным.

– А с вами и прочими авиаспециалистами завтра будет отдельный разговор, – ответил Петрович, – хотели сегодня распустить всех и поговорить без свидетелей, но вы сами видели, сколько времени отняла возня с господином Мергеновым… Так что давайте отложим все на завтра, только будьте покойны – ни на какие тяжелые работы ни одного ценного технического специалиста мы назначать не будем, ибо гвозди не забивают микроскопом.

26 января 3-го года Миссии. Суббота. 10:05. Большой Дом.

Пассажирка рейса ВТС 2937 Голубкина Лидия Евдокимовна (15 лет).

Когда это случилось, мы все спали. Самолет встряхнуло так, что я чуть не прикусила язык. А потом было страшно – нет, было очень страшно… Но страх – это еще не повод вскакивать и делать глупости. Страх пройдет, а стыд за сделанную глупость останется. Поэтому я боялась молча. Я думала, что даже если мы разобьемся, то мне нечего будет стыдиться. И даже когда нам сказали, что в этом странном пустом мире, где среди ночи до самого горизонта не видно ни огонька, нашлось место для безопасного приземления – даже тогда страх не отпустил меня. Скорее бы только это закончилось…

Когда мы пролетали мимо того места, где экипаж собирался приземлить наш самолет, то я его не видела, потому что сидела у иллюминатора с правого борта, а оно находилось от нас противоположной стороны. Там ахали-охали, показывали куда-то пальцами, а я делала над собой усилие, чтобы не начать проталкиваться к иллюминатору, чтобы увидеть то, что вызвало такие эмоции.

А потом самолет пошел на посадку. Нам сказали, что садиться мы будем на лед широкой реки, поэтому надо приготовиться: пригнуться и прикрыть голову руками. Но я не стала этого делать. Если самолет разобьется, прикрывать голову руками бесполезно, а если нет – то я не увижу самого интересного.

И вот уже темные тени деревьев проносятся прямо на уровне иллюминаторов, и я понимаю, что сейчас это случится. Или – или. Тряска при посадке была такая, что у меня стучали зубы. Двигатели ревели так, что закладывали уши и от пронизывающей все дрожи казалось, что сейчас самолет развалится на куски. Но шли секунды, а ничего страшного не происходило; вот мы уже не мчимся, а быстро едем по льду широкой реки, постепенно уменьшая скорость. Вот мимо иллюминатора промелькнул силуэт засыпанного снегом старинного парусника – и вдруг, когда все страшное, казалось, осталось позади, в самолете наступила тишина. Потом раздался противный скрежет, будто провели железом по стеклу – от этого у меня в теле заныла каждая косточка, и затем самолет стал кружиться на льду как балерина. К горлу подступила тошнота, и тут все закончилось. Совершив один оборот, наш самолет встал на льду неподвижно, и мы в нем все были живы и здоровы. Страх закончился, бояться было больше нечего.

Раздался дружный крик – но уже не страха, а радости. За последний час мы несколько раз простились с жизнью – и вдруг все закончилось благополучно. И я закричала вместе с другими, а потом прильнула носом к иллюминатору. А там – заснеженный зимний пейзаж, и где-то вдалеке на высоком столбе горит яркий фонарь, освещая несколько приземистых строений. У самого берега, хвостом к нам, стоит еще один двухмоторный самолет, и там же, около, подпрыгивает и размахивает руками целая толпа людей, одетых подобно эскимосам: в куртки с капюшонами, отороченные мехом, и такого же вида штаны. И еще там два десятка людей, одетых как солдаты русской армии во время Первой Мировой Войны: на них серые шапки-папахи, которые я много раз видела в кино. На фоне всех прочих ярко выделяется человек в теплой одежде вполне современного европейского вида. Ясно, что это начальник: он распоряжается, а остальные его внимательно слушают.

Откуда-то сбоку к этим людям подъехал военный легковой автомобиль на больших и широких колесах, позволявших с легкостью передвигаться по сугробам, и из его кабины вылез еще один, также одетый в современную одежду, человек – он коротко переговорил с первым начальником, снова сел в машину и куда-то уехал.

И тут в салон зашел пожилой усталый дядечка в пилотской форме и сказал, что он, командир воздушного корабля Алексей Михайлович Гернгросс, доставил нас сюда в целости и сохранности, а дальше нашим спасением займутся уже местные власти. За бортом минус двадцать пять – так что это непростая задача, ведь ни у кого из нас нет с собой теплой одежды.

Он немного помолчал и сказал, что есть сведения, что наш самолет неведомым образом забросило во времена Ледникового периода за сорок тысяч лет до нашей эры, во времена каменных топоров и лохматых мамонтов. Он пока не знает, откуда здесь взялось поселение цивилизованных людей, которое нам только чудом удалось найти, но оно единственное на всей планете, и другого такого нет. Шанс был один на миллион, и мы его выиграли. А сейчас он просит нас не нервничать, соблюдать спокойствие и во всем подчиняться указаниям и распоряжениям местных властей.

Когда он ушел, мы, конечно, тут же принялись обсуждать эту фантастическую новость. До нас еще не конца дошло, что старая жизнь утрачена для нас навсегда. Мы пребывали в эйфории от того, что остались живы, и все происходящее воспринимали как увлекательное приключение.

Все мы были одеты довольно легко: у большинства девочек имелись при себе в ручной клади кофты и свитера для защиты от ночной прохлады, а у мальчиков пиджаки. Скоро в салоне стало ощутимо прохладней, и все стали торопливо надевать на себя все, что у них было.

А потом началась эвакуация. Старших девочек, в том числе и меня, отправляли в первой партии. Когда я шагнула из еще теплого самолета на мороз и, сев на попу, с визгом покатилась вниз по надувному трапу, холод обжег все мое тело. Внизу меня «поймали» люди в одежде русских солдат и сунули в большие, на несколько размеров больше, чем мне надо, штаны из шкуры мехом внутрь, затянули ремешок, а потом надели через голову такую же большую парку с капюшоном. Эта одежда была такой тяжелой, будто была сделана из железа, и очень неудобной, так что я в ней я двигалась с трудом. И эти же солдаты помогли мне сесть, а точнее, лечь, в сани, запряженные маленькой лохматой лошадкой, от дыхания которой в воздух поднимался белый пар.

Возница, одетый в обычный для местного народа «эскимосский» костюм, со странным акцентом сказал: «Но, залетная!» – и мы куда-то поехали. Лошадка бодро бежала вперед, а я, согревшись, лежала на устилающем дно саней сене и смотрела в небо, на маячащие в разрывах облаков звезды и проплывающие мимо верхушки сосен. При этом я думала о том, каковы должны быть люди, живущие в этом суровом краю, не будут ли они с нами грубы или даже жестоки. Ехали мы, наверное, минут десять, и приехали к ярко освещенному электрическим светом двухэтажному дому, из-за узких окон-бойниц чем-то похожему на средневековый замок. Там к саням подошли два очень широкоплечих и коренастых человека, на которых, впрочем, была обычная для местного народа одежда.

– Ты – лежать, мы – нести, – на ломаном русском сказал один из них, после чего, легко как пятилетнего ребенка, вскинул меня на руки.

Вот так, на руках, меня и внесли в дом, где обитали таинственные хозяева этой земли. Там внутри все было ярко освещено электрическим светом, пылал в очаге огонь, пахло разогретой сосновой смолой и чем-то вкусным из шкворчащих котлов. А еще там было много народа, причем все исключительно девчонки – примерно моего возраста или моложе. Одни из них были белокожими, другие напоминали мулаток. И все они были одеты одинаково и крайне легкомысленно: в короткие, до середины бедра, кожаные юбочки и такие же маечки-топики, оставляющие открытыми подтянутые животики – и это неудивительно, ведь внутри было не просто тепло, а даже очень жарко. Одни из этих девочек резали что-то на разделочных досках устрашающего размера ножами, а другие помешивали в котлах варево большими поварешками. Они переговаривались между собой на вполне понятном русском языке с тем же странным акцентом, который я уже слышала от возницы.

Мне и трем моим одноклассницам, приехавшим вместе со мной, помогли освободиться от тяжелых и неудобных одежд, которые тут же вынесли обратно за дверь. Мы стояли и растерянно оглядывались по сторонам, не зная, что делать дальше. Но тут к нам подошла девушка, одетая иначе, чем все остальные. На ней были мягкие светло-коричневые замшевые брюки, серая рубашка из тонкого неизвестно мне материала(замша из кожи лосося), а на ногах – мягкие кожаные тапочки, в то время как другие девицы шлепали по деревянному полу босиком.

– Привет вам, дорогие гости, – с мягким французским акцентом сказала нам эта особа, – меня зовут мадам Мадлен Петрова, сегодня я старшая кухонного наряда. Месье Петрович попросил нас позаботиться о ваших удобствах, поэтому вы проходите и садитесь вон за тот стол. Пока приедут все ваши и будет готов ужин, надо будет немного подождать.

Мы с девочками переглянулись, а потом тихонечко прошли за указанный нам стол, как раз на четырех человек. Едва мы сели, как одна из смуглых девиц принесла нам четыре грубых керамических кружки, наполненных каким-то напитком.

– Это пить, – сказала она, облизнув губы, – вкусно.

Я первая отхлебнула немного из своей кружки, остальные девочки смотрели на меня с напряженным ожиданием.

– Ну как? – выражая общий интерес, спросила меня Жаклин[212] Гаврилова.

– Похоже на компот из сухофруктов с медом, и никакой синтетики, – ответила я.

– Откуда здесь синтетика, – сказала Маша Мельничукова, отхлебывая из своей кружки. – Ой, и в самом деле вкусно…

– Да, девочки, мы попали так попали, – оглядываясь по сторонам, тихо произнесла Аделина Галиева, – тут у них что, как в армии – наряд, караул, равняйсь, смирно? И нас тоже заставят чистить картошку и убирать нужники? А эта мадам Мадлен Петрова – она что, такая молодая, и уже замужем?

– И причем она француженка, а замужем за русским, – заметила Жаклин, – обычно бывает наоборот.

– Тут все говорят по-русски, значит, выйти замуж за русского престижно, – мечтательно сказала Маша.

– У нас тоже все говорят по-русски, – немного презрительно ответила Аделина, – и что с того?

– У нас русские добрые и немного растяпы, – парировала Маша. – А тут они злые и при оружии. Другие в диких условиях не выживут. Так что, дорогая Аделя, держи свое мнение о русских при себе, а то будешь до конца жизни… нужники чистить.

– Ах вот ты как заговорила! – взвилась Аделина.

– Тихо, девочки, – сказала я, – не ссорьтесь. Не стоит оно того. Мы сегодня чудом от смерти спаслись, и совсем не стоит устраивать после этого скандал.

– Вот за что я тебя люблю, Лида, – сказала Жаклин, – так это за твою рассудительность. Ты всегда найдешь что сказать, чтобы ссора прекратилась. Не так ли, девочки? Аделя, ведь признайся, тебе нравился Серега Шевцов из параллельного класса?

– Да, нравился, – с некоторым вызовом ответила Аделина, – красивый и приятный мальчик. Да только папа не разрешает мне с ним дружить. А с чего это ты вдруг?

– Вот! – Жаклин подняла вверх указательный палец. – В этом предложении главное слово – ПАПА. Но теперь мы здесь, а он там, и ты можешь дружить с кем угодно. Выбирай любого…

– Кроме наших пап, тут есть наш куратор, так называемый «господин Мергенов», – тихо сказала я, – а это тот еще цербер. И, кроме того, Жаклин, неужели ты такая бессердечная? Ведь наши родители сейчас думают, что мы все умерли, и от этого им сейчас очень больно.

– Но мы же ничего не можем с этим поделать, – пожала плечами Жаклин, – а значит, надо жить и брать от этой жизни все, что возможно. И никакой Мергенов, будь он хоть тысячу раз «господин», мне не указ. Это там, у нас, он был большой шишкой, а здесь он просто ноль без палочки.

– Я тоже так думаю, – согласилась Маша. – Тут он дырка от бублика, а не господин. Начнет тут свои понты колотить и сопли пузырями распускать – сразу рога обломают и опустят ниже плинтуса. Не думаю, что тут позволят командовать какому-то залетному говнюку – иначе все выглядело бы совсем по-другому, примерно так же, как у нас в России.

– Да вы, девочки, просто русские националистки, – уже беззлобно произнесла Аделя. – И как я только могу находиться в одной с вами кампании?

– Русские, но не националистки, – сказала Маша. – Я патриотка, а Жаклин у нас сама за себя.

– И в чем разница? – вяло отмахнулась Аделина, – что совой об пень, что пнем об сову, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

– Патриотизм, моя дорогая Аделя, – сказала Маша, – это любовь к своей нации, а национализм – это ненависть ко всем остальным.

– Хватит, девочки, – сказала я, – не нужно лишних споров, а то опять поссоритесь. Давайте сидеть тихо и смотреть, что будет дальше. Ну как в кино. От нас сейчас все равно ничего не зависит.

– Да, действительно, – поддержала меня Жаклин, – Лида права. Пьем компот и смотрим бесплатное представление.

Так мы и сделали. Пока мы разговаривали, приехали еще несколько саней, в основном со старшими девочками, потом привезли малышню (мадам Мадлен попросила нас за ней присмотреть), и лишь после этого эвакуировали старших мальчишек. Пару раз те самые силачи, которые заносили нас в дом, притаскивали к очагу охапки заиндевевших дров, а девица из кухонного наряда подбрасывали их в огонь. К тому времени, когда начали привозить взрослых, ужин был уже готов, и прибывшие первыми уже уплетали за обе щеки из керамических мисок. В жизни не ела такой вкусной тушеной свинины с картошкой! К моему удивлению, Аделина не отставала от остальных, как и другие девочки-башкирки.

– Аделя, как ты, мусульманка, можешь есть свинину? – удивленно спросила Маша.

– Чтобы ты знала, – ответила та, – в походе мусульманину разрешено есть любую пищу, лишь бы не умереть с голоду. А мы сейчас с вами как раз в походе…

И как раз в этот момент появился наш куратор Мергенов вместе со своим сыночком. Едва освободившись от меховой оболочки, он тут же сел за стол, но, отведав первую ложку, выплюнул еду прямо на стол. Он принялся кричать на мадам Мадлен и девочек из наряда, что ему поставили поганую еду, что он этого есть не будет, и станет жаловаться на них начальству, чтобы их примерно наказали.

И тут все произошло точно так, как и предсказывала Маша. Открылась боковая дверь, и на шум появилось начальство… Первым вышел гладковыбритый, подтянутый мужчина средних лет, а за ним – трое молодых парней: рыжий, накачанный как Шварценеггер; коренастый и мускулистый блондин; а также высокий худощавый брюнет, слегка смахивающий на юного д`Артаньяна в исполнении молодого Боярского. Все четверо были в гимнастерках защитного цвета, покрытых черными камуфляжными пятнами и перетянутых кожаными ремня, при ножах и кобурах с пистолетами, а у брюнета еще из-за левого плеча по-восточному выглядывала рукоять шпаги. Ну чисто группа «Виагра» – только, наоборот, мужская…

– Месье Андре! – воскликнула мадам Мадлен. – Серж…

По выражениям лиц этих четверых стало понятно, что наш мелочный мучитель (изводивший нас придирками до того самого момента, пока мы не сели в самолет) наконец нарвался. Блондин даже хотел достать пистолет, чтобы пристрелить Мергенова на месте, но старший его остановил.

– Погоди, Сергей, – сказал он, – не стоит тут дополнительно мусорить[213].

И тут девицы кухонного наряда наперебой заголосили:

– Андрея Викторович, он тут плеваться и ругаться как дикий, а так нельзя! Да!

Тот подошел к Мергенову почти вплотную, посмотрел на него очень внимательно и угрожающим тоном сказал:

– Я тут начальство, а ты никто. Будешь есть то, что дали, и спать там, где положат, даже если это будет свинарник. Это тебе первое и последнее предупреждение. Если еще раз позволишь себе что-то подобное, то вылетишь впереди собственного визга, в чем к нам пришел, прямо в темный лес. Волки сейчас голодные, сожрут любую падаль. Понял меня, скунс?

Тот нервно кивнул. Было забавно видеть, как он сникает под суровыми взглядами настоящих мужчин.

– А если понял, – продолжил Андрей Викторович, – то убери за собой немедленно. Тут тебе не отель в Барселоне, а наш кухонный наряд – не слуги. Ну?!

И бывший господин Мергенов, вмиг ставший шелковым, сначала вытер поданной ему тряпкой стол, а потом торопливо, давясь, стал поедать то, что дали ему на ужин. И это видели все наши, включая учителей, но никто не сказал ни слова. Только Маша многозначительно хмыкнула и показала нам большой палец.

Тем временем блондин, которого зовут Сергеем, обнял мадам Мадлен, в качестве утешения поглаживая ее по спине и что-то шепча на ушко.

– Оу, девочки… – тихо сказала Маша, – кажется, мы наблюдаем месье Петрова… Хорош, ничего не скажешь.

– А по моему мнению, – ответила Жаклин, – брюнет гораздо интересней. Жаль только, что мы не знаем, как его зовут.

– Куда ты торопишься? – неожиданно рассудительно сказала Аделина. – Если мы здесь навсегда, то у тебя еще не раз представится случай свести знакомство со всеми здешними мальчиками.

– Да, – сказала та, – в кои-то веки Адель оказалась права. Кто напрасно торопится, тот все портит. Не надо, чтобы меня принимали за совсем испорченную девушку. Фи, знала я таких… низкий класс, нечистая работа. Мне интересен процесс ласкового охмуряжа, а совсем не то, на что надеются мальчики.

После ужина нам всем предложили подняться на второй этаж, где над столовой, расположенной в торце дома, находился так называемый класс. Как оказалось, с другого торца этот дом имел такую же конструкцию: столовую на первом этаже и класс на втором. Девушкам предназначалось помещение с одной стороны дома, а мальчикам – с другой. Когда мы поднялись по лестнице, то увидели, что никаких парт в нашем классе нет, а вместо того прямо на полу лежат набитые сеном полотняные матрасы с расстеленными на них прямоугольными кусками шкур, изображающие одеяла… Светленькая девочка, которая нас сопровождала, показала на эти матрасы и сказала: «Ты ложиться. Бай-бай. Сейчас быстро-быстро. Завтра быть лучше». Сначала я думала, что вся эта подстилка должна кишеть самыми мерзкими насекомыми: моя мама-врач научила меня брезгливости в подобных вопросах. Поэтому сказала девочкам, чтобы они подождали на краю лестницы.

Пол оказался чисто вымытым, так что я разулась у входа и сказала девочкам, чтобы делали то же самое. Не стоит топтать там, где ты потом будешь складывать одежду. Закончив с эти делом, я осмотрела постели. Чехлы на матрасах были выстираны (так и хранились на складе), а сено внутри оказалось свежим и пахло скошенной травой, а не трухой. В шкурах тоже не обнаружилось ничего подозрительного. Поэтому я махнула рукой, чтобы они заходили, а сама быстро разделась и легла прямо поверх шкуры. Натоплено было так, что вполне можно было спать в одних трусиках. Я думала, что мы перед сном немного будем рассказывать друг другу разные страшные истории, но по сравнению с тем, что мы пережили за этот день, любые детские страшилки казались преснятиной, поэтому, немного поворочавшись, девочки засыпали одна за другой. Уснула и я. Мне снилось, что я дома, рассказываю папе и маме про свое приключение, а они мне не верят. Счастливый, светлый сон.

Утром нас разбудила высокая стройная девушка-блондинка, одетая вполне европейским образом. При этом некоторую оторопь у нас вызывали висящие у нее на поясе большой кривой нож в ножнах и кобура с пистолетом.

– Вставайте, дорогие гостьи, – на чистом русском языке сказала она нам, – я леди Ляля, главная жена нашего верховного вождя и великого шамана Сергея Петровича, сейчас отведу вас на завтрак, а потом у нас будет сортировка.

Мы вскочили и стали одеваться, а в наших головах в это время крутились вопросы. Ну нельзя же сообщать людям столько новостей сразу, да еще и спросонья…

– Госпожа Ляля, – спросила торопливо застегивающая платье Виталина, дочка Инны Аркадьевны, – а что значит «главная жена»? У вашего мужа есть еще жены?

– Во-первых, – ответила та, – не госпожа Ляля, а просто леди Ляля, господ у нас тут нет. Есть товарищи, но называть меня «товарищ Ляля» вы сможете только тогда, когда получите полноправное гражданство. Во-вторых – в нашей семье девять женщин, и, помимо главной жены, еще имеется три старших: старшая жена из бывшего клана Лани леди Фэра, старшая жена из бывшего племени Тюленя леди Алохэ-Анна и старшая жена из клана Рохан леди Гвендаллион. И все мы, сколько бы нас ни было, являемся друг другу добрыми подругами и надежными товарищами.

– И так у всех ваших мужчин? – с вызовам спросила малознакомая мне девочка из другой школы, которую, как я знаю, звали Гульнисой Хусейновой.

– Почти у всех, – ответила леди Ляля. – Женщин в нашем народе много, а мужчин мало, поэтому мы были вынуждены ввести такой порядок. Все женщины, признанные взрослыми и имеющие гражданство, должны быть замужем, и все рожденные у нас дети должны знать своих отцов. Беспорядочные связи запрещены. Но вам об этом пока думать не надо. Ведь для того, чтобы вступить в семью, как я уже говорила, требуется полноправное гражданство. Кроме того, вы все еще не взрослые женщины, и для брака слишком маленькие. Вот подрастете, и тогда сможете выбирать себе мужа.

– Выбирать мужа? – ошарашенно спросила моя подруга Аделина. – А разве не наоборот?

– Забудьте про наоборот, – сказала леди Ляля, – у мужчины есть только право отказа, а еще отказать кандидатке могут уже входящие в семью жены. В последнем случае, если причиной отказа стала женская ревность, а не неисправимые недостатки претендентки, вопрос может рассмотреть Совете Матрон. В случае положительного решения брак заключается не по всеобщему согласию, а по праву свободного выбора, при этом ревнивице делают моральное внушение. Это чувство – ревность – у нас под запретом. Наши мужья не собственность, а наши друзья и любимые. Впрочем, как я уже говорила, вам еще слишком рано об этом думать. А теперь, если вы все уже оделись, то идемте, завтрак стынет.

Легко сказать – не думать о желтой обезьяне, если ты знаешь, что она есть. Я-то ничего, брачным вопросом не озабочена, но очень многих моих знакомых девочек (из сами знаете каких семей) преследовал страх, что однажды, после того, как им стукнет семнадцать, папа приведет домой незнакомого парня и скажет: «Знакомься, дочка, это твой будущий муж. И точка. Мы с мамой уже договорились с его родителями». Как раз такие, услышав о возможном будущем замужестве, напряглись, но, когда поняли, что тут их ни к чему не будут принуждать, тут же расслабились. С их точки зрения, это просто райские условия. Но оставался еще один нерешенный вопрос.

– Леди Ляля, а что такое сортировка? – спросила я.

– Те из вас, – сказала та, обернувшись, – кому уже исполнилось четырнадцать лет, считаются почти взрослыми и обязанными не только посещать школу, но и учиться какому-нибудь практическому мастерству. Мальчиков в этом возрасте записывают в ополчение и начинают учить, что и как нужно делать, если находишься по ту или другую сторону от мушки, а также обучать столярному, гончарному или кузнечному мастерству, а девочки у нас чешут шерсть, ткут, шьют, работают воспитателями в детском саду или учатся на медсестер… Здесь нет институтов и университетов, и научиться профессии можно только у того, кто ею уже владеет.

– А девочкам можно записывать в ополчение? – спросила почти незнакомая мне девочка-башкирка по имени Диана. Правильно, если уж рвать шаблоны, то в клочья.

– Можно, – кивнула леди Ляля, – но после того, как получишь гражданство. Сведи знакомство с девушками из бывшего клана Волка, и они тебе расскажут, как это можно сделать. Узнать наших славных воительниц ты сможешь по висящему на поясе ножу. – Она похлопала рукой по своим ножнам. – Все, кто записан в ополчение, имеют право открыто иметь при себе оружие.

Я представила себе, как в нашу школу приходят дикие штучки с ножами и пистолетами – и тихо выпала в осадок. А в каком шоке при этом будут педагоги… Впрочем, здесь – это не там, и, возможно, так и надо, хотя для себя я уже сделала необходимый выбор. В прошлой жизни я собиралась стать врачом, как мама, и постараюсь стать им здесь. А в ополчение пусть записываются те девочки, что сорвались с цепи, и теперь собираются пометить все заборы.

Потом вслед за леди Лялей мы спустились вниз, а там уже была куча народа, в том числе и наши педагоги, которые ночевали в каком-то другом месте. Виталина немного пошушукалась с Инной Аркадьевной и, вернувшись, ошарашила нас новостью, что, пока мы спали, наш бывший куратор нарвался окончательно и по полной программе. Когда мы все ушли наверх, местное начальство собрало совещание с участием всех взрослых с обоих самолетов, и там этот недоумок сказал, что не будет становиться частью живущего тут народа и не признает его законов, порядков и обычаев. И тогда с ним случилось то, что и предрекала вчера Маша.

Муж леди Ляли – вон тот улыбающийся чуть лысоватый круглолицый дядька в очках – ответил ему, что в таком случае местное общество ему ничего не должно и ничем ему не обязано. Вожди проголосовали и почти единогласно, при одном воздержавшемся, приговорили изгнать этого типа в лес прямо в его костюме от Бриони и туфлях от Гуччи. Мол, если человек дурак, то туда ему и дорога. И это без вариантов. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Совет Вождей здесь высшая инстанция, и жаловаться на него можно только Всевышнему, причем лично представ перед его престолом. Потом, когда осужденный расплакался и стал просить его пощадить, муж леди Ляли отложил исполнение приговора на неопределенный срок, а самого Мергенова определил на перевоспитание к местному священнику. Мол, грехи гордыни, фарисейства и неумеренного властолюбия можно излечить только тяжелым трудом, перемежающимся душеспасительными беседами.

Не увидим мы в ближайшее время и Рината Дамирова, потому что его отказались считать педагогом и послали для прохождения начальной подготовки к тем самым русским солдатам, что вчера принимали нас у трапа. Мол, тот, кто не служил в армии и не ходил на охоту, в местном обществе не может считаться мужчиной. И теперь бывший студент вместо того, чтобы командовать и поучать, учится подчиняться и выслушивать наставления от русского унтер-офицера старой закалки. Такие вот тут суровые порядки: с добрыми – по-доброму, а с плохими – по-плохому.

После завтрака, когда нас построили на сортировку и первым делом объявили, что вчера мы, можно сказать, родились заново. Наш прошлый мир, где мы родились и выросли, теперь нам недоступен и остается только в нашей памяти. Но кое-что надо забыть так хорошо, будто этого никогда не было. Нет среди нас теперь детей больших начальников и простых смертных, богатых и бедных, русских и башкир. Все мы теперь равны – и перед местным законом, и между собой, а тот, кто не поймет этой истины, впоследствии об этом жестоко пожалеет. Потом от нас отделили тех, кому не исполнилось четырнадцать, после чего стали вызывать добровольцев. Я сразу вызвалась обучаться на медсестру под руководством очень милой русской женщины. Чем-то мне она напоминает мою маму, только мама у меня мягкая, а внутри Марины Витальевны сидит железный стержень.

Теперь я и еще пять девочек, выбравших своей профессией медицину, живем в маленькой комнате с трехэтажными деревянными кроватями у стен. Впрочем, так тут живет даже самое большое начальство, а прошлой зимой, говорят, было время, когда на одну кровать клали спать по два человека, благо ширина позволяет. Потом летом построили еще дома, но едва местное начальство вздохнуло, что жилищная проблема наконец решена, как прямо на их голову, в буквальном смысле этих слов, упало новое пополнение, которое теперь тоже где-то надо размещать.

А еще с нас сняли мерки, чтобы сшить нам теплую одежду по размеру, и пообещали еще сегодня выгрузить из самолета багаж и раздать его нам. Все наши личные вещи – только наши, и больше ничьи. Кстати, Диана, которая спрашивала про ополчение, тоже записалась вместе с нами учиться на медсестру. Такие в ополчении тоже нужны, и когда мы к весне закончим первоначальный период адаптации, то медицинская квалификация поможет скорейшему одобрению ее просьбы. Все у меня вроде бы хорошо, да только я все равно буду скучать по папе и маме…

26 января 3-го года Миссии. Суббота. Около полудня. Окрестности Большого Дома, у самолетов.

Андрею Викторовичу пришлось отложить выступление в поход охотничьей партии: нужно было помочь Петровичу до конца разобраться с последствиями очередного заброса. Кроме того, в поход вызвались идти и пятеро новичков, которых еще предстояло подготовить: из экипажа Ту-154 – бортинженер, проверяющий пилот и бортпроводник, из пассажиров – флайт-менеджер Антон Гусев, и, кроме них, второй пилот из экипажа Боинга Джино Молинари. Этот канадец итальянского происхождения оказался легким на подъем парнем, готовым смотреть на мир не только из кабины транспортного Боинга. А еще он считал, что как уроженец Канады не хуже русских приспособлен к трудностям этого сурового мира. Ну что ж, блажен кто верует. Лыжную подготовку новичков Андрей Викторович поручил Сергею-младшему (тот в прошлой жизни один раз даже стал чемпионом интерната по лыжным гонкам), после чего выкинул этот вопрос из головы. Это трудиться на поле или в цеху Серега будет через пень-колоду, а подобные поручения он исполняет с шиком и блеском.

И была еще одна проблема. Если у пилотов Боинга имелась вполне качественная и адекватная местным условиям зимняя экипировка, то о подходящей теплой одежде для мужской части экипажа Ту-154 еще предстояло позаботиться. На это и ушло субботнее утро: шесть запасных комплектов из двенадцати девочки из швейной мастерской быстро подогнали по размеру. С непривычки новички чувствовали себя в этой экипировке как коровы в балете, но в ней было тепло, и имелась возможности выходить из дома без риска тяжело простудиться. Сейчас честная мужская компания, включая Сергея Петровича, Андрея Викторовича, Гая Юния и Александра Шмидта, стояла возле грубого самодельного деревянного трапа, на скорую руку сколоченного мастером Валерой, и наблюдала, как римские легионеры выгружают из чрева Ту-154 багаж пассажиров, чтобы как можно скорее отдать владельцам. Чемоданы и баулы не швыряли с высоты, как это иногда делают аэропортовские грузчики, а аккуратно, почти нежно, передавали по цепочке из рук в руки, после чего укладывали в сани-волокуши. Но разговор при этом шел совсем о другом.

– Сергей Петрович, – сказал Алексей Михайлович Гернгросс, – вы все-таки расскажите нам, несчастным, каким образом тут возникло ваше удивительное поселение. Для такого катастрофического случая как наш вы оказались слишком хорошо оснащены…

– О да, – перевел Александр Шмидт слова Джека Харрисона, – нам с Джино это тоже будет очень интересно. Если бы не вы, то мы бы, наверное, полетали немного в местном небе и упали бы вниз, когда закончилось горючее.

– Для начала должен сказать, – с мрачным видом произнес Сергей Петрович, – что если бы не мы, то два ваших самолета просто столкнулись бы в небе над Боденским озером. В нашем мире это был очень известная и печально знаменитая двойная авиакатастрофа. На вас поставили ловушку и закинули сюда только потому, что ваше исчезновение никак не могло изменить судьбы того мира. Не исключено, что это общее правило для всех, кроме нас. Автобус с французскими школьниками мог разбиться в автокатастрофе. Виктора де Леграна вместе с его матерью догнали бы монтаньяры и отправили на гильотину. Пароход с американским оружием в любом случае торпедировала бы германская субмарина. Фрегат «Медуза» сгинул бы в штормовом Бискайском заливе на подходе к Байонне. Спасающихся думнониев догнали бы и вырезали саксы. Три римских когорты сгинули бы в засаде на лесной тропе. А итальянская подводная лодка была бы потоплена британскими эсминцами и никогда не вернулась на базу. Спасать всех этих людей, в том числе и вас, от неминуемой смерти и отправлять сюда не было бы никакого смысла, если бы тут не имелось очага цивилизации, который им предстояло усилить. Что касается нас с Андреем, то нас не ловили, а показали дверь в иной мир и стали заманивать туда возможностью бросить все в нашем родном Петербурге 2010 года и начать жизнь сначала на новом месте в новом времени. И только когда мы укрепились и создали свое племя, к нам на порог стали подбрасывать брошенных двуногих котят. В том, что дело неладно, мы догадались, когда у самого устья Гаронны нашли обломки американского парохода времен Первой Мировой Войны, битком набитые новеньким оружием и боеприпасами…

– Погодите, Сергей Петрович, – спросил Алексей Михайлович Гернгросс, – а как вы на суше могли найти обломки парохода? Ведь, в отличие от самолетов, морские суда еще не научились летать.

– В настоящий момент уровень моря на восемьдесят метров ниже, чем в исторические времена, – ответил главный Прогрессор, – и та точка, в которой германская субмарина пустила на дно американский пароход, сейчас расположена на суше в паре километров от береговой линии. Это, кстати, гарантирует нас от появления крупных надводных кораблей вроде авианосцев. Ни один такой монстр не перенесет падения с восьмидесятиметровой высоты.

– А если такое времякрушение случится где-то поблизости от береговой линии в наше время? – спросил штурман Ту-154 Степан Карпов. – Ведь тогда перепад высот не будет столь катастрофическим?

– Здесь, на берегу Бискайского залива, современная нам береговая линия отстоит от нынешней, где на тридцать, а где и на сто двадцать километров, – сказал Петрович. – Обшарить эту огромную территорию пешими партиями у нас просто не хватит людей, а если что-то интересное и найдется, то встанет проблема, как это вывезти. Поэтому подобной задачей мы пока не заморачиваемся.

– Мистер Харрисон просит рассказать, каким образом вы со всем необходимым смогли пересечь всю Европу в нынешние дикие времена, – сказал Александр Шмидт. – Подобное деяние кажется ему невероятно сложным и попросту невозможным.

– Мы Европу не пересекали, мы ее обогнули. – ответил Петрович. – Моим личным хобби, на которое я тратил деньги и время, было малое деревянное судостроение, и как раз перед тем, как нам показали возможность уйти в прошлое, я заканчивал строительство малой копии поморского коча. Восемнадцать тонн водоизмещения, одиннадцать тонн под груз, продовольствие и экипаж. Мы волоком перетащили корпус через межвременную дыру, после чего достроили прямо на месте, оснастили и отправились в плавание.

– И что же, – изумленно сказал Степан Карпов, – вы обошли вокруг Европы на своем коче через Балтику, Датские проливы, Северное море, Ла-Манш, и Бискайский залив?

– Хуже, – хмыкнул Андрей Викторович, – в эти времена из-за давления на сушу Скандинавского ледника Балтийское море является пресноводным озером и не имеет прямой связи с Мировым океаном. Но, как любой пресноводный северный водоем, Балтийское озеро не может быть бессточным. Испарение в высоких широтах – величина ничтожная, и рано или поздно вода где-нибудь польется через край. Даже в наши времена Каспий тратит на испарение сто процентов своего притока, а Ладожское озеро – только два процента.

– И вы нашли место стока, а потом пошли по нему до самого океана? – спросил Алексей Михайлович Гернгросс.

– А что его было искать, – пожал плечами Петрович, – остатки нынешней водной системы в нашем далеком будущем существовали в виде озер Меларен, Ельмарен и Венерн, а озеро Меларен в нынешние ледниковые времена вообще является частью Балтики. Вообще, честно сказать, была там пара трудных мест, но нас спасло только то, что мы прорывались вместе с пиком весеннего половодья, когда огромные массы талой воды, собравшиеся в бассейнах Одера, Вислы, Даугавы, Невы, а также натекшие с подтаявшего ледника, искали себе выход в Мировой океан. Думаю, что даже для такого маленького кораблика, как наш, истоки Великой реки, как называют этот поток местные, проходимы не более чем в течение двух недель в году. Но мы прошли эти узкие места, а остальное было уже делом техники.

– Мистер Харрисон говорит, что вы совершили подвиг, равный подвигам Одиссея, Колумба и Магеллана, – перевел Александр Шмидт. – На подобное могли решиться только предприимчивые, деятельные и абсолютно бесстрашные люди. Он удивляется, что при всех своих достоинствах вы все-таки являетесь русскими, а не англичанами или немцами, ведь в Европе считается, что основные качества русского национального характера – лень, безынициативность и неумение планировать свои действия – прямо противоречат всему, что требовалось для достижения этой цели.

Вожди переглянулись.

– Скажите мистеру Харрису, – сдерживая ярость, произнес главный охотник и военный вождь, – что русская нация построила огромную империю, простирающуюся на одну шестую часть суши, и при этом обломала рога шведскому королю Карлу Двенадцатому, императору Наполеону Бонапарту и Гитлеру. И если с первым из этих деятелей Британия союзничала, то два других держали ее в страхе.

– К сожалению, вся наша мощь и великолепие в прошлом, – сказал командир Ту-154, - а вы с Сергеем Петровичем – последние из могикан, люди, не нашедшие себя на родине, а потому замахнувшиеся на эпическую задачу основать новую цивилизацию.

– Не совсем так, – возразил Андрей Викторович, – я, знаете ли, Алексей Михайлович, воевал на Кавказе и в первую Чеченскую, и во вторую, и в две тысячи восьмом во время пятидневной войны – так что, знаете ли, очень четко ощущаю разницу между ними. В первую войну нас предавали все подряд: от высокопоставленных политиков до продажных офицеров, а снабжение и планирование операций были из рук вон плохими. Во вторую войну предательств уже почти не было, но все равно, как пишут в отчетах, «имелось множество недостатков». В восьмом году управление было почти нормальным, только наше оснащение значительно уступало тому, что было у противника, которого снабжал «весь цивилизованный мир».

– Простите, а где была война в восьмом году? – спросил штурман Ту-154.

– В Южной Осетии грузинская армия напала на наших миротворцев, – сказал Петрович, – и Андрей вместе с пятьдесят восьмой армией заставлял гордых кавказских деятелей пожалеть об этой подлости. Но к нашим сегодняшним делам это отношения не имеет.

– Действительно, не имеет, – сказал Алексей Михайлович Гернгросс, – теперь мы хотели бы знать, какие у вас дальнейшие планы. С детьми уже все понятно. Вы сделаете из них свое продолжение, и они, молодые и сильные, сумеют освоить под себя этот мир. Но мы, старики, в пехоту уже не годимся. Поэтому хотелось бы знать, что вы собираетесь делать с нами, членами экипажей двух злосчастных самолетов, которые привезли вам столь необходимое пополнение?

– На ваш экипаж мы рассчитываем как на своих помощников и соратников, – сказал Сергей Петрович, – ведь вы же наши соотечественники и почти современники. Дед Антон у нас разрывается между кирпично-керамическим, стекольным, химическим, кузнечным и планируемым металлургическим производством. А ведь по специальности он геолог. И еще есть должность директора школы, и вообще работы для стариков – воспитывать юношество в правильном ключе – хоть отбавляй. С экипажем Боинга вопрос сложнее, но и эти двое могут приносить пользу. Так что не бойтесь, обузой вы не будете.

– А еще у нас есть такая примета, – сказал Андрей Викторович, – что если тебе под руку кладут топор, то придется рубить, а если пулемет, то стрелять. Если к нам присылают сразу пятерых пилотов, штурмана, бортинженера, авиационного инженера и специалиста по электронике, то это значит, что в среднесрочной перспективе эти люди нам понадобятся. Не знаю, каким образом, и что именно выпадет на нашу голову в следующий раз, но я считал бы полезным сохранить оба ваших самолета для возможного дальнейшего использования. Завтра мы начнем разгрузку Боинга и сортировку содержимого грузового трюма на полезное и не очень, а потом на «раз-два-взяли» силами подчиненных Гая Юния втянем оба ваших лайнера как можно выше на берег, чтобы уберечь их от последствий ледохода и весеннего половодья. Если не сработает метод «бурлаки на Волге», то будем строить кабестаны и тянуть самолеты уже ими.

– Самолет под открытым небом очень быстро приходит в негодность, – сказал бортинженер Ту-154 Андрей Васимов. – К тому же у вас нет возможности его обслуживать. Поэтому, даже если вы убережете обе машины от ледохода и половодья, это уже будут не готовые к полету лайнеры, а только видимость, пригодная исключительно для сдачи в цветмет.

– А может быть, важны как раз не самолеты, а летчики, – задумчиво произнес Сергей Петрович. – В любом случае, судьба господа Мергенова вам не грозит. Мы прекрасно знаем, что такое чувство благодарности, и понимаем, что должны вам по гроб жизни за то, что вы благополучно закончили свой крайний полет. Так что живите, радуйтесь жизни и не удивляйтесь, если на празднике весны, согласно нашим обычаям, к вам подойдут женщины и предложат создать семьи. Тут это просто. Да и самолеты мы сохраним, а если не пригодятся, то, согласно вашему совету, разберем на металл и прочие запчасти. Но не сразу, а только после наступления летной негодности.

– Вот это будет наилучший вариант, – кивнул Гернгросс. – Мы согласны стать частью вашего народа и соблюдать все ваши законы и обычаи. А поднимемся мы еще раз в небо или нет… – он печально вздохнул, – это уже неважно, раз уж мы сможем приносить пользу на земле. Надеюсь, мои товарищи с этим согласны?

– Я согласен, – сказал второй пилот Максут Идрисов, – и не обращайте внимания на Мергенова: такие, как он – позор нашего народа, а не образец для подражания.

– А мы и не обращаем, – сказал Андрей Викторович, – каждого мы судим только по его поступкам, иначе тут у нас ничего не получится.

Остальные только утвердительно кивнули, соглашаясь с мнением своего командира и второго пилота.

– Значит, быть посему, – резюмировал Петрович, – добро пожаловать на борт, работы хватит на всех, и еще останется.

– Мистер Харрисон говорит, что они с Джино тоже согласны стать аквилонцами, – перевел Александр Шмидт. – Вы суровы с тем, кто ведет себя неправильно, и милосердны ко всем остальным, а это им нравится.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на британца и канадца, после чего кивнул.

– Передайте мистеру Харрисону, – сказал он, – что мы внимательно будем смотреть за его поведением и поведением его канадского товарища, и если все будет безукоризненно, то и они тоже будут приняты в наши ряды на общих основаниях. До них этим путем прошли римляне и итальянские моряки, и потом тоже будет кто-нибудь еще. Да будет так!