15 октября 2-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Лейтенант итальянского королевского флота Гвидо Белло, бывший старший механик подводной лодки «Лоренцо Марчелло».

Вот уже две недели мы, два десятка несчастных итальянцев, находимся в плену у так называемого племени Огня. Я помню, как мы были шокированы, узнав, куда именно нас закинула воля разгневавшегося на нас Всемогущего Господа. Примерно сорок тысяч лет до нашей эры – времена ледников, мамонтов и первобытных людей с каменными топорами…

Впрочем, в плен нас взяли отнюдь не дикари. На самом деле племя Огня представляет собой выходцев из разных более-менее цивилизованных времен и народов, густо прослоенных местными аборигенками. Именно аборигенками, потому что местные отцы-основатели, синьор Сергий-старший и синьор Андреа, расчищая место для основания своей колонии, разгромили несколько местных племен. Мужчин новые конквистадоры перебили всех до последнего, а из женщин составили себе огромные гаремы. Для меня только удивительно, почему эти женщины, подвергшиеся самому безобразному принуждению к постели, не протестуют, не восстают, а, напротив, выглядят счастливыми и довольными.

Самих Основателей, за их стремительность, безжалостность и нескрываемую воинственность, мы поначалу приняли за немцев, но они оказались русскими, пришедшими из будущего, отстоящего почти на семьдесят лет тому вперед от нашего времени. То, что для нас тайна за семью печатями (ибо эти события еще не произошли), они читают как открытую книгу. Теперь мы знаем, что дуче привел Италию в тупик, именуемый поражением, монархия в нашей стране пала, а вся наша послевоенная история – это образчик политического хаоса и парламентской чехарды. Меня все это не радует и не печалит, ибо для умного человека такой исход военной авантюры фашистской диктатуры был очевиден. На европейских полях сражений итальянцы не равны никому. Наших горных стрелков в горах Эпира отпинали даже ущербные греки, но самый большой позор итальянская армия претерпела, когда попыталась откусить кусок от уже разгромленной немцами Франции. В итоге дуче все-таки выпросил себе оккупационную зону – но вот именно что выпросил, а не получил в результате героических подвигов итальянских солдат.

И причина этих неудач очевидна. Жирный недоумок Муссолини называет нас, итальянцев, потомками римлян, но стоит свести знакомство с настоящими римскими легионерами времен Цезаря, как становится понятно, что между нами и ими нет почти ничего общего. Сравнение выходит далеко не в нашу пользу. Там, где у нас царят расхлябанность, безалаберность и недоумие, у легионеров господствует культ порядка, дисциплины и коллективной сознательности. Поэтому их легионы шли от победы к победе, а мы без посторонней помощи не могли победить даже заведомо слабых противников. От этого факта многие из нас впали в глубочайшее уныние – как, например деклассированный русскими в рядовые старший лейтенант Раймондо Дамиано.

Кстати, римляне, вторгшиеся сюда примерно за месяц до нас и также побежденные местным ополчением, легко приняли перспективу остаться в этих краях на вечном поселении на положении полноправных граждан, и уже далеко продвинулись по так называемому «пути искупления». Как люди глубоко практичные и целеустремленные, они смирились с невозможностью вернуться в свой мир, где существует Римская Республика, и готовы строить свой Новый Рим на этих холмах под руководством русских вождей. Нам уже доходчиво объяснили, что альтернативой превращению в граждан нарождающегося государства может стать только наша смерть. Рабов тут не держат, а статус военнопленного – явление кратковременное. Чтобы показать самые благоприятные перспективы нашего обращения, нас даже пригласили на местный праздник осеннего равноденствия – именно пригласили, а не привели силой.

Сначала мы думали, что это необходимо русским вождям, чтобы немного поторжествовать над побежденными врагами, но это мнение оказалось ошибочным. Победив нас в бою, убив при этом тех, кому не повезло оказаться в прицеле, а остальных заставив отказаться от самой мысли о сопротивлении, местные власти совершенно поменяли к нам свое отношение. Не могу сказать, что нам оказывали какие-то особые почести, но и унижать нас никто не собирался. Премиленькие девушки с улыбками показали стол, изобилующий различными угощениями, и предоставили нам возможность смотреть на все своими глазами.

Отчасти это действо напоминало милый деревенский праздник, где все свои, – и даже синьор Андреа, устрашающе-суровый в боевой обстановке, выглядел добрым дядюшкой. Короткую то ли проповедь, то ли молитву местного священника падре Бонифация мы не поняли, ибо говорил он на русском языке для местной аудитории, внимавшей ему в полной тишине. Да и слова синьора Сергия, вышедшего после него, пролетели у нас мимо ушей, по той же причине.

А потом начались свадьбы… Нас изумило и шокировало то, что мы увидели. Да-да – один мужчина женился сразу на нескольких девушках! А ведь это противоречит всем канонам христианства… Примечательно, что новобрачным, вместо обмена кольцами, перевязывали руки специальным шнуром. Символический смысл этого обычая, конечно же, понятен, но гирлянда радостно улыбающихся девиц, повисшая на суровом синьоре Андреа, и непроницаемо серьезное лицо священника во время этого обряда приводили в оторопь.

Потом к нам за стол подсел уже знакомый мне молодой русский переводчик синьор Алессандро со своими молодыми женами (их свадьбу мы наблюдали за некоторое время до того) и сказал, что пришел пояснить нам все непонятное. И мы услышали рассказ об Основателях, местных порядках, а также о том, как сюда попадают некоторые несчастные вроде нас. Говорил он по-немецки, а уж я переводил своим парням на итальянский, который здесь, как я понял, не в ходу. Есть русские вожди – и они сделали свой язык главным; есть большая группа французов, есть римские легионеры, с которыми мы уже знакомы, есть какие-то аквитаны и думнонии. Легионеры, несмотря на короткий срок своего пребывания в этом месте, уже чередуют русские слова с латинскими, ибо именования понятий, отсутствовавших в их собственном мире, они перенимают у своих победителей. Французы здесь уже примерно год, а потому даже между собой все реже говорят на родном языке.

Кстати, одна из жен синьора Алессандро – это юная француженка по имени Доминик. Очень милая черноволосая особа, похожая на итальянку. Вторая жена переводчика, рыжеволосая красотка по имени Лис, происходит из местных аборигенов и прежде принадлежала к какому-то там клану Волка. И тогда мне почему-то показалось, что она была среди тех размалеванных, как индейцы на тропе войны, исчадий ада, которые расстреливали наших парней будто куликов на болоте. Обе девицы выглядели вполне довольными своим новым статусом, и при этом между ними не возникало разногласий, какие обычно бывают между женщинами, соперничающими за одного мужчину.

А потом, в самый разгар танцев, где-то там, где стояли семьи Основателей, начался безобразный женский скандал, который, впрочем, быстро завершился. Тогда я подумал, что не все у них тут так гладко, как они хотели бы показать. Синьор Алессандро сходил узнать, в чем там было дело, а вернувшись, пояснил, что это одна из так называемых «старших жен» проявила недопустимое в этом обществе чувство ревности, и за это разозленные вожди, невзирая на то, что она тоже русская из числа Основателей, приговорили ее к монашескому постригу. В этом суровом мире никто, даже сами Основатели, не имеет права проявлять свои маленькие слабости, и малейшая ошибка ведет к тому, что хуже самой смерти. Римлянам, например, такие порядки нравятся, ведь у себя в легионе они привыкли к жесточайшей дисциплине, а вот мы, итальянцы, просто в ужасе.

Когда праздничный костер уже догорал, за наш стол подсел тот самый священник отец Бонифаций. Я сам человек совсем не религиозный, но большинство из моих парней – люди искренне верующие, и поэтому они сразу стали задавать вопросы. Особой дотошностью отличился старшина первого класса Дженнаро Пелегрино, весьма уважаемый командой за рассудительность и уравновешенность характера.

– Падре, а как может быть так, что сейчас на небесах, по вашим словам, присутствуют только Бог-Отец и Святой Дух, в то время как в Символе Веры сказано, что Сын, рождённый из Отца по Божеству прежде всех веков, был всегда? – спросил он.

Выслушав перевод, падре Бонифаций кивнул и ответил:

– Покажи мне, сын мой, в Ветхом Завете то место, где упоминается Троица и Сын Божий. В Писании Бог действует как единая сущность, и лишь три разу упомянут Дух Божий. С Адамом, Ноем и Авраамом и даже Моисеем Создатель общается напрямую, не нуждаясь для передачи своих повелений в носителе Откровений. Если даже Сын по божеству был рожден прежде всех времен, то до момента Воплощения в Иисусе Христе, нераздельно-неслиянно соединившем в нем божественную и человеческую природу, он находился в латентном состоянии, ничем не отличимом от Отца, и внутри Отца. Поэтому в боговдохновенном Писании Сын, в отличие от Божьего Духа, не выделяется в отдельную Ипостась, и здесь, в этом мире Шестого Дня Творения, это утверждение тоже соответствует истине. Достаточно тебе этих разъяснений или ты желаешь еще немного подискутировать?

– В таком случае, падре, как же так получилось, что утверждение, как вы говорите, с легкость опровергаемое Писанием, оказалось включенным в Символ Веры, одинаково признаваемый и католиками и ортодоксами? – спросил сидевший рядом со мной матрос первого класса Флавино Коста. – Не могли же отцы церкви настолько ошибаться?

– Они не ошибались, – одними губами улыбнулся падре Бонифаций, – они погорячились. Ересь Ария, которую осудили на первом Никейском соборе, в упрощенном виде состояла из трех постулатов: Первое – Сына не было прежде, чем Он был рожден, ибо до рождения Он не существовал, тогда как Бог безначален. Второе – Сын из не сущего, он – непреложное и неизменяемое, совершенное творение Божие. И, как следствие из второго, третье – Сын не есть часть Бога, и не происходит из чего-либо предсуществовавшего. И если первое утверждение может опираться на Писание, как я уже говорил, вовсе не упоминавшее о Сыне, то второе и третье являются ужасающей ересью, подрывающей само основание ключевой христианской доктрины искупления, по которой только сам Бог мог спасти человечество от греха и смерти. А по учению Ария, получалось, что человечество было спасено «творением», чего не могло быть по определению. «Творение» не может быть Сыном, ведь Сын при рождении наследует и обретает свойства Отца, а «Творение» не наследует от Творца ничего, а только получает заданные им свойства. Когда отцы церкви принимали решение отвергнуть ложные утверждения и проклясть ересь Ария, для них момент Воплощения Сына в Иисусе Христе уже был в прошлом, и поэтому они даже не пытались объяснить, как догмат о предсуществовании Сына сочетается с отсутствием упоминания о нем в Писании. Этот вопрос был для них чисто умозрительным и не требующим детальных разъяснений. Но тут это не так…

– Так что же тогда тут со Святой Троицей? – снова вступил в разговор старшина первого класса Дженнаро Пелегрино. – Если, по вашим словам, Сын находится внутри Отца и неотличим от него?

– По моему глубокому убеждению, – вздохнул падре Бонифаций, – все мы являемся участниками Божественного Замысла: ничем иным все происходящее объяснить невозможно. И этот Замысел непременно должен включать в себя Воплощение Сына, ибо только Воплощенный Сын, являясь действующим началом Троицы, в свою очередь способен принести в этот мир Откровение и тем самым воплотить Замысел.

Когда синьор Алессандро перевел сказанное, наступила тишина, и даже у меня, изрядного маловера, по коже побежали мурашки. А что уж говорить о моих парнях, которые как-то даже подзабыли, что сидящий напротив них священник – не простенький падре из церкви на соседней улице, а миссионер, охотник за душами, из тех времен, когда язычники ходили по земле Европы толпами.

– И что же, падре, вы думаете, что кто-то из русских вождей является Воплощенным Сыном? – тихо сказал Флавино Коста.

– Мне это достоверно не известно, – неожиданно дрогнувшим голосом произнес падре Бонифаций. – Сын среди нас, и это факт, но пока он никак не проявляет своего существования. Этот мир, где в силу низкого начального уровня развития еще не случилось Грехопадение, требует себе не Искупительную Жертву, какой был Иисус Христос, пострадавший на кресте за грехи всего человечества. Местные люди нуждаются в Учителе и Наставнике, который бы не только научил людей ковать металл и пахать землю, но еще воспитал их так, чтобы они не были друг другу дикими зверьми. Сначала у меня было подозрение, что Сын воплотится через синьора Сергия-старшего, обладающего подобными качествами, но потом я в этом усомнился. Сейчас я думаю, что этот человек является Предтечей, неким аналогом Иоанна Крестителя, начавшим труды, доделывать которые придется уже Воплотившемуся Сыну, пока Он еще ходит по этой земле, а потом и его апостолам… По крайней мере, я так думаю.

– И почему вы нам все это рассказываете? – спросил я. – Неужели все, что вы сказали, не должно являться тайной для профанов, а особенно для таких как мы – пленных врагов?

– Неужели вы еще не поняли? – ответил падре. – В нашем обществе нет места для профанов, а статус пленного врага – понятие временное. Или вы станете нашими добрыми согражданами, или отправитель прямиком к Престолу Господню, отчитываться за свои грехи, в том числе и за грех неверия в Божий Промысел. Согласно разгаданному нами Господнему Замыслу Спаситель этого мира не будет распят, а принесет себя ему в жертву, поселившись тут и отдав местному человечеству свою жизнь, а также жизнь своего потомства, а для этого ему будет мало дюжины апостолов. Фактически все, кого вы видите вокруг, это будущие апостолы, ученики, друзья и единомышленники Воплощенного Сына. Нам нужен каждый, кто, подобно Савлу из Тарса, отринет свои заблуждения и, превратившись в Павла, встанет в наши ряды. Вы все тут не только званые, так как попали в этот мир, но и избранные, потому что уцелели в бою с защитниками этого народа, а это тоже знак Божий. Подумайте об этом!

Когда синьор Алессандро закончил переводить, падре встал, перекрестил нас всех и, развернувшись, пошел по своим делам. Отправились в свою казарму и мы, причем даже без конвоя (это нам объяснили в первую очередь: если кто-то захочет бежать в местный дикий лес, холодный и сырой, чтобы пожертвовать себя на корм диким зверям, то его никто не будет удерживать). Просто скажут, что он был дурак, и забудут об этом человеке. Изгнание в этих краях можно приравнять к смертной казни: тут не тропический остров, где тепло и еда сама прыгает в рот; тут беглец сам станет чьей-то едой. Дорога тут одна, и заблудиться невозможно. А по пути я помалкивал, а наши парни спорили. Если возвращение в Италию для нас закрыто навсегда, то почему мы должны отвергнуть более чем щедрое предложение, к тому же даже меня, скептика, до мурашек пробирала мысль о творящихся тут делах.

А следующим утром, едва наши парни приступили к выкапыванию могилы для наших погибших товарищей, меня позвали в Большой Дом, где жили вожди. При разговоре присутствовали синьор Сергий-старший, синьор Андреа и еще один человек старшего возраста, которого мне представили как синьора Антона, начальника кирпичного, стекольного и кузнечного производства. Кроме молодого Алессандро в качестве переводчика, больше не было никого. Чисто деловая встреча, и темой ее была наша субмарина, точнее, ее утилизация. Никогда больше «Лоренцо Марчелло» не выйдет в поход, ибо даже если удастся снять ее с мели, то восстановить поврежденный винт и отремонтировать сальник будет невозможно, а кроме того, запас жидкого топлива конечен, и когда баки опустеют, наши великолепные дизели превратятся в обычные куски металла. Так что при общем согласии было принято решение разгрузить субмарину, насколько это получится, возможно, даже частично разобрать ее клепаный корпус, снять орудия и пулеметы, сбивая зубилами головки заклепок. А когда через месяц пойдут проливные дожди и начнется осеннее половодье, облегченная субмарина всплывет, чтобы мы могли отбуксировать ее туда, где можно продолжить разделку.

На работы по разборке субмарины была отряжена и большая часть римского отряда. Пока одни легионеры сколачивали массивный, неуклюжий, но грузоподъемный паром, другие, вооружившись молотами и откованными в кузнице зубилами (Андрей Викторович готовился к разборке обломков парохода), принялись сбивать заклепки с палубного настила. Без этого невозможно добраться до массивных механизмов, которые требуется демонтировать для облегчения субмарины. Но в первую очередь, как только был готов паром и грузовая стрела, с субмарины выгрузили боезапас и сняли с палубы пушки и пулеметы. Что делать с двенадцатью вполне исправными торпедами, синьор Андреа пока не знает, а вот пушки и пулеметы уже устанавливают на деревянных платформах за земляными брустверами, обеспечивая береговую оборону местного поселения. Мало ли кто еще приплывет по реке или придет вдоль берега. К сожалению, у нас в живых из артиллеристов осталось только два человека, и оба среди раненых (ведь это они первыми попали под удар разгневанных Основателей). Но в местном племени нашелся русский артиллерист, и он уже осваивает наши пушки. Если неприятности опять приплывут по реке, то у местного ополчения найдется чем им ответить.

Да, постепенно мы, итальянцы, перестаем ощущать себя пленными среди этого странного народа. Человек имеет свойство быстро привыкать ко всему, и теперь нам начинает казаться, что, может, оно и к лучшему, что нас выбросило в этот мир. Ведь там, у себя дома, мы бы непременно сгинули в глубинах Атлантики – если не в том походе, то в следующем. А здесь, чем дальше идет время, тем больше мои парни проникаются задачей разгадать Божий Замысел. Каждый день и час они пытаются угадать, кто из встреченных нам вождей является Воплощенным Сыном, и споры по этому поводу не утихают.

У меня есть свое мнение на этот счет, но я держу его при себе. Самая вероятная кандидатура, с моей точки зрения, это сам падре Бонифаций. Он тут главный проповедник и вероучитель, обращающий язычников в истинную веру. И тут же, как подтверждение – удар копьем от римского легионера, только не в бок, а в грудь. А то, что он остался после этого в живых, совсем неудивительно. С таким-то апостолом, как синьор Андреа! Этот человек любому Понтию Пилату при помощи пулеметов мигом объяснит, что такое правда жизни и как это нехорошо, когда обижают служителя Божьего. Наглядное доказательство тому – голова некоего Секста Лукреция Карра, насаженная на копье. Пошел за шерстью, а вернулся стриженым – так, кажется, в подобных случаях говорят русские. Кстати, помогли нашему преображению и разговоры с римскими легионерами. У этих парней очень простой и практичный взгляд на жизнь: если вас не сажают в клетку и не обращают в рабов, а пытаются превратить в полноправных сограждан, тогда берите что дают и не капризничайте.

А мы и не капризничаем. Мы лишь скорбим о наших товарищах, которые погибли только потому, что жирный придурок Муссолини сделал нас с русскими врагами, в которых надо сначала стрелять, и только потом задавать вопросы. Наших погибших, в соответствии со всеми положенными обрядами, похоронили в братской могиле, а не выбросили тела в реку, как делают с преступниками. И, как водится, падре Бонифаций прочел над могилой заупокойную молитву, попросив Господа Нашего не относиться к этим людям слишком строго, ибо они не ведали, что творили. А может, и вправду мы – те, кто выжил в тот ужасный день – не только званые, но и избранные? Италия Муссолини остается для нас в прошлом, подернутая туманом забвения. Для всех родных и близких мы все равно что умерли, и они для нас тоже теперь не более чем призрачные тени. Но зато местный народ становится нашим будущим, и многие парни уже задумываются о том, что будет, когда нас сочтут прошедшими искупление, и местные дамы получат право предлагать нам руку и сердце.

25 октября 2-го года Миссии. Четверг. Около полудня. Окрестности Большого Дома, Промзона, артиллерийская батарея№ 1.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Мало было снять пушки и пулеметы с субмарины и перевезти их на берег, требовалось еще правильно их разместить. А с этим были проблемы. Если ради максимально широкого сектора обстрела вдоль Гаронны расположить батарею перед лесом, окружающим Большой Дом, то в весеннее половодье выбранную позицию затопит водой. Объем земляных работ для возведения бастиона на насыпном основании на данный момент превышает наши скромные возможности. Единственная доступная нам рабочая сила обмундирована не по сезону и вынуждена работать посменно, так как более чем на пять сотен римских легионеров приходится только сотня комплектов одежд из оленьих шкур, пошитых из остатков от прошлой Большой Охоты. И все. А на дворе уже стоят температуры плюс пять, плюс десять, и дует порывистый ветер с дождем со стороны Атлантики – все это делает пребывание римлян вне казармы весьма неуютным. Так и «колокольчики» можно подморозить. А ведь еще и зима не началась, и даже не пошел лосось. А через месяц выпадет снег, все оледенеет, после чего земляные работы встанут до поздней весны, когда схлынет половодье. Так что затевать сейчас какой-нибудь масштабный проект не имеет смысла.

Из этих соображений мы разместили одно орудие возле Промзоны, сразу за столовой, второе – у Нового Поселка, на правом берегу ручья Дальний. В летнее время до уреза воды от позиций – метров семьсот, до судоходного фарватера – от полутора до трех километров, до дальнего берега – примерно четыре. Полная дальнобойность итальянских орудий (в девичестве морских десятисантиметровых пушек «Шкода», образца 1910 года) – двенадцать километров шестьсот метров, снаряды только фугасные; тумбовая установка из-за невозможности залить нормальный бетонный фундамент вместе с частью палубного настила при помощи кованых стальных костылей установлена на каркасе из дубовых бревен, засыпанном землей. Со стороны основного направления стрельбы установка защищена отлогим полукольцевым деревоземляным бруствером высотой метр тридцать, замаскированным плотно уложенными фрагментами дерна. В тыловой части позиции оборудованы два блиндажа: один используется как склад боеприпасов, другой – как укрытие расчета при возможном обстреле. Первой батареей командует сам старший сержант Седов, на командира второй он готовит Оливье Жонсьера.

Для наблюдения за окрестностями и корректировки огня на опушке леса возле запланированного бастиона в кроне мачтовой сосны оборудована наблюдательная вышка – на ней от рассвета до заката дежурят остроглазые девушки-волчицы, в силу юного возраста еще не годные в первую линию ополчения. Оттуда, с высоты, вниз по течению Гаронна просматривается до самого горизонта (примерно на двадцать километров), а вверх по течению – до первой излучины: Гаронна на пятнадцать километров, а Дордонь на тринадцать. При помощи полевых телефонов вкупе с проводом, также отыскавшихся на американском пароходе, наблюдательная площадка вышки имеет связь как с обеими батареями, так и с Большим Домом, так что теперь гонцу, узревшему чужаков, не придется скакать во весь опор или бежать по лесу на своих двоих, чтобы предупредить нас об опасности. В случае боевых действий наблюдательниц на вышках сменят самые молодые из французских юношей: Жермен д`Готье и Матье Лафар, которых старший сержант Седов готовит в корректировщики. Бинокли и оптический дальномер, необходимые для корректировки огня и наблюдения за окрестностями «вооруженным» глазом, конфискованы на итальянской субмарине: ее офицеры по большей части уже покойники, которым ничего не надо.

С момента появления итальянской подлодки и по нынешний день работы по оборудованию позиций шли в лихорадочном темпе. Я опасался, что заброс повторится и опять застанет нас со спущенными штанами. Но теперь у меня имеется определенная уверенность, что нам уже не придется плясать на плохо натянутом канате. Против линкора или крейсера первой половины двадцатого века наша артиллерия будет бессильна, но эсминец, подводную лодку или торпедный катер мы прикончим с гарантией. Впрочем, ни линкор, ни крейсер серьезного водоизмещения в Гаронну не пройдут по осадке, да и патрон отца Бонифация вряд ли будет повторяться. Следующие пришельцы должны быть из времен парусных фрегатов и гладкоствольных пушек.

Впрочем, когда нашу позицию увидел Петрович, он сказал, что для военных кораблей вплоть до последнего десятилетия девятнадцатого века наша позиция оборудована с избытком. Мол, заряжающиеся с дула пушки семнадцатого, восемнадцатого и первых десятилетий девятнадцатого века имеют дальнобойность ядрами от пятисот до восьмисот метров, картечью – от трехсот до пятисот. Фрегат из флота короля Людовика, находясь на фарватере, даже обстрелять нашу фортецию не сможет, ибо его ядра до нас не долетят. Бомбические пушки середины девятнадцатого века, конечно, подальнобойнее, но и у них предельная дальность стрельбы полтора километра – как раз дистанция от нашей позиции до края фарватера. Правда, бомбы у них круглые, и после падения на некоторое расстояние способны катиться по земле будто мячики, воняя тлеющими фитилями. Вкатится одна такая при недолете прямо по нашему откосу сюда, на позицию – и все, привет Шишкину.

Поэтому топить такой «поздний» фрегат времен императора Наполеона Третьего придется с первых же выстрелов, чтобы только «бум-с!» – и круги по воде, в то время как более ранние посудины желательно принуждать к капитуляции, ибо у них на борту много чем можно поживиться. Одни медные пушки чего стоят, если их пустить в переплавку. Петрович, как я понимаю, с увеличением нашего народонаселения грезит о дальних морских походах. На «Отважном» дальше Корнуолла или устья реки Адур за солью не сходишь, ибо для океанских просторов наш кораблик слишком легковесен, к тому же при его небольшой грузоподъемности овчинка дальнего похода на нем не стоит выделки. Однако не стоит забывать, что такой «трофейный» фрегат потребует команды в пару сотен опытных в парусном деле моряков и соответствующей защищенной глубоководной якорной стоянки, чтобы его по весне не унесло к чертям собачьим вместе с ледоходом. В устье Ближней такой корабль не заведешь, и на берег на полозьях не вытащишь. Стоит ли претворение в жизнь такой мечты о дальних походах тех хлопот, которые она за собой повлечет – это еще бабушка надвое сказала.

Впрочем, сегодня мы здесь собрались совсем не ради того, чтобы обсуждать возможную добычу. На батарее № 1 – контрольные стрельбы, в том числе на полную дальность с корректировкой. До того, как на нас свалятся неприятности, надо быть уверенным, что техника не подведет. За наводчика и командира орудия – сам старший сержант Седов. В качестве заряжающих и снарядных Гай Юний выделил нам своих самых сообразительных легионеров из числа тех, кого на празднике осеннего равноденствия признали полноценными согражданами. Парни горды, будто выиграли приз в лотерею. Они выучили все команды и готовы продемонстрировать свое мастерство. На телефоне сидит четырнадцатилетняя девочка-волчица Нара. Работа у нее простая – четко и ясно отрепетовать (повторить) то, что ей сообщает с наблюдательной вышки Жермен д`Готье, по гражданской профессии бригадир строителей. У нас тут так заведено. Как только звучит сигнал тревоги, каждый признанный военнообязанным снимает рабочую спецовку, напяливает на себя переделанную американскую форму и мчится занимать свое место в строю. Не расписаны по подразделениям пока лишь обращенные легионеры. Нет, если к нам явятся какие-нибудь обормоты, вооруженные только холодным оружием, тогда мы пустим в дело четыре имеющихся манипулы, поддержав их натиск ружейным и пулеметным огнем, а в остальных случаях «мулы Мария» для нас, скорее, не подмога, а обуза.

Однако их командир Гай Юний – такая же военная косточка, как и я – пришел посмотреть на стрельбы. Также присутствуют оба итальянских офицера: старший механик лейтенант Гвидо Белло и бывший первый вахтенный офицер субмарины старший лейтенант Раймондо Дамиано, которого мы приподняли из рядовых в кандидаты. Старший механик, одним из первых изъявивший нам лояльность, по своему политическому вероисповеданию оказался сторонником социалистической партии, запрещенной в Италии наравне с коммунистами.

Впрочем, товарищ Гвидо Белло никого ни за что не агитировал, демонстраций и забастовок не устраивал, режим Муссолини не подрывал, в подпольной работе участия не принимал, в парторганизации не состоял, что и уберегло его от репрессий и тюремного заключения. Да в команде поговаривали, что он «красный», но не очень громко. Однако леди Сагари раскусила его сразу, в результате чего при посредстве Александра Шмидта Петрович вызвал итальянского лейтенанта на откровенный разговор – и результатом стало его обращение в нашу «веру». Тут таких позывов стесняться не надо: мы все значительно «краснее» его.

Что касается старшего лейтенанта Раймондо Дамиано, то с ним все гораздо банальнее – он оказался фанатичным монархистом, сторонником Савойского дома. Ну и ладно – махнули рукой мы с Петровичем, – главное, что он не фашист. А уж монархиста мы как-нибудь переварим – в переносном смысле, разумеется. Так Раймондо Дамиано обрел промежуточный статус, при этом мы пообещали, что когда нам понадобится строевой флотский офицер, то как только, так сразу. Кстати, его сильно уязвило известие о том, что сразу после войны монархия в Италии пала. Некоторые его коллеги при таком известии стрелялись, но ему было не из чего, а разбивать себе голову о стену он не стал – это больно, долго и не гарантирует успеха.

Итак, все в сборе, можно начинать. Впрочем, когда бахнет в первый раз, сюда сбежится половина племени Огня, и отсутствие сигнала тревоги этому не помешает. Рядовой Квинт Акций, потянув за ручку, с натугой открывает клин-затвор, куда Тиберий Салоний сует блестящий от смазки длиннющий унитар, после чего затвор сыто чавкает, закрываясь. Орудие к выстрелу готово. Старший сержант Седов по очереди крутит ручки вертикальной и горизонтальной наводки, выставляя нужный угол возвышения и разворот орудия (что требует немалой беготни[193]), потом тянет за ручку спуска. Грохочет выстрел – и снаряд по максимально высокой траектории уходит куда-то за болотистый лесок, которым порос левый берег, а из открывшегося затвора на землю со звоном вылетает дымящаяся гильза, заставляя непривычных легионеров втягивать головы в плечи. Через некоторое время трезвонит телефон, и Нара сообщает, что надо взять на четыре деления левее, а то мы влепили снаряд в противоположный берег. Заряжание повторяется сначала, и звучит второй выстрел. И снова поправка: теперь на одно деление вправо. Еще один выстрел. Гол! Снаряд лег прямо посреди фарватера.

По идее успех, а по сути – совсем наоборот. Если возиться столько времени в боевой обстановке, то ничего хорошего из этого не получится. Напугать нехороших людей так можно, а добиться попадания в корабль – вряд ли. Тут на каждое орудие нужны два наводчика, которые будут не задумываясь отрабатывать команды корректировщика или (если огонь ведется прямой наводкой) командира. Седов придерживается того же мнения.

– Пушку мы испытали, товарищ командир, – сказал он, – но на этом хорошие новости заканчиваются. Нужен нормальный расчет, а не тот эрзац, что имеется. В первую очередь необходимо подобрать грамотных наводчиков и учить их самым настоящим образом, при этом ни в коем случае не разбрасываясь снарядами. Единственный плюс – это то, что штурвалы наводки крутятся довольно легко, хотя я не назвал бы эту пушку особо верткой.

– Парней из французского клана, товарищ старший сержант, в наводчики тебе не дам, – сказал я. – Их мало, и все они нужны с пулеметами в первой линии. Девки-волчицы достаточно сильны и способны повторять русские слова как попугаи, но с пониманием смысла технических терминов у них пока туговато. Можно было бы взять кого-то из бывших римских легионеров, но с грамотностью у них дела обстоят немногим лучше, чем у волчиц, а с упрямством – гораздо хуже. Их не учить, а переучивать надо.

– Эх, была не была, товарищ командир! – сказал старший сержант Седов. – Давайте попробуем с волчицами. Неграмотных узбеков из кишлаков наводчиками делали, а с этими будет легче – главное, что у них есть желание научиться делать все самым правильным способом… В любом случае, с нашим ограниченным запасом снарядов стрельбу по ненаблюдаемой цели, пусть даже с корректировкой, я считаю чистым баловством. Прямой наводкой будет гораздо удобнее.

– Ну что же, товарищ старший сержант, вполне адекватный выбор, – сказал я. – Ты сам отберешь кандидатуры или мне назначить по своему усмотрению?

– Сам, – ответил Седов, – есть кое-кто на примете…

Ага, понятно, почему старший сержант не стал торопиться с женитьбой. У нас, в принципе, приветствуется, когда невест подбирают среди бойцыц собственного подразделения. Я сам так сделал, причем не раз, и поэтому не вижу в этом желании старшего сержанта ничего плохого. Но Гая Юния, который уже достаточно понимает русскую речь, такой оборот дел задевает за живое. Он-то о своих легионерах гораздо лучшего мнения.

– Мои парни быть ничуть не хуже, – сказал он. – Сила у них в руки есть, и команды они выполнять правильно.

– Сила тут нужна только заряжающим и замковым, – ответил я. – Наводчикам нужно умение и понимание. А твоих парней не учить, а переучивать надо, и уйдет на это гораздо больше времени. Одни только арабские цифры чего стоят. Ты уж извини, но по уму и обучаемости местным среди людей любого цивилизованного времени нет равных. Твои парни нужны нам в первой линии, если вдруг придется в плотном строю резаться глаза в глаза с озверевшими отморозками, у которых в руках такое же холодное оружие. Ну не девок же, в самом деле, ставить в первый ряд. Как сказал один наш философ, «каждый бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте».

– О да, – криво улыбнувшись, ответил Гай Юний, – об этом я и не подумать. Враг может быть любой, и не всегда ты мочь расстрелять их из пулемет.

– Пулеметы в любом случае будут на твоей стороне, – ответил я. – Это я тебе гарантирую. Но не всегда они смогут довести дело до конца, и, кроме того, не каждого врага стоит брать в плен. Великий Дух в качестве испытания может забросить к нам таких мерзавцев, что их придется истребить до последнего человека, чтобы не было их тут вообще. А это уже работа для твоих парней. Их еще нужно довооружить и обучить, потому что в некоторых случаях ваших пилумов и гладиев может оказаться недостаточно. Высокое средневековье – это тебе не дикие галлы, дисциплины и выдержки у тамошних солдат может оказаться не меньше, чем у твоих парней, а оружие лучше. Понимаешь меня?

– Понимаю, амиго, – ответил повеселевший Гай Юний, – и больше не иметь возражать. Ведь ты смотреть сверху с высоты свой век, а я видеть только опыт Рим, который ты называть древний.

Пока мы тут так мило беседовали со старшим сержантом Седовым и старшим центурионом, Александр переводил итальянским офицерам наши слова на немецкий – точнее, пересказывал суть беседы своими словами. Как оказалось, у итальянцев по этому поводу имелось свое мнение.

– А почему бы вам, господин Орлов, в качестве наводчиков не использовать итальянских моряков? – перевел мне Александр слова Раймондо Дамиано.

– Переведи ему, – ответил я, – что итальянцам мы пока доверяем гораздо меньше, чем римлянам и тем более волчицам. К тому же они пока совершенно не владеют русским языком, так что это получится не расчет, а вавилонское столпотворение.

Раймондо Дамиано ответил, и Александр перевел его слова:

– Он говорит, отец Бонифаций убедил их, что здесь в одном из нас воплотился Божий Сын, который сделает для этого мира то, что в нашей истории сделал Иисус Христос. Мол, если есть Божий Замысел, то должен быть и тот, кто приведет его в исполнение. Все итальянцы, и даже такой социалист, как лейтенант Белло, являются добрыми христианами и никогда не пойдут против Божьей Воли. Они верят, и верят истово. Если Господь решил сделать вас – то есть нас, русских – основателями новой цивилизации, то, значит, так тому и быть.

Если для Гая Юния эти слова были чисто абракадаброй (ибо в Великого Духа он уверовал, но в тонкости догмата о Троице его никто не посвящал), то мы со старшим сержантом Седовым переглянулись с обалдевшим видом. Мне отче Бонифаций ничего такого пока не говорил, а старшему сержанту тем более. Человек он советский, не особенно религиозный, и считает нашу версию религии Великого Духа не более чем марксизмом с сакральным обоснованием. Правда, и наличие в одной конкретной точке далекого прошлого стольких разновременных выходцев невольно наводит на мысль, что все это неспроста. Если к нам на голову один за другим валятся пришельцы из других времен, то это может привести в чувство любого маловера. Сам я принял теорию с божественным вмешательством в нашу жизнь как рабочую гипотезу, и буду следовать ей до тех пор, пока эта самая жизнь не докажет обратного. По-другому нельзя, поскольку именно я отвечаю за безопасность нашего только формирующегося народа.

– И кто же, по мнению господ итальянских офицеров, является тем самым человеком, который должен заменить в этом мире самого Христа? – спросил я, после некоторой паузы. – Интересный, знаете ли, вопрос… Вот живешь рядом с человеком, дышишь с ним одним воздухом, ешь за одним столом и вдруг – бац, он оказывается Божьим Сыном, Пророком и Мессией.

– Господин Гвидо Белло раньше думал, что это сам отец Бонифаций, – ответил Александр, – но теперь усомнился в этом предположении. Быть может, Воплощение Сына еще придет в этот мир, или Он – один из тех детей, что родился от вас тут, и пока еще младенец.

– А мы тогда кто получаемся – апостолы, что ли? – со скепсисом спросил старший сержант.

– Вы зря смеетесь, Иван Федорович, – покачал головой Александр, – апостолами, по мнению отца Бонифация, являются все, кто присягнул вашей идее построения тут нового человечества. Вы знаете, что раньше я относился к социалистической идее весьма скептически, но теперь думаю, что если бы господин Ленин был хоть немного похож на Сергея Петровича, то на Руси можно было бы избежать множества разных неустройств. Кстати, самого господина Грубина отец Бонифаций считает Предтечей, кем-то вроде Иоанна Крестителя – ведь он первым крестил в этом мире грешников, и даже привел их к исправлению.

– Да, – сказал я, – Петрович у нас голова. Но это не отменяет того, что своими предположениями отче прежде должен был поделиться с нами на Совете. Хорошо хоть это всплыло сейчас, а не тогда, когда решать что-то было бы поздно. Нам еще тут только религиозных фанатиков не хватало, которые начнут резать друг друга и всех встречных и поперечных по какому-нибудь религиозному вопросу. Поэтому со всем этим надо как следует разобраться, и только потом принимать решение…

В этот момент позади нас, на дороге от Промзоны к Большому Дому, раздался топот копыт, и вскоре верхом на разгоряченном Роберте к нашей компании подскакал Виктор де Легран.

– Там, в лесу, со стороны, где в наше время быть Бордо, наши дозоры встретить два десяток неместный человек, – взволнованно сообщил он, соскакивая с седла, – и все они одетый в военную форму и говорить по-русски. Оружия у них нет, поэтому я приказать вести их в Большой Дом, а сам поскакать вперед, чтобы предупредить. Гуг сейчас делать поиск, не идет ли за этот человек погоня или главный сила.

Первая моя мысль была о власовцах, которые пробирались в Бордо, чтобы сесть на пароход и уплыть в Аргентину. Или они шли к испанской границе, думая, что Франко их не выдаст? Ничего, встретим и поговорим… Если это и в самом деле окажутся власовцы – то торчать их головам на кольях на берегу Гаронны, несмотря ни на какие оправдания. Другого правосудия для изменников Родины у нас нет.

Тот же день и час, Окрестности бывшего римского лагеря «Новая Бурдигала».

Беглец с Первой Мировой войны, бывший взводный командир русского Экспедиционного корпуса во Франции, подпрапорщик Иннокентий Михеев (26 лет, 1893 года рождения).

Когда в русском экспедиционном корпусе, выведенном с фронта в лагерь Ла-Куртин под Лиможем, случились беспорядки, я не поддержал мятежников. Мне казалось полным безумием устраивать беспорядки, когда конец войны был уже предрешен. К тому же новое революционное (Временное) правительство России подтвердило свою верность союзническому долгу. Такого же мнения придерживалась почти половина наших нижних чинов и большая часть офицерского корпуса, но при этом желанием воевать за Францию никто особо не горел. Французское командование относилось к русским войскам как к пушечному мясу, которое можно бросать на самые опасные участки фронта и тратить без всякой жалости.

Но то, на что пошли мятежники, изгнавшие офицеров и провозгласившие Совет, было уже слишком. Я понимал, что рано или поздно беспорядки подавят силой, а все их участники понесут наказание в соответствии с законами военного времени. К тому же у стоявших во главе Совета не было конкретного плана относительно того, каким путем можно добиться нашей переправки в Россию. Ну прямо как малые дети – хочу в Россию, и все. Ведь даже если французское правительство захочет это сделать, переправлять русские войска на Родину придется кружным путем или же пароходами через Суэцкий канал, вокруг всей Азии на Владивосток, либо же по северным морям на Мурман и Архангельск.

Поэтому, когда русский военный агент во Франции генерал Занкевич, который вел переговоры с мятежниками, предложил всем желающим покинуть Ла-Куртин, я увел своих солдат в лагерь войск, верных Временному правительству, что находился в деревне Феллетин, в двадцати пяти верстах от места нашего прежнего расквартирования. Всего нас там собралось около шести тысяч человек, и оттуда нас поездами переправили в лагерь, расположенный в местечке Курно к югу от Бордо. Там рядовых нижних чинов, унтеров и офицеров подвергли своеобразной сортировке. Вызвавшихся участвовать в вооруженном подавлении мятежа (а таких набралось не больше трети от общего количества) вернули обратно, а остальных разоружили, не зная, что с нами делать дальше. Я остался среди тех, кто не пожелал стрелять в своих соотечественников, будь они хоть три раза мятежники.

Тем временем дела шли своим чередом. К концу сентября, как мы слышали, мятеж был подавлен самым жестоким образом, с артиллерийской пальбой и взаимным смертоубийством, а среди нижних чинов, что находились в лагере Курно, нарастало брожение. Мы знали, что русская армия там, у нас дома, разваливается, что мужики бегут с фронта, чтобы поделить помещичью землицу, что положение Керенского, знаменитого только своими длинными трескучими речами, весьма неустойчиво. А также нам было известно о провалившемся мятеже генерала Корнилова, и о том, что большевики набирают влияние. Это неудивительно: если много говорить, как Керенский, но ничего не делать, то по-другому быть и не может.

Между тем французское правительство тоже ломало голову, что делать с несколькими тысячами разоруженных русских солдат, которые не виноваты в мятеже, но то же время ни в какую не желают возвращаться на фронт. Франция в связи с войной, забравшей большое количество мужчин, испытывала резкий недостаток рабочих рук. Сначала наших солдатиков хотели определить на военные заводы Бордо, но они у нас крестьяне, и вся их компетенция – таскать круглое и катать квадратное. Ну и разным деревенским мастерством владеют почти все: лес рубить, избу поставить, плотничать там, или по хозяйству заниматься, а обученных работать на станках среди них нет, да и по-французски никто из них не разумеет.

Тогда из русских солдат составили рабочие команды, чтобы помогать местным крестьянам на уборке винограда: их-то молодых мужчин тоже по большей части прибрала война, а кто вернулся по ранению – или без ноги, или без руки. А иногда нас посылали, в порт Бордо, помогать на разгрузке приходящих из Америки пароходов. Большая часть докеров оказалась там же где и французские мужики, то есть на войне. Старшим в нашей команде сделали подпоручика Котова, происходящего из железнодорожных техников. Человек он незлой, к солдатам относится с пониманием и настроен весьма демократически, и к тому же мало-мало владеет той самой французской мовой. И как раз у него была с собой бумага, в которой было написано, кто мы и откуда, а также где нам предписывается работать. Утром, еще затемно, мы уходили на работы, а вечером, тоже уже в темноте, возвращались обратно. Работа нетяжелая, но все равно большого счастья работа на французских мироедов (а именно они были владельцами виноградников и давилен) или буржуа нашему мужику большого удовольствия не доставляла, и ворчание по этому поводу все время нарастало.

И вот однажды утром, имея местом назначения работы в порту Бордо, проходя знакомым лесочком, через который мы обычно срезали угол, мы банально заблудились. Подпоручик Котов светил своим электрическим фонарем, а мы за ним все шли и шли в темноте, чертыхаясь и спотыкаясь, при этом лес все никак не кончался, хотя мы давно уже должны были выйти на дорогу. И когда забрезжил рассвет, мы вдруг обнаружили, что находимся не в маленьком и причесанном французском лесочке, а посреди дикой, совершенно сибирской тайги, и тропа, по которой мы шли, оказалась не людской, а звериной. К тому же было холодно – значительно холодней, чем было тогда, когда мы выходили из казарм, будто тут стояла не французская, а русская осень.

– Не иначе леший завел… – с удивлением оглядываясь по сторонам, сказал Афанасий Чижов. – Вот ведь нечистая сила!

– Дурак ты, Афоня, – откликнулся старший унтер Гаврила Пирогов, – откуда лешие в этой Хранции?

Гаврила (или Гавриил Никодимович, как он любит себя называть) – самый старший из нас по возрасту, а потому считает себя непререкаемым авторитетов во всем, что не относится к компетенции подпоручика Котова. Меня он называет скубентом, не знающим настоящей жизни, и поэтому просто обожает поучать антиллигента разным житейским мудростям, на поверку звучащим до предела банально.

Однако сейчас поток его красноречия прервал подпоручик Котов.

– Значит, так, братцы, – сказал он, доставая из кармана шинели компас, – современная наука имеет по поводу леших совершенно определенное мнение. Плутает человек в лесу лишь оттого, что длина ног у каждого немного разная, и поэтому в отсутствие ориентиров путник в лесу сбивается с пути и начинает ходить кругами. Но я-то вел вас по тропе, светя на нее фонарем, и с пути сбиться не мог. К тому же вы знаете тот лесок: заплутать в нем совершенно невозможно, даже пьяному. Обязательно через пару сотен шагов выйдешь или на дорогу, или в деревню. Тут вам не Муромские леса, где можно идти неделю, и все равно никуда не прийти. А сейчас тихо всем! – Он поднял руку и замер.

– А почему тихо, Евгений Николаевич? – полушепотом спросил я.

– А потому что, господин подпрапорщик, – ответил тот, – что если поблизости есть людское жилье, пусть даже одиночный хутор, то там непременно должны брехать собачки и кукарекать петухи. Утро же… А если мы услышим паровозный гудок – так это вообще замечательно – значит, поблизости имеется настоящая цивилизация.

Мы все тоже замерли и прислушались, но, за исключением звуков дикого леса, не услышали ничего. Ни петушиных криков, ни лая собак, ни тем более паровозных гудков… Будто и в самом деле мы стояли посреди сибирской тайги, где до ближайшего жилья сотни верст. Жуть же совершенная! Шли вроде бы знакомым путем, но пришли незнамо куда. Недаром же в народе имеется поверье, что тот, кто ищет коротких путей, потом испытывает всяческие неприятности. И ведь прежде его благородие в свете последних революционных веяний считался среди солдат ненужным элементом, вроде пятого колеса в телеге, но случилось с нами это происшествие – и солдатики жмутся к подпоручику как малые дети к отцу. И даже старший унтер Пирогов потерял большую часть своего гонора. Нет, будь тут революционные элементы из рабочих – они бы непременно устроили митинг и раскричались, что вопрос, куда идти, следует решать путем надрывного крика и поднятия рук. Так бы мы тут и остались, на митинге посреди леса, ибо толпа, какой бы небольшой она ни была, не в состоянии решить ни одного, даже самого малого, вопроса. Но таковых агитаторов, по счастью, среди нас не водилось.

Тяжело вздохнув, подпоручик посмотрел на компас, а потом на часы и повел нас… вперед по тропе. Когда я тихо спросил его, почему именно вперед и почему именно по тропе, он ответил, что это направление ничуть не хуже любого другого. Кроме того, звери тоже не дураки, и их тропа приведет нас, по крайней мере, к воде. Возвращаться же назад нет смысла: при нашем продвижении вперед местность постепенно понижается – а значит, к воде, реке или озеру, мы и идем. Без воды в диких местах нельзя, потому что сыр, соленую ветчину и хлеб, что имеются у нас при себе в качестве сухого пайка, всухомятку есть будет весьма затруднительно.

Так все и вышло. Часа через два пути мы вышли к большой реке, которая под низким серым небом несла свои воды к невидимому отсюда океану. И тут мы встретили первые приметы того, что тут когда-то бывали люди: большой прямоугольник на местности, окопанный канавой и огороженный покосившимся плетнем, какие-то клетки внутри из стволов молодых деревьев. Такое впечатление, будто тут ночевал бродячий цирк, а потом снялся и уехал. При этом внутри ограды, пригоршнями и по одной, кое-где валялись стреляные гильзы – как сказал подпоручик, от американской винтовки и пистолета Кольта. Судя по подернувшей медь патине, воевали тут не так давно, месяца два-три назад.

А на берегу реки нашлись остатки шалашей – вроде тех, которые делают рыбаки, постоянно бывающие на одном и том же месте, неподалеку же от них обнаружилась недавно зарытая братская могила. Над ней вместо креста была укреплена деревянная обструганная табличка с надписью на русском языке, сделанной чем-то вроде химического карандаша: «Здесь лежат невинные члены клана Плотвички: мужчины, женщины, дети и старики, двадцать четвертого августа второго года без всякой причины зверски убиенные римскими легионерами по приказу военного трибуна Секста Лукреция Карра».

Постояли вокруг молча, сняв шапки… Подпоручик тихо заметил, что надпись на табличке сделал человек малограмотный, хотя и очевидно русский. Иностранец написал бы по-другому, и совсем не на русском языке. Правда, даже Евгений Николаевич промолчал о своих предположениях, каким образом стреляные гильзы и русский язык надписи могут сочетаться со словами о римских легионерах и убиенных людях из клана Плотвички. Жутко было так, что волосы на голове дыбом вставали.

Потом мы отошли чуть в сторону от того страшного места и на берегу ручейка, впадающего в большую реку, устроили привал, разожгли костерок и вскипятили на огне в котелке воду, в которую подпоручик высыпал щепотку заварки. Ели и пили молча, ибо высказывать предположения было страшно. Один только подпоручик, осмотревшись по сторонам, сказал, что если бы не пустынная местность, то именно тут должен был стоять древний город Бордо. Вон она, излучина реки, именуемая Гаванью Луны, а вон поросший лесом холм, с которого начинался город. Но сейчас тут ничего нет, только где-то неподалеку живут странные люди, которые пишут по-русски с ошибками и стреляют из американских винтовок в римских легионеров. Ибо та загородка вроде плетня – это не стоянка бродячего цирка, и не загон для скота, а временный оборонительный лагерь – примерно такой римские легионы ставили в любом месте враждебных земель, где останавливались на привал. Вопрос только в том, искать этих людей как соотечественников или бежать от них как от огня. Впрочем, если бежать, то долго мы не протянем, ибо на всю команду у нас есть только два маленьких ножичка, коробка спичек, огниво с кресалом и револьвер с шестью патронами у господина подпоручика. В дикой местности с таким «набором Робинзона» остаток жизни будет недолгим и очень неприятным.

Когда подпоручик высказал нам свои соображения, поднялся галдеж, как на митинге у господ революционеров, но длился он недолго, потому что внезапно недолгая вольная жизнь для нас кончилась. Совершенно неожиданно нашу компанию окружили вооруженные люди весьма угрожающего вида. При этом подошли они так тихо, что никто из нас ничего не подозревал до последнего момента, и только когда прозвучал окрик: «Стоять! Руки вверх!», мы обернулись и увидели хозяев этих мест. К нашему удивлению, в основном это были девки, и только двое или трое, очевидно игравшие роль командиров, оказались молодыми парнями. Что за чудеса? Все эти люди без различия пола были вооружены американскими винтовками и помповыми дробовиками и обмундированы в американскую же форму, хаотично изляпанную черными маскировочными пятнами и полосами. Поверх формы, очевидно, по холодному времени, на них были надеты меховые душегреи-безрукавки мехом внутрь, полностью покрытые таким же камуфлирующим узором. На ногах у них были чулки-мокасины, как у американских индейцев, позволяющие ступать совершенно бесшумно. Лица их также были раскрашены маскировочными полосами, глаза смотрели довольно-таки сурово, а губы были строго сжаты. Никто не улыбался и не радовался встрече. Наткнешься на таких в лесу – и не увидишь с двух шагов, а как разглядишь, так сразу и обделаешься от неожиданности…

Вот и сейчас все мы послушно вскочили на ноги и задрали вверх руки, даже подпоручик Котов не стал исключением. Несмотря на отсутствие каких-либо знаков различия на их странной форме, было очевидно, что это регулярное воинское подразделение, а не какая-то банда.

Их старший, невысокий рыжеволосый крепыш с неприятным лицом, увидев, что мы прониклись и готовы внимать, негромко, но внушительно сказал со странным акцентом:

– Вы идти с нами в Большой Дом. Там Сергей Петрович и Андрей Викторович с вами разбираться. Кто оказать сопротивление – тому смерть, кто пытаться бежать – тому тоже смерть, кто хотеть зря разговаривать – того мы больно бить. Это говорить вам я – лейтенант Гуг, старший помощник главный охотник и военный вождь.

Я посмотрел на направленные на нас со всех сторон стволы оружия, на суровые лица и плотно сжатые губы окруживших нашу компанию амазонок – и мое сердца пронзило тоскливое предчувствие, что все это теперь для меня навсегда. Не вернуться мне в родной Екатеринбург, не повидать отца с матерью, сестренок и братишек, невеста моя Екатерина свет Матвеевна, выйдет замуж не за меня, а за кого-то другого…

– Господин Гуг, – осторожно сказал я, – разрешите задать вопрос?

– Неправильный слова, – резко ответил тот, – господа у нас тут нет. У нас есть свои, который мы зовем товарищ, и чужие, который или станет свой, или будет убит. Третьего не дано. Но ты не бояться. Хороший человек всегда станет у нас свой. Весь другой вопрос ты задашь в Большой Дом, когда предстать перед наш вождь. А сейчас вы идти быстро-быстро и не разговаривать, потому что мой терпение может неожиданно закончиться…

Нас обыскали, забрали ножи и револьвер у подпоручика Котова, и только тогда разрешили опустить руки. Потом лейтенант Гуг послал вперед гонца – худощавого светловолосого парня, верхом на здоровенном жеребце совершенно тяжеловозных статей, и мы, наконец, тронулись в путь вниз по течению реки. Очевидно, именно где-то там располагался тот самый Большой Дом, в котором обитает таинственный Вождь – по всей видимости, властелин этих удивительных мест…

Надо сказать, что конвоировала нас только половина всех вооруженных девок, человек двадцать, и один молодой парень с пистолетом на поясе – он восседал за рулем полугрузового авто, в кузове которого громоздились туши двух лесных оленей и одного дикого кабана. Остальные же, вместе с тем рыжеволосым крепышом, остались на месте.

25 октября 2-го года Миссии. Четверг. Два часа пополудни. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Получив сообщение о прибытии к нам очередных потеряшек (добровольных переселенцев у нас не ожидалось в принципе), я быстро свернул свои дела на артиллерийской позиции, предварительно распорядившись, чтобы сержант Седов представил мне список кандидаток в наводчицы, учитывая возможный отсев с двойным запасом. Затем я быстрым шагом направился в сторону Большого Дома. До того, как к нам прибудут очередные «гости», на Совете старших вождей следовало заслушать персональный вопрос отца Бонифация. Но война войной, а обед по расписанию, а как раз к обеду мы и пришагали. Народу в Большом Доме с отселением французов с семьями в отдельные дома поубавилось, и он уже не столь сильно напоминает Ноев Ковчег. Но за столами все равно тесновато, ведь именно здесь живут семьи Петровича, моя, Сергея-младшего и Валеры, отец Бонифаций, доктор Блохин со своими благоверными, сержант Седов, Джонни-пулеметчик, а также дети-сироты на воспитании у мадам Фэры. Кстати, и Марина Витальевна с Антоном Игоревичем обедать ходили тоже в Большой Дом. Получалась весьма шумная и дружелюбная компания.

Когда все поели и вышли из столовой, там остались только те, с кого вся эта история полтора года назад и начиналась (разумеется, за исключением несчастной Катюхи). Ну и отец Бонифаций, разумеется.

– Итак, товарищи, – сказал я, когда все посторонние вышли, – сегодня у нас на повестке дня два вопроса. Пока второй вопрос идет к нам своими ножками, под конвоем волчиц из охотничьей команды Виктора де Ленграна, начнем с первого. Отче Бонифаций, скажите нам, пожалуйста, почему о возможном воплощении среди нас Божьего Сына и превращении кого-то из наших соплеменников в аналог Иисуса Христа мы узнаем не от вас лично, а от пленных итальянских моряков? Не имею ничего против их ускоренного обращения, но при этом настоятельно прошу впредь о подобных умозаключениях информировать в первую очередь Совет Вождей.

Сергей Петрович, Антон Игоревич, Марина Витальевна и Валера переглянулись в порядке общего обалдения, Сергей-младший же хранил спокойствие египетского сфинкса. После того как из его семьи удалили Катюху и оплакали ее, будто она и в самом деле умерла, Серега наслаждался в кругу своих жен покоем и благорастворением. Кстати, это событие весьма благотворно подействовало на поведение скандальных кельтских баб. С одной стороны, они убедились, что обещанные дома – роскошные, будто предназначенные для лордов – им и в самом деле построили до холодов, а с другой стороны, мы показали, что нарушение наших законов и постановлений мы не потерпим ни от кого, пусть даже паршивую овцу придется исторгнуть из наших собственных рядов.

– Я не понимать, почему вы так беспокоиться, – после некоторой паузы ответил отец Бонифаций, – это вопрос чисто богословский, и о том, что этот человек быть Сын Божий, мы, скорее всего, узнать только после смерть его физический тело.

– Мы должны беспокоиться потому, что такая идея без предупреждения, будучи вброшенной в массы, способна вызвать в нашем обществе жесточайший раскол, – сказал Петрович, даже без предварительной беседы со мной тоже понявший остроту ситуации. – Для наших современников, настроенных к религии достаточно скептически, и для новообращенных из язычества, вроде леди Сагари и Гая Юния, этот вопрос не имеет большого значения, но все остальные вцепятся в него как клещи в бродячую собаку.

Я добавил:

– Особенно меня пугает, что уже высказано предположение о том, что аналогом Иисуса Христа станет кто-то из наших детей, рожденных уже в этом мире. Я не хочу, чтобы в нашем обществе появились партии сторонников Антона, Виктора, Романа или Петра, которые начали бы по этому поводу разбивать головы друг другу и всем прочим, для которых этот вопрос не будет так важен. И чем старше будут мальчишки, тем страшнее будет свара.

– Андрей прав, – сказал Петрович, – вся история первых веков христианства – это неутихающие споры о сущности Христа, и не только споры. Огромные территории опустошались, кровь лилась рекой, а жители Аравии, не желающие вникать в тонкости споров о природе Христа, низвели его фигуру до уровня одного из пророков, создав свое отдельное исповедание, исторически ставшее враждебным всему христианству. И эта трещина через человечество протянулась почти на две тысячи лет. Я, например, такой судьбы своим потомкам не хочу. Так что, отче Бонифаций, вы этого дракона из пещеры выпустили, вы и загоняйте его обратно.

– Да, нам еще только тут войны католиков с гугенотами не хватало, – поддержала нас Витальевна, – особенно меня пугает то, что новоприбывшие, которые могут явиться к нам из тех времен, когда мир еще не был поражен неверием, непременно активно включатся в игру: «Угадай, кто Христос». Все, что мы делали до сего дня, может вылететь в трубу с таким оглушительным свистом, что мне даже страшно об этом подумать. Отче, неужели вы, так хорошо знающий человеческую природу, не догадались об опасности говорить об Откровении прежде самого Откровения?

– Я действительно об этом не подумать… – покаянным тоном произнес тот. – Я предполагать, что все спокойно ждать, когда Воплощенный Сын будет себя проявить. Я сказать, что все, кто есть это племя, будут Воплощенному Сыну как апостол, и что не быть среди них первый и последний, и Иуда тоже не быть. Я говорить, что мы пока не знать, кого выбрать Бог-Отец. А еще, что Божий Сын надо быть, и бесполезно казаться, и только когда Он умереть, мы будем знать, кто он быть. Я не знать, как вернуть сказанное мной Слово и сейчас раскаиваться, что не посоветоваться с вами.

– Если дракона нельзя загнать обратно, то его следует приручить, – сказал Антон-старший. – Вы, отче Бонифаций, выпустили этого зверя в мир, вы его и обуздывайте. Проповедуйте, уговаривайте, пророчьте. А ты, Сергей (Петрович), в рамках своих судейских полномочий беспощадно наказывай за любые проявления религиозных споров. Пропаганда религиозной вражды должна быть объявлена тягчайшим преступлением – не желающих оставить свои заблуждения за порогом нашего мира оформлять следует, как говорит доктор Блохин, по первой категории. Теория отката к истокам тем и хороша, что снимает все накопленные за века межконфессиональные противоречия, и те, кто не захочет расставаться со своими заблуждениями, должен быть без всякой пощады изгнан из нашего общества. Я, товарищи, не хочу умирать, зная, что в самом ближайшем будущем все полетит в тартарары и мои дети окажутся в самой гуще кровавой каши.

– Я буду стараться исправить причиненное мной зло и каяться, что проявить неверие в ваш разум, – склонив голову, произнес отец Бонифаций. – Надеюсь, Господь меня простить и наставить на истинный путь.

– А я думаю, – вдруг сказала молчавшая до того Ляля, – что все зависит от наших мальчиков и нас самих. Если мы их воспитаем такими дружными, что между ними не пролезет ни один злой язык, то и раскола в нашем обществе тоже не будет…

Все умолкли, и в этой тишине Лиза добавила:

– А если злые языки будут настойчивы, то их можно и поотрезать острыми ножницами. В последнее время у нас было много новичков, и, как подозревает мой муж, скоро их будет еще больше. Наше общество, товарищи, из плотно сжатого кулака превращается в рыхлый ком, а это плохо. Французских школьников мы утрамбовывали больше года, Виктор де Легран с самого начала был добровольцем, хлебнувшим дикой жизни и готовым на все ради того, чтобы жить с цивилизованными людьми, а думнонии, аквитаны и римляне для нас пока еще совсем чужие. Тщательнее надо. Не только с будущим поколением надо работать, но и с нынешним тоже.

– Не знаю, как с аквитанами – кроме товарища Сагари, все они на поверхности как-то не выделяются, – сказал Антон Игоревич, – но с некоторыми из думнониев контакт уже довольно неплохой. Я имею в виду кузнеца Онгхуса и его сына Одхана: старший из них вдовец, а младший и вовсе еще не был женат, так что у них нет никого, кто бы мог закапывать им яд в уши. Я бы считал полезным отдать за них табуированных вдов из клана Лани, а также полуафриканок. Соответствующие взаимные симпатии уже имеются, необходимо только досрочно снять табу. Оба этих товарища готовы взять в свою семью женщин с маленькими детишками и воспитывать их как родных. С Альбином-гончаром значительно хуже, ведь ему постоянно сосет мозг его благоверная, которая кажется мне несколько облегченной версией Катюхи. И даже если вы обжените его на местных, эта особа будет только себя считать настоящей женой, а всех прочих – грязными подстилками.

– Значит, необходимо усилить работу женсовета… – вздохнула Марина Витальевна. – Так усилить, чтобы от воинствующих упрямиц только брызги полетели.

– Я тоже делать им внушение, – сказал отец Бонифаций, – хорошо делать. И говорить леди Гвендаллион, чтобы она тоже их чистить, как у вас говорят, с песочком.

– Ну вот и договорились, – бодро сказал Петрович. – Превратить сделанное в несделанное не может даже патрон отца Бонифация, остается только пытаться предотвратить негативные последствия. Быть может, оно и к лучшему, а то мы, поглощенные текущими делами, еще долго не обращали бы внимания на то, что наше общество превращается в нечто бесформенное. Я не имею в виду римлян – эти парни в легионе привыкли к дисциплине и легко могут быть подвергнуты переструктурированию… а вот с думнониями, аквитанами и итальянцами гораздо хуже. И, кстати, Андрей, скажи, что это за второй вопрос, который идет к нам своими ножками? Неужели очередные попаданцы-пропаданцы, и что в них такого особенного, что вопрос с ними необходимо решать в совете вождей?

– Сегодня рано утром в сторону бывшего римского лагеря ушли охотничьи партии Гуга и Виктора де Леграна, – сказал я. – Дичь в окрестностях нашего поселения изрядно повыбита, а народ желает есть по немалой порции мяса каждый день. И они там взяли не только пару оленей и кабана, но и группу странных типов без оружия, но в военной форме, которые при этом разговаривали на русском языке. Сцапали их в самый интересный момент, когда те, рассевшись в кружок вокруг костерка, будто на пикнике, самозабвенно обсуждали вопрос о том, как им жить дальше. Вот, конфисковано у одного из них… – Я выложил на стол изрядно потертый револьвер. – Думаю, что это власовцы, которые бежали от маки, чтобы то ли пробраться в Испанию, то ли сесть на пароход и уплыть в Аргентину.

– Думаю, что тут ты крупно ошибся, – сказал Петрович, – власовцы были обмундированы не в русскую, а в немецкую форму, а ее наши лейтенанты уже видели. Так бы тебе Виктор и доложил: «люди в немецкой форме, говорящие по-русски». Кроме того, бросившись в бега, они постарались бы переодеться в гражданку, а тут по факту люди в форме и частично при оружии. Пожалуй, и вправду стоит подождать, пока твои потеряшки дойдут до Большого Дома, посмотреть на них без всякого предубеждения, и только потом решать их судьбу. И даже если это белогвардейцы с Гражданской войны, то не стоит быть к ним слишком суровыми. В крайнем случае отделять агнцев от козлищ нам поможет леди Сагари.

– Ты, как всегда, прав, Петрович, – сказал я, – да будет так.

Два часа спустя. Большой Дом.

Беглец с Первой Мировой войны, подпрапорщик Иннокентий Михеев (26 лет).

Шли мы часов шесть, не останавливаясь, а потому изрядно устали. В конце пути мы уже едва волочили ноги. При этом наши суровые конвоирши, как какие-нибудь революционеры, совершенно одинаково относились и к рядовым нижним чинам, и к унтерам, никаких поблажек не делалось даже господину подпоручику Котову. А сами-то – свежие, бодрые, идут и переговариваются между собой, частью на русском, частью еще на каком-то мне не известном языке. И мнилось мне, что нас ведут на расстрел… Уж очень мне не понравилось слово «товарищ». «Товарищи» должны на каторге быть, а не на воле с оружием бегать. Посмотрит их главный революционер на нас и скажет: «А это что за царские сатрапы тут шатаются? Поставьте-ка их всех, товарищи, к стенке»… И расстреляют нас ни за понюшку табака где-нибудь за амбаром.

Но все когда-нибудь кончается; подошел к концу и наш, как я себе навоображал, путь на Голгофу. Обогнув очередную опушку леса, мы увидели обширное открытое пространство, с протекающим нешироким ручьем. На ближнем берегу, в дальнем конце этой поляны, взору открывалось длинное двухэтажное здание под тесовой крышей – на первый взгляд, казарма. А перед ним… это что такое?! Не может быть… Мне захотелось протереть глаза: на строевых учениях в коробке манипулы вышагивали самые настоящие древнеримские легионеры с полуцилиндрическими щитами! Другие такие же на тренировочном поле по соседству тыкали деревянными мечами в плотно скрученные тюки сена и метали в мишени учебные дротики. Все точно так, как на картинках в гимназическом учебнике по древней истории. Интересно, это те самые легионеры, которые убили мужчин и женщин клана Плотвы, или все-таки другие?

А за ручьем, через который протянулся ладный такой мосток, начиналось уже само поселение. Ряд оштукатуренных желтоватой известковой штукатуркой двухэтажных домов, тоже под тесовыми крышами – таких больших, что могли бы принадлежать самым зажиточным деревенским богатеям. Наши мужички рты-то и разинули… Видно – богато живут люди, на широкую ногу, и такой дом не один не два, а целых шестнадцать. Восемь с одной стороны мостка (Французская улица) и восемь с другой (Кельтская улица). Однако вру: над домом справа от мостка возвышается высокий деревянный крест – ага, значит, это церковь или что-то вроде того. Видно, что дома, как и казарма, поставлены недавно: вокруг них заметны остатки строительного беспорядка и не до конца убранный мусор.

Завидев наше приближение, от казармы отъехала тележка, запряженная двумя серыми ослами, сопровождало ее с десяток легионеров. Авто остановилось, ожидая их приближения, встали и мы. Когда тележка подъехала, старший команды за руку поздоровался с пареньком-шофером, и, пока нижние чины переваливали тушу кабана на тележку, перебросился с ним парой слов на плохом русском языке – примерно на таком говорят недавно приехавшие в Россию иностранцы. Как я понял, речь шла о нас – кто, мол, такие и откуда. Наш сопровождающий ответил, что его дело – доставить этих людей к Большому Дому, а там, мол, вожди разберутся. Интересно, какой из этих домов называется Большим, ведь они все одинаковые? И как выглядят вожди? Получается, что их тут даже несколько? Мое воображение упорно рисовало мне суровых мужчин зрелого возраста с уборами из перьев на голове. Но разум подсказывал, что к индейцам все эти странные жители не менее странных мест не имеют никакого отношения. И оттого растерянность и тревога во мне усиливались. Это какой-то мир абсурда! Словно все эпохи смешались здесь самым причудливым образом… Все происходящее с нами напоминало красочный бред. Но пришлось отмести идею, что все это мне привиделось (хотя и имелся такой соблазн). Здравый смысл – это главное, что мне сейчас необходимо. Кроме того, несмотря на наше весьма аховое положение, меня распирал жгучий интерес ко всему увиденному и желание наконец получить ответы на все свои вопросы, жужжащие у меня в голове роем растревоженных ос.

Мы перешли через мосток (тот даже не колыхнулся под весом авто), а затем, не сворачивая ни направо, ни налево, по просеке углубились в сосновый лес, при этом дорога ощутимо поднималась в гору. И вот мы увидали тот самый Большой Дом… Это было двухэтажное строение под железной крышей, крашеной кирпичным суриком. Узкие, но высокие окна-бойницы придавали дому вид средневекового замка, а ухоженный двор с дорожками, цветочными клумбами, конюшней, коровником, гаражом для авто и замеченным мной на заднем плане парником говорили о том, что, в отличие от только что виденного нами поселка, это место достаточно обжитое.

Авто поехало дальше по дороге, а нам конвоирши приказали остановиться.

При нашем приближении на крыльцо вышли люди, в которых я безошибочно узнал вождей… Разумеется, никаких перьев на них не было. Не было и роскошных одеяний, свидетельствующих о высоком статусе. Но при этом эти люди имели вид большого начальства. За их спинами толпились их помощники или, как бы это сказать, «приближенные лица».

Первым мне в глаза бросился суровый моложавый мужчина средних лет, обмундированный в местную военную форму, по-офицерски перетянутую ремнями портупеи. Картину дополняли пистолет в кобуре и большой кривой нож (или даже небольшой меч). Судя по виду, это наверняка генерал или как минимум полковник. Такой, не задумываясь, прикажет расстрелять по первому же подозрению в трусости или измене…

Рядом с «генералом» – улыбчивый круглолицый человек в очках, одетый в подобие охотничьего костюма. Он кажется добрее «генерала», но это может быть обманом, а сейчас этот человек смотрит на нас с напускной строгостью. Наитие мне подсказывает, что, скорее всего, что это именно он здесь князь и верховный вождь, а «генерал» – его правая рука. Безусловно, эти двое здесь главные, а все остальные «вожди» – не больше чем их помощники.

По другую руку от «князя» стоит одетый похожим образом плотный рыжебородый дед, смахивающий на гриб-боровик. Весь его вид говорит о том, что мы ему неинтересны, и он присутствует тут только потому, что это положено по должности. Похоже, он проходит тут по интендантскому ведомству, и скорее привык иметь дело с вещами, а не с людьми: с ними проще – они лежат там, где их положили и не высказывают своего мнения. Рядом и чуть позади «интенданта», между ним и «князем» – вот те на! – дама. Ну да, именно дама, по-другому и не скажешь. Она одета так же, как и мужчины, и, хоть и немолода, все еще хороша собой. Она тут не главная, но ее слово имеет вес, иначе ее бы здесь не было. Пожалуй, в том случае, если дело пойдет совсем плохо, именно ее следует просить о замене расстрела каторжными работами…

Рядом с «дамой» во втором ряду стоят две молодые барышни, также одетые по-мужски. Одна из них имеет выраженную восточную наружность, а у другой чисто европейский облик. По другую руку от дамы еще одна особа, своим нарядом, похожим на народное платье испанских крестьянок, радикально отличающаяся от остальных. Но это не служанка-простолюдинка – об этом говорит спокойное и уверенное выражение ее лица. Там, во втором ряду, за спинами вождей, она – равная из равных, и признает над собой только власть «князя» и «генерала».

Еще трое молодых людей стоят на земле рядом с крыльцом. Двое из них обмундированы так же, как «генерал», причем один из них нам уже знаком. Этот тот самый юноша, который ускакал к вождям с вестью на могучем жеребце. Несмотря на свою молодость, это явно младшие офицеры, адъютанты при «генерале». Третий молодой человек одет как большинство «вождей» и, подобно «интенданту», тяготится своим присутствием в этом месте: наверное, судьбы других бедолаг, также занесенных в эти края, решали без его присутствия. С чего это нам такая честь, что ради нашего появления собран полный синедрион?

Но более всех из общей массы выделяется святой отец. По его виду – простой домотканой рясе коричневого цвета и большому деревянному кресту – невозможно понять, православной он веры или католической, и вообще трудно сказать, священник это или монах. Однако он тоже входит в окружение князя – стало быть, каждое распоряжение «верховного вождя» освящено согласием местной церкви. Он смотрит на нас понимающим и всепрощающим взглядом, но я чувствую, что если что-то пойдет не так, этот служитель Божий будет суров как Торквемада. В воздухе носится ощущение, что наше положение крайне неустойчиво. К нам могут сразу отнестись как к «своим», а могут одним движением пальца обречь на ужасную смерть. Об этом говорят как лица присутствующих вождей, так и лица наших конвоирш (которые, отойдя чуть поодаль, держат свои винтовки и дробовики стволами к земле, но в общем направленными в нашу сторону).

При этом мне очевидно, что если для сопровождавших нас девиц русские погоны – это китайская грамота, и поэтому они не отличают нижнего чина от подпоручика, то «генерал» и «князь» сразу опознали в господине Котове офицера, и теперь смотрят на него внимательными взглядами. Мол, господин подпоручик, почему не делаете того, что положено, и какой вы после этого офицер? Почему-то мне показалось, что от дальнейшего поведения господина Котова зависит, как нас тут примут: как своих, которых задержали по недоразумению, или как пленных врагов. Во втором случае жизнь наша осложнится многократно.

Очевидно, это же понял и Евгений Николаевич. Он скомандовал: «Команда, равняйсь, смирно!». И наши солдатики, за последнее время изрядно подзабывшие, что такое дисциплина, непроизвольно вспомнили воинскую науку и изобразили какое-то подобие нормального одношереножного строя. Да и я сам подравнялся и по-молодецки выкатил вперед грудь. Тут, где любое распоряжение начальство исполняется с полуслова и даже полувзгляда, по-иному нельзя. Нагляделся я на наших пленительниц: вроде бы премиленькие девицы, и показного чинопочитания за ними не наблюдалось, перед своими командирами в струнку не вытягиваются и глазами начальство не едят – и в то же время любое распоряжение выполняют буквально мгновенно и в точности.

Дождавшись, когда солдатики выровняются, подпоручик Котов сделал шаг вперед и, как положено, отрапортовал:

– Господа начальники, рабочая команда, составленная из унтер-офицеров и рядовых нижних чинов 5-го особого пехотного полка русского экспедиционного корпуса во Франции, построена. Старший команды подпоручик Котов, Евгений Николаевич.

При этих словах «генерал» и «князь», переглянувшись, кивнули. Остальные же остались беспристрастны, будто эти сведения им ничего не говорили.

– Вольно, господин подпоручик, – на чистом русском языке ответил на рапорт «генерал» и добавил: – А теперь доложите год, месяц и день, в который вы отбыли из своего мира в наш и сколько времени вы тут уже находитесь?

– В «ваш мир», господа? – непонимающе вопросил подпоручик, растерявшись.

– Да, в наш, в другой мир, – совершенно будничным тоном подтвердил «генерал». И таким же тоном, словно речь шла о чем-то обыденном, добавил: – Сейчас вы находитесь примерно за тридцать восемь тысяч лет до нашей эры. Время от времени патрон отца Бонифация, – кивок в сторону то ли священника, то ли монаха, – подбрасывает нам сюрпризы иногда приятные, а иногда не очень. Сразу скажу, что выхода из этого мира нет, только вход, так что вы здесь навсегда. – Он обвел нас испытующим взглядом – очевидно, наслаждаясь при этом нашими ошарашенными физиономиями; впрочем, на его лице никаких эмоций не отразилось. Затем добавил: – ну так, господин подпоручик, каков будет ваш ответ?

Тут солдатики встревоженно загомонили, и только вскинутые в нашу сторону стволы оружия восстановили подобие тишины и порядка.

Подпоручик откашлялся и, и переборов смятение от столь ошеломляющих новостей, начал отвечать:

– Наша команда вышла на работы из казарм в селении Курно, расположенном к югу от Бордо, ранним утром двадцать пятого сентября тысяча девятьсот семнадцатого года по юлианскому календарю, или восьмого октября по григорианскому. Об этом у меня имеется соответствующая бумага, составленная на французском языке, на случай если нас остановит полиция или военный патруль. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул «генералу».

– Викто́р, прочти, – сказал тот.

И тогда тот самый худощавый паренек, что ускакал извещать вождей о нашем прибытии, взял из рук подпоручика документ, бегло пробежал его глазами (как это может сделать только грамотный человек) и с сильным французским акцентом сказал:

– Все верно, Андрей Викторович, этот человек действительно сказать правду. Его команда отрядить на работы восьмой октября тысяча девятьсот семнадцатый год, идти разгрузка корабль в порт Бордо.

«Генерал», которого, как мы уже знали, звали Андрей Викторович (кстати, это имя упоминал и лейтенант Гуг) хмыкнул и сказал:

– Ну хорошо, господин подпоручик, а теперь вкратце поведайте свою историю…

– С целью срезать путь мы еще затемно пошли по тропе через небольшой лес и заблудились, – стал тот рассказывать. – Вошли в лес там, а вышли уже здесь… – Он развел руками и тяжко вздохнул. – Ну и потом нас почти сразу задержали ваши люди и отконвоировали сюда. Вот и вся история.

Андрей Викторович снова переглянулся с «князем» (который мог оказаться только Сергеем Петровичем).

– Знакомая картина, – сказал он, – причем подобное случалось не один раз. Очень многие пришли к нам по тропам, которые начались там, и закончились уже здесь. Правда, вы не бежали опрометью, спасаясь от опасности, но, видимо, это совсем необязательное условие.

– У римских легионеров тоже была своя тропа, – произнес «князь», – по которой они один за другим прошагали в строю под пологом утреннего тумана. И только мы одни четко знали, откуда идем и куда…

– Господа! – вскричал ничего не понимающий (как и все мы) подпоручик Котов, – будьте же добры, скажите, кто вы на самом деле такие и что с нами теперь будет?

– Я – Сергей Петрович Грубин, представляю тут власть гражданскую, – сказал «князь», – Рядом со мной – Андрей Викторович Орлов, который у нас тут за Верховного Главнокомандующего. Вот этот дед – Антон Игоревич Юрчевский, наш министр промышленности (за исключением обработки дерева, ибо это моя епархия). Вот это – Марина Витальевна Хромова-Юрчевская – наш министр здравоохранения и Председатель Совета Старших Жен. Мы четверо, и еще некоторые присутствующие здесь юноши и молодые женщины, являемся русскими людьми, добровольно эмигрировавшими сюда в далекое прошлое из начала двадцать первого века.

– Да как это возможно – эмигрировать в прошлое?! – вопросил поручик, вглядываясь поочередно в вождей широко раскрытыми глазами. – Да еще добровольно? Честно сказать, я ничего не понимаю. Это же не сесть на пароход и уехать в Америку, как делали многие до войны ради лучшей жизни и человеческой свободы…

– Тот, кто уезжает в Америку, – сказал Сергей Петрович, – заранее должен согласиться с тем, что он должен будет подстраиваться под чужое и чуждое ему общество, а нам показали дыру в древний, еще почти не населенный мир, в котором мы сами могли бы устанавливать свои правила и порядки. По счастью, подготовку к эмиграции не нужно было начинать с нуля, значительная часть работы была продела заблаговременно, хотя и с другой целью. Мы продали все, что у нас было, закупили припасы и оснащение, а также предложили участие в экспедиции своим друзьям и нескольким молодым людям, которые стали нашими помощниками, после чего без оглядки кинулись в это приключение. Отплыв на собственном небольшом корабле из того места, где в нашем времени расположен Питер, мы обогнули с севера Европу, что было тоже не таким простым делом, и, прибыв сюда, начали обустраиваться на новом месте.

Андрей Викторович добавил:

– И уже здесь, когда у нас уже было какое-никакое хозяйство, к нам по одному и группами стали подкидывать пропаданцев из самых различных времен, которых уже никто и ни о чем не спрашивал. И мы их принимали, пристраивая к делу, что увеличивало наши возможности. И только совсем недавно, обнаружив в лесу обломки потерпевшего времякрушение парохода, битком набитого американским оружием и патронами, мы поняли, что все это весьма неспроста. И как раз в это время к нам присоединился христианский священник из Британии седьмого века нашей эры отец Бонифаций. Человек он умный и, более того, искренне верующий, поэтому, немного подумав, мы признали за ним полномочия власти духовной, ибо без веры человек превращается в зверя, а потом и в беса. Мы пришли к выводу, что за всем происходящим тут видна рука того, кто сотворил этот мир, и теперь меняет его по своему усмотрению. Поэтому не злословьте, никого не вините и не кляните свою судьбу. Вы здесь оказались по воле самого Творца, и, значит, должны думать о том, как вам тут жить дальше, а для своего мира вы умерли окончательно и бесповоротно, как если бы вас убили в бою. Знаете, что бывает с взводным блиндажом, когда прямо в него попадает бомба из семнадцатидюймовой германской мортиры?

Андрей Викторович обвел нас внимательным взглядом, вглядываясь в лица, и, видимо, вполне удовлетворившись произведенным впечатлением, продолжил:

– Вы тут не первые, но, думаю, далеко не последние. Поэтому с вами все будет согласно обычному порядку относительно приема дружественных визитеров. Мы знали, что вы к нам идете, поэтому обед для вас оставлен, баня истоплена, сменная одежда приготовлена, а свое извольте сдать в стирку и прожарку от насекомых. Такие тут у нас порядки. Нам, в наших диких условиях, еще какой-нибудь гадости вроде сыпного тифа не хватало. Потом мы вас разместим в казарме для новоприбывших на адаптацию и будем думать, что с вами делать дальше, кого к каким работам приставить, и вообще, стоит переформировать вашу временную команду в постоянное подразделение или разбросать вас по уже готовым взводам для усиления. И сразу предупреждаю: любое нарушение наших законов карается очень строго. Главноуговаривающих тут нет – и поблажек на том основании, что он наш соотечественник, не будет никому. Были уже прецеденты с отрубанием голов. Старшим над вашей командой назначаю лейтенанта Виктора де Леграна, слушаться его приказов будто самого Гласа с Небес. – Он обвел нас взглядом и кивнул. – А сейчас напра-во, в баню и на обед шагом марш. Раз-два.

– Вот это по-русски! – поворачиваясь направо, вздохнул ефрейтор Илья Курочкин. – Не успели прийти, как уже баня, обед, казарма… Баня – это хорошо, но если бы еще какая-нибудь краля пятки почесала…

– Цыц, Илюха! – зашипел на размечтавшегося старший унтер Пирогов, – не наглей. А то поступят с тобой сурово, а я еще добавлю от себя – и будешь потом знать, как разевать рот, когда не просят…

26 октября 2-го года Миссии. Пятница. около десяти часов дня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Большой Совет снова собрался в полном составе утром следующего дня. Слушалось дело русских пропаданцев с Первой Мировой войны. Двадцать два человека – все коренные русаки с Урала: один офицер из железнодорожных техников, один подпрапорщик (нечто вроде нашего старшины) из студентов, один старший унтер из сверхсрочнослужащих, два младших унтера, один ефрейтор и шестнадцать рядовых нижних чинов. Самому старшему – тридцать пять лет, самому младшему – двадцать один. За исключением подпоручика и подпрапорщика, все остальные относятся к крестьянскому сословию. Рабочих специальностей никто не имеет, зато пахать землю, ходить за скотиной, плотничать и выполнять прочие работы, необходимые в крестьянском хозяйстве, все они умеют. Все здоровы, насколько это можно сказать о людях, которые в скотских условиях провели год в окопах Первой мировой.

Старший унтер Пирогов – единственный из всех, кто воюет с августа четырнадцатого – имеет два георгиевских креста и опыт приграничного сражения в самом начале войны, а также Великого Драпа в пятнадцатом, случившегося после Горлицкого прорыва. Получив тяжелое ранение, почти полгода лечился в тыловом госпитале в Екатеринбурге, и в пятый особый пехотный полк был зачислен по выздоровлению в качестве кадровой закваски. Все остальные солдатики были призваны в особый пехотный полк из ополченческих дружин[194], до Франции пороха не нюхали, хотя участие в апрельском наступлении семнадцатого года, иначе еще именуемое бойней Нивеля[195], исправило этот недостаток.

Первые две волны мобилизации, охватившие мужчин в возрасте до тридцати лет, прошли для империи Романовых относительно безболезненно, а вот когда на фронт потянули обременённых хозяйством бородачей старших возрастов, не желающих воевать – тогда-то земля под царской Россией и зашаталась. Это именно они в семнадцатом году мутным потоком рванули с фронта по домам, увлекая за собой остальных. Но в особых пехотных полках «бородачей» нет, тут все люди молодые и более-менее вменяемые.

Хотя большая часть из новоприбывших – люди семейные, и потому рвется к родным хатам и женкам. Но им уже внятно сказали чистым русским языком, что для своих родных они все равно что умерли, погибли на фронте – и теперь по этому поводу в крестьянских головах шло тихое брожение. Громко бродить мужички опасались, ибо для этого им не хватало критической массы, а местные власти отнюдь не выглядели травоядными толстовцами. Да, их приняли со всем пониманием, но при первых признаках бузы и неподчинения рука ни у кого не дрогнет. Голову отрубят, не моргнув глазом, и не посмотрят, что свои. С другой стороны – баня, кормежка от пуза, ночевка в казарме для холостяков на мужской стороне, в другой части которой обитают незамужние бабы и девицы кланов Лани, Волка и Тюленя, настраивают на благодушный лад. Жизнь-то продолжается, и опосля бани этот факт ощутимей всего.

И именно по этому поводу был собран Большой Совет, на который пригласили не только подпоручика Котова и подпрапорщика Михеева, но старшего унтера Пирогова, как человека многоопытного и глубоко практичного. Младших унтеров звать не стали, ибо они ничем не выделялись из общей массы. Кстати, старшему унтеру это приглашение чрезвычайно польстило, и в тоже время настроило на деловой лад. Митинговую стихию, когда ораторы пытаются взять горлом, он не уважал, но спокойный разговор в кругу понимающих людей считал явлением вполне приемлемым.

– Итак, товарищи, – сказал Андрей Викторович, открывая заседание, – нашего полку прибыло. Но только непонятно, сможем ли мы ужиться с этими людьми в клане Прогрессоров. Доктор Блохин и старший сержант Седов – это полностью наши люди, а вот по поводу новоприбывших имеются сомнения, даже несмотря на то, что мы говорим с ними на одном языке. Не хватает в них чего-то необходимого, какой-то последней закалки огнем, водой и медными трубами, но при этом создавать второй русский клан мне кажется перебором.

– А Александр Шмидт тебе кажется своим, или он тоже чужой? – с интересом спросил Сергей Петрович.

– Александр как раз таки свой, – ответил главный военный вождь, – наверное, потому, что не побоялся рискнуть положить живот за други своя. А на этих я смотрю – и вижу, что не верят они ни во что. Случись критический момент, могут опустить руки и отойти в сторону, отчего враг получит возможность ударить нам в спину.

– А во что нам верить, господа? – сложив руки на столе, сказал подпоручик Котов. – В доброго царя-батюшку, которого свергли лихие люди, или в громогласнейшего болтуна Александра Керенского – паяца, взлетевшего над толпой?

– Причем лихие люди, свергшие царя были из его же собственного окружения, подпевалы и подхалимы, – тихо добавил Сергей Петрович. – Так называемая Февральская революция, по сути, была верхушечным переворотом, имеющим главной целью дать неограниченную свободу крупному капиталу. А все остальное при этом шло побоку, в том числе и интересы Державы, а также народные чаяния.

Вот-вот, – вздохнув, сказал подпоручик Котов, – сказать честно, по поводу государя-императора Николая Александровича у меня и прежде никаких иллюзий не было, но то, что началось после так называемого падения Самодержавия, надолго отбило у меня охоту верить хоть во что-нибудь. У вас тут все по-другому: процветание и железная дисциплина, основанная на всеобщем доверии. И даже зависть берет – неужели и у нас так нельзя было? Истинно народный монарх, к которому подданные испытывают безоговорочное доверие, и страна, сжатая в железный стомиллионный кулак.

– До процветания нам еще далеко, – ответил Сергей Петрович, – потому что живем мы как на лезвии ножа. И еще неизвестно, что нам в следующий раз подбросят в качестве подарка. Быть может, от очередных пришельцев нам придется отбиваться, используя всю доступную мощь, а потом карать всех, кто выжил, невзирая на лица, ибо сюда могут заслать такую дрянь, оставлять которую в живых будет категорически нежелательно. А что касается доверия к нам у людей, то оно имеется потому, что бездельников среди нас нет, и вожди налегают на весло не менее остальных сограждан. Либо мы все вместе выживем и победим, либо все вместе погибнем. Любой, проявивший определенные таланты, способен поднять в нашем обществе, невзирая на свой пол, возраст, время и происхождение.

– У нас очень компактное общество, – добавил Андрей Викторович, – и здесь вожди не имеют других привилегий, кроме права учить людей и возглавлять их в делах. И чтобы избежать уравниловки, неизбежно разрушающей подобные структуры, мы вынуждены исторгать из себя всех, кто не будет тянуть эту лямку точно так же, как и мы сами. Кому многое дано, с того и спрашивать следует много больше. А у вас там, в Российской империи, все было совсем не так. У абсолютного меньшинства было все, но эти люди не делали ничего ради общего блага, а если что-то и делали, то оно шло народу только во вред. У подавляющего большинства – примерно двух третей населения – не было ничего, но на их плечах лежала основная тяжесть трудов во имя государства. И те, что устроили Февральский переворот под демагогическую болтовню о демократии, не сняли, а только усугубили этот диссонанс.

– Да вы, господа, говорите, как настоящие социалисты… – покачал головой подпоручик.

– А мы и есть социалисты, – сказал Сергей Петрович, – только, в отличие от некоторых, призывающих к праведной жизни других, мы начали с себя. И мы не только говорим, но и показываем собственным примером, как надо.

– Народный монарх, обличенный доверием подавляющего числа населения, и страна, сжатая в железный кулак, у России еще впереди, – добавил Андрей Викторович, – но в силу особенностей исторического развития это будет стоить столько крови, что нам страшно даже об этом подумать. Впрочем, для нас этот вопрос не актуален, нам надо думать о том, что творится у нас здесь и сейчас, и о том, что будет завтра и послезавтра. И в силу этого принципа в настоящий момент нам надо решить, что нам делать с группой наших соотечественников, которые пока, к нашему сожалению, не полностью соответствую нашему представлению о том, какими должны быть настоящие русские.

– Вопрос поставлен неправильно, – вздохнула Марина Витальевна, – причем в корне. Вон сидит представитель того самого народа, о котором мы разговариваем с господином поручиком, молчит и мотает на ус. Гавриил Никодимович, а вы что скажете – сможем мы когда-нибудь полагаться на ваших товарищей точно так же, как мы сейчас полагаемся на своих людей?

– Ну как вам сказать, сударыня… – прокашлявшись, сказал тот, – посмотрели мы, как вы тут дела ведете. Суровые вы люди, ничего не могу сказать, но лишнего свирепства не допускаете, и к народу тоже со всей душой – и он, соответственно, к вам с пониманием. Вот. Мы это… тоже… если с нами по-человечески, а не как наши баре, по-собачьи, то и мы стало быть, не подведем. Скажите, что надо сделать, все будет как надо. И вы, Андрей Викторович, тоже зря народишко-то обижаете – вон его благородие господин подпоручик прав: кому можно верить, если все кругом врут? А вы не врете, это мы уже от людей знаем, поэтому вам мы пока поверим…

– Он говорить правда, – из своего угла сказала леди Сагари, – он так думать, а не только говорить.

– Ну вот и замечательно, – согласился Сергей Петрович, – в таком случае прекращаем толочь воду в ступе и переходим к практическим вопросам. Первым делом необходимо обеспечить людей до весны временной казармой. До первого снега осталось недели три, не больше, при этом карантинное помещение нам еще может понадобиться. Антон Игоревич, как у тебя с запасом жженого кирпича?

– Цоколь поднять и печь сложить хватит, и еще немного останется, а на большее, вы уж извините, не рассчитывайте, – ответил директор кирпичного завода.

– За кирпич благодарствуем, – степенно кивнул старший унтер, – найдутся у нас печники да плотники, вы только место укажите и лесу дайте, а мы уже ради себя расстараемся.

– Будет вам лес, – сказал Сергей Петрович, – но вот только высушить мы его не успели, так что строение, которое вы себе поставите, будет временным, всего на одну зиму. А место мы вам укажем сразу за сушилкой для леса у дороги на кирпичный завод. Я вам сегодня покажу.

– А почему именно там? – спросил Андрей Викторович.

– А ты сам подумай, – ответил Сергей Петрович, – двадцать два молодых здоровых парня. По весне переженятся, и нам надо будет ставить еще один поселок, а делать это лучше всего там, где уже есть коммуникации.

– Э нет, товарищи, – возразила Марина Витальевна, – ставить жилой поселок между промзоной и кирпичным заводом несколько опрометчиво. Мы же с вами договорились разнести в разные стороны жилье и промышленность. Если где и ставить Русскую улицу, то за Французской, продлевая ее вверх по течению. К тому же весной, когда массовое желание жениться выскажут римские легионеры, нам придется строить целый город. Они на это рассчитывают. Вы об этом подумали? Наша задумка маленького компактного поселения выливается во что-то совершенно монструозное. А тут и места ни для чего такого нет.

– Уж не намекаешь ли ты, что нам надо бросать все построенное здесь и переселяться к месту бывшего римского лагеря? – немного раздраженно спросил Сергей Петрович.

– Я не намекаю, – ответила Марина Витальевна, – я говорю об этом прямо. Когда мы высаживались на этом берегу и выбирали место для поселения, то у нас были одни соображения, а сейчас совсем другие. Место тут для города крайне неудобное. Небольшой поселок поставить можно, а вот крупный населенный пункт – уже нет. Сергей, ты же собирался заняться судостроением, но тут кораблю более-менее приличного водоизмещения просто негде причалить. Даже «Отважный» при полной загрузке не способен подняться вверх по Ближней до заводи, и его приходится разгружать у Старой Пристани. Мне ужасно жаль нашего Большого Дома, но если мы останемся на прежнем месте, то засохнем, как большой цветок в маленьком горшочке.

– Я согласен с Мариной, – поддержал супругу Антон Игоревич. – Все, что нажито непосильным трудом, восстановить несложно, большую часть невосполнимого оборудования можно перевезти… но это место мы переросли. Думаю, что все следующее лето нам следует посвятить подготовке к переезду, и всерьез строиться уже на новом месте.

– Андрей, твое мнение? – спросил Сергей Петрович.

– Совершенно однозначно, я за переезд, – ответил тот. – Ведь ты и сам это понимаешь, просто тебе жаль расставаться с мыслью о тихой и спокойной жизни. Но пойми, если уж мы впутались в Замысел, то спокойной жизни у нас уже не будет по определению. Город – вот именно что город, а не поселок – надо ставить в подходящем для этого месте, а не где попало. Иначе провал, задание не выполнено.

– Наверное, вы правы, – как бы нехотя сказал Сергей Петрович, – но до весны никаких практических действий в этом направлении мы предпринимать не будем, ибо сейчас на это уже нет времени. Возможен только краткосрочный выезд на место с составлением предварительного плана. Временную казарму для команды подпоручика Котова ставим на территории Промзоны, а весной еще раз вернемся к этому вопросу. Возражения будут?

Возражений не было, все промолчали. То, что давно уже витало в воздухе, наконец обрело зримые очертания. Переезду племени Огня (а это то еще эпическое мероприятие) в Новую Бурдигалу – быть. Ведь не зря же кельты-вибиски выбрали это место для основания своего племенного поселения, после естественным путем превратившегося в город.

– Андрей Викторович, – неожиданно сказал подпоручик Котов, – заберите вы уже меня вместе с господином Михеевым к себе. Чужие мы солдатикам, потому что образованные, а они деревня. Ну честное слово, мы вам оба пригодимся.

– Так, значит, Евгений Николаевич, вы желаете, чтобы мы освободили бы вас от командования вашими людьми? – спросил Андрей Викторович, бросив на подпоручика внимательный взгляд.

– Да, желаю, – кивнул тот, – да и не нужен там офицер. Со всеми вопросами, которые могут возникнуть вне поля боя, в таком маленьком коллективе прекрасно справится старший унтер-офицер Пирогов. Собственно, должность взводного командира – это как раз прерогатива старших унтер-офицеров и фельдфебелей.

– В армии, в которой довелось служить мне, – сказал Андрей Викторович, – должность взводного командира была как раз офицерской, а фельдфебель или старший унтер-офицер могли быть только его заместителями. Но, допустим, вы правы, и офицер в подразделении ни к чему. Старший унтер-офицер Пирогов при необходимости может доложить моему лейтенанту, а уже тот мне. Возможно, это и так. А теперь скажите, в какой должности вы предлагаете себя использовать? Ничего не делающих бездельников у нас не будет.

– Я уже говорил вам, что по штатской профессии я железнодорожный техник, – сказал подпоручик Котов, – и мне известно, что вы сейчас разбираете на металл трофейную подводную лодку…

– Да, есть такое дело, – сказал Андрей Викторович, – только там уже есть начальник участка – это старший механик этой лодки итальянский лейтенант Гвидо Белло. Кстати, Евгений Николаевич, вы итальянским языком случайно не владеете?

– Увы, не владею, – покачал головой подпоручик Котов, – только немецким и отчасти французским.

– Немецкий – это тоже неплохо, – сказал Андрей Викторович и посмотрел на подпрапорщика Михеева. – А у вас, молодой человек, как с итальянским?

– Простите, Андрей Викторович, – отрицательно покачал головой подпрапорщик, – но в гимназии я учил французский.

– Французский для нас сейчас не дефицит, – ответил Андрей Викторович, – почти в каждой семье есть по русскоязычному французу или француженке. Сейчас у нас имеется большая нужда в русско-итальянском переводчике. Ну да ладно… Нет так нет. Евгений Николаевич, я выполню вашу просьбу и откомандирую вас на демонтаж итальянской подлодки. Лейтенант Гвидо Белло неплохо владеет немецким, а вы, как технический специалист, будете там полезнее, чем наш нынешний переводчик, которого я предпочел бы вернуть на должность своего адъютанта. А Иннокентия Васильевича, как человека грамотного, мы пока определим в школьные учителя. Кстати, молодой человек, вы по какой специальности обучались?

– Я это… – смущаясь, сказал подпрапорщик, – имел честь учиться на юридическом факультете Казанского университета. На фронт пошел вольноопределяющимся, и уже собирался держать экзамен на офицерский чин, когда случилась революция…

– Да уж, юристы для нас сейчас не предмет первой необходимости, – усмехнулся Андрей Викторович. – Но то, что пошли добровольцем на фронт, внушает уважение. Так что побудете пока учителем, а мы поглядим, как вы справляетесь. В нашем положении никогда нельзя сказать, при какой ситуации пригодится тот или иной человек. На этом, товарищи, пожалуй, все…

– Погоди, Андрей, – остановила главного военного вождя Марина Витальевна, – мне кажется, что Гавриил Никодимович хочет что-то сказать.

– Слушаю вас, господин старший унтер-офицер, – нетерпеливо произнес Андрей Викторович, – только покороче.

– Во-первых, – сказал старший унтер Пирогов, – благодарствую за доверие. Не подведу. Во-вторых – Христом-Богом молю, батюшка, ослобони ты нас от хранцуза. Может, этот ваш Викто́р человек и неплохой, но братцы все одно ропщут. Нахлебались мы от этих мусью лиха по самое горлышко.

Размышления главного военного вождя длились недолго.

– Значит, так. С сего момента вас курирует вот этот молодой человек. – Он указал на Сергея-младшего. – Зовут его Сергей Васильевич Петров, происхождение чисто русское, народное. Ну, резковат он иногда бывает, но терпимо, так что притретесь. И так будет до тех пор, пока не закончится ваш испытательный срок, а потом мы посмотрим на ваше поведение. И еще. Отче Бонифаций, проведите с новоприбывшими установочную проповедь и объясните им, что такое Шестой День Творения и какие из этого проистекают нюансы. И вот на этом, пожалуй, действительно все. Если возражений нет, то большой совет считается закрытым.

29 октября 1-го года Миссии, Понедельник, два часа дня. устье реки Адур,

коч «Отважный».

В этом году поход за солью вожди решили провести заблаговременно, до начала хода лосося. Все подготовительные дела перед путиной Сергей Петрович уже проделал, будущую русскую казарму разметил, и теперь юные Лани бодро орудовали там мастерками, выкладывая кирпичный цоколь на известковом растворе. Конструкция в основном должна быть такая же, как и у остальных строений на Промзоне, только стены не каркасные с заполнением из сырцового кирпича, а рубленые из бруса. Поскольку римская казарма и временное жилье для гораздо меньшего количества аквитанов были готовы, все силы строительных и лесорубных бригад бросили на возведение жилья для новоприбывших.

Да и сами будущие жильцы не оставались в стороне. Скинув шинели и засучив рукава, они взялись за свежеоткованные в кузнице племени Огня топоры немного непривычной для себя клиновидной формы – и теперь валили лес наравне с римскими легионерами, только пар поднимался столбом. Сваленные деревья, лишенные сучков и вершин, аквитанские возчики отвозили на Промзону, где мастер Валера на пильном станке превращал бревна в аккуратные ровные брусья. Штабель готового пиломатериала рос под навесом с каждым днем, и неважно, что стены, сложенные из сырого дерева, к весне из-за неравномерной просушки покроются довольно крупными трещинами. Главное, что не сквозными; переживут солдатики зиму, а потом все равно переезжать на новое место. В блиндаже, как на фронте, жить было бы в разы хуже.

Отец Бонифаций собрал новоприбывших отдельным кружком и провел с ними проповедь-беседу, разъясняя особенности жизни в то время, когда мир еще переживает Шестой День Творения, и от старого Писания действительной осталась только первая глава Книги Бытия, ибо остальные события еще не произошли, и вряд ли уже произойдут. Особо отец Бонифаций налегал на бессмысленность попыток угадать, кто из рожденных в племени детей таит внутри себя огненную ипостась Сына Божьего. Богохульство это, ибо познать Замысел с такой точностью смертному человеку не дано в принципе. «Вот и вожди, – говорил он, – люди, гораздо более умные, чем вы, не ломают по этому поводу голову, а просто делают все что должно для того, чтобы и в этом мире свершилась Божья Воля…».

Закончив с божественным, отец Бонифаций перешел к земному, рассказав об обычаях и законах племени Огня, медленно, но верно превращающегося в новый народ. При этом он пояснил, что не ради распутства вожди ввели в племени Огня обычай многоженства, а только во исполнение завета «плодиться и размножаться» при значительном превышении числа женщин над мужчинами. Ибо большое количество вдов и бобылок есть источник разврата и неудовлетворенной похоти, а упрятать их в монастырь было бы совершенно неправильно, потому что земля еще пуста и нуждается в скорейшем заселении.

Присутствующий при этом разговоре Сергей-младший только добавил, что добрачная связь с женщиной или девицей для не прошедшего испытательный срок индивидуума заканчивается списанием в монахи, а если к женщине применялось насилие, то это непременно карается смертной казнью через отсечение головы. Результат этой проповеди был, мягко говоря, неоднозначен; народ разошелся, пребывая в смущении. Но отец Бонифаций заверил вождей, что это состояние временное, и как только люди привыкнут к своему новому месту жительства, они не только примут новые обычаи, но и сочтут их вполне разумными и справедливыми. Таким образом, материальное и моральное состояние нового русского клана (который все же решили создать, чтобы не путать его с кланом Прогрессоров) могло считаться вполне приемлемым.

Подготовка к ходу лосося тоже шла бодро. Были готовы засолочные ямы, способные вместить большую часть улова, а также сушилки и большие коптильни. Также вырыли большую яму для отходов, содержимое которой весной, когда спадет вода, смешанное с золой из очагов, пойдет в качестве удобрения на поля. Все четыре капроновые сети, взятые с собой Прогрессорами из двадцать первого века, уже извлекли со склада, растянули и осмотрели на предмет повреждений. На прошлогодней путине использовали только одну сеть из четырех, но в этом году решили, с учетом резко увеличившегося народонаселения, использовать все возможности для ловли красной рыбы.

Таким образом, убедившись, что все идет как надо, утром двадцать восьмого числа, имея на борту команду из полуафриканок и Виктора де Леграна в качестве первого помощника, Сергей Петрович вывел «Отважный» на стрежень Гаронны, направив его вниз по течению. И когда маленький кораблик уже готовился огибать мыс Приветствия, впередсмотрящие заметили первые стайки лосося, стремящиеся вверх по течению. Дальнейший путь до устья реки Адур проходил как в прошлом году: порывистый ветер с дождем, катящие через весь океан волны и качка, сводящая с ума непривычных к морю людей. Но дочери Тюленя, как и в прошлый раз, оказались на высоте, поэтому утром следующего для, отыскав среди мелей главное русло, «Отважный» вошел в реку.

По сравнению с Гаронной Адур – река узкая, так что Петрович сам встал за штурвал. Бодро стучал мотор, подгоняемый попутным ветром, «Отважный» резво бежал вверх по течению. Один поворот русла, другой… Но что это? На подходе к тому месту, где в исторические времена располагался город Байонна, за поворотом русла, на фоне наполовину облетевших крон берез и изумрудной зелени мачтовых сосен, в небо вздымались три тонкие линии корабельных мачт, увенчанные чуть заметными поперечными черточками рей. По всей видимости, это был фрегат, либо же корабль, равный ему по классу, ибо линкоры парусной эпохи не имели бы возможности войти в Адур из-за своей осадки, а более легкие корабли несли две или только одну мачту. Год назад, когда Петрович вот так же на «Отважном» ходил за солью, тут не было никакого корабля… Значит, он появился тут в зазоре между их отбытием и ледоставом, или уже в этом году, что скорее всего.

И этот корабль был очень нехорошим знаком, ибо любые люди из других времен, особенно если их много (команды на парусных кораблях составляли от сотни человек и больше) представляют собой опасность. Каждый моряк в те времена был немножечко пиратом, и, кроме честного заработка, при возможности не гнушался грабежом и убийствами. А если этот корабль военный, а не мирный торговец, то, оторвавшись от породившего его государства, он непременно превратится в пирата. Одно дело – встречать чужаков, имея за спиной готовое к бою ополчение племени Огня, и совсем другое – столкнуться с опасностью, когда на борту только десять человек, и лишь двое из них мужчины.

Коротко выругавшись, Петрович приказал свистать всех наверх и вооружаться. Потом он передал штурвал Алохэ-Анне, а сам взялся за бинокль. Он бы повернул обратно, но племени Огня требовалась соль, и он обязан был ее добыть. По крайней мере, возвращаться, пока опасность не стала очевидной, не было смысла. Будь на борту «Отважного» разведывательное подразделение Гуга или того же Виктора де Леграна, Петрович причалил бы ниже по течению, чтобы волчицы прокрались к лагерю неизвестных и посмотрели на него своими глазами. Но Виктор тут был один, так что этот вариант был недоступен. Поэтому Петрович выключил мотор, чтобы он не привлекал внимание своим шумом, и пошел дальше под одними парусами, благо попутный ветер с Бискайского залива благоприятствовал.

Но чем ближе коч подходил к стоянке чужого корабля, тем больше становилась неестественность происходящего. За полтора километра до чужого корабля река сделала последний поворот, и взгляду Сергея Петровича открылся как лагерь неизвестных, так и корпус чужого корабля. Но как он ни вглядывался в бинокль, он не увидел никаких шевелений. Никто не бегал при виде приближающегося чужого корабля и не размахивал руками, а от лагеря не поднимались дымки костров. Чем ближе подходил «Отважный», тем очевиднее становилось, что фрегат брошен своей командой. Метров с пятисот можно было разглядеть корпус корабля с одним рядом закрытых пушечных портов, введенный в неширокий приток, впадающий в Адур, а за ним – недостроенный палисад и нечто вроде бревенчатого пакгауза без крыши. На корме ветер трепал флаг, от времени и непогоды превратившийся в выцветшую до белизны тряпку. И никого. Тишина. Слышны только крики птиц да шум воды, разрезаемой форштевнем «Отважного».

– Они все умереть? – спросил Виктор де Легран, напряженно вглядываясь в приближающийся берег.

– Совсем необязательно, – ответил Сергей Петрович, – быть может, просто ушли пешком на юг – туда, где море, солнце и девушки.

– На юг, за гора, живут только дикий уеху, – добавила свои «пять копеек» Алохэ-Анна, стоящая за штурвалом, – будет им девушка. Ням-Ням. Ха-ха-ха.

– Год назад, – тут не было никакого корабля… – сказал Сергей Петрович, напряженно вглядываясь в приближающийся берег. – Ну что, причаливаем или пройдем мимо?

– Конечно, причалить, – убежденно произнес Виктор де Легран, – над корабль флаг короля Франция. Надо знать, что случилось с этот несчастный.

– А если у них была эпидемия: чума или оспа? – спросил Сергей Петрович. – Самое обычное дело в те времена.

– Тогда те, кто еще был жив, поднять над корабль черный флаг с две белый полосы крестом – вот так. – Виктор скрестил руки. – Такой закон. А если этот флаг нет, значит, болезнь тут быть совсем другой вид.

– Ну хорошо, Виктор, – согласился Сергей Петрович, – если ты считаешь, что опасности нет, тогда причаливаем.

Расстояние до чужого лагеря уже настолько сократилось, что и без всякого бинокля было очевидно, что он брошен или вымер. Парусиновые палатки повалены, и никто их не стал поднимать, более-менее достроена только та часть палисада, что отгораживала лагерь на треугольном мысу со стороны суши. Со стороны притока, которым могла быть только речка Нив, оборонительным препятствием служил сам корпус корабля, на корме которого уже можно было прочитать полустертое название «Méduse», при этом на берегу реки Адур строительные работы даже не начинались. Там-то «Отважный» и причалил, после чего Виктор де Легран, Сергей Петрович и их спутницы, спустив на землю сходни, могли сойти на берег.

Еще на подходе стало очевидно, что болезнь, поразившая команду, имела скорее социальные, а не медицинские причины. Полуистлевшие непогребенные трупы, больше похожие на истрепанные груды тряпья, были беспорядочно разбросаны по территории лагеря. Некоторые из них сжимали в истлевших руках проржавевшие сабли и мушкеты, другие же были безоружны.

– Это не нападений местный человек, – сказал Виктор, при виде картины смертного побоища. – Это мятеж команда. Они драться сам с сам.

Сергей Петрович, оглядев хмурым взглядом открывшуюся картину, произнес:

– Наверное, среди матросов нашелся умник, понявший, что тут нет государства, которое может наказать за мятеж, и подговорил своих приятелей убить офицеров и взять себе всю власть. Такие вещи всегда плохо кончаются, и этот случай совсем не исключение. Половина команды оказалась мятежниками, а половина была на стороне офицеров. Меня тут другое интересует: как этот корабль вообще мог провалиться в наши времена и уцелеть?

– Месье Петрович, – сказал Виктор де Легран, – наверное, он попасть прямо на река, как этот итальянский субмарина. Река – это тоже тропа, только из вода. Как это быть, мы узнать из корабельный журнал. Я читать и говорить тебе.

– Ну что же, наверное, ты прав, – ответил тот. – Пойдем и сами все посмотрим.

Осмотр территории лагеря не дал ничего интересного. Было только понятно, что, пристав к берегу, команда стала выполнять стандартные для своего времени мероприятия по оборудованию укрепленного берегового лагеря, но мятеж вспыхнул прежде, чем дело довели до конца. Осматривая лагерь, Петрович подумал, что сабли, мушкеты и прочие пистоли было бы неплохо прибрать, а то негоже, что оружие валяется просто так. Затем он и Алохэ-Анна поднялись по сходням на палубу фрегата вслед за Виктором де Леграном, а остальные полуафриканки остались внизу собирать разбросанные повсюду железки и складывать их в кучу. Как оказалось, орудия, числом шестнадцать штук, стояли прямо на главной палубе (опер-деке), и только в корме и на баке имелись надстройки, внутри которых размещались еще по четыре орудия. Вдоль бортов, по обеим сторонам, проходили узкие галереи, где с трудом могли бы разминуться два человека, и они же служили навесами над казенными частями орудий, когда те были выкачены на боевые позиции в открытые порты.

В носовой надстройке, как помнил Петрович, обычно, в кубриках, как сельди в бочке, размещались матросы, а на корме, в относительном комфорте, располагался офицерский состав и немногочисленные пассажиры. Это было обусловлено тем, что в большинстве случаев ветер на парусном корабле дул от кормы на нос, а матросские кубрики в силу скученности команды и антисанитарии всегда благоухали самым отборным сортиром. Тут, на палубе, тоже шел бой: валялись истлевшие трупы, а с нок-рея спускалась веревка с петлей, под которой на палубе бесформенной грудой валялось то, что раньше было человеческим телом.

– Наверное, капитан приказать повесить этот бедняга, после чего команда начать мятеж? – сказал Виктор де Легран.

– Возможно, ты прав, – ответил Сергей Петрович, – а возможно, это не причина и следствие, а два следствия одной еще неизвестной нам причины. Идем.

По очереди они спустились на палубу по узкой деревянной лестнице без перил и оказались перед дверью в кормовое помещение. Чтобы ее открыть, понадобились совместные усилия Сергея Петровича и Алохэ-Анны. За дверью находилось помещение, которое можно было бы назвать офицерским общежитием. По крайней мере, это подтверждали подвешенные к подволоку парусиновые гамаки, а также стоящие вдоль стен закрытые на висячие замки резные сундуки, где офицеры хранили личные вещи. Замки на сундуках остались не взломанными, а, значит, мятежные матросы сюда не добрались. Прямо напротив входной двери в поперечной перегородке располагались еще три двери, ведущие, по всей видимости, в каюты капитана и пассажиров, а у бортов перед закрытыми портами находились еще четыре орудия. Можно было вообразить, в какую душегубку превращалось это помещение во время боя, когда после выстрела орудия откатывались вовнутрь, отравляя воздух остатками порохового дыма.

Здесь мы обнаружили только один труп – скорее мумифицированный, чем разложившийся. Одетый в богато расшитый золотом кафтан, он сидел прямо на палубе рядом с правой дверью, чуть в стороне от нее, держа в руках украшенный серебряной инкрустацией пистолет. А на левом плече у покойника расплылось большое кровавое пятно, от времени приобретшее коричнево-черный цвет. Петрович подумал, что это, очевидно, сам капитан, который, будучи тяжело ранен, умер, дожидаясь, пока сюда войдет кто-нибудь из уцелевших мятежников. Но почему он сидит у правой, а не у средней двери, где и должна располагаться капитанская каюта?

Не желая пока тревожить покойника, Петрович проверил левую дверь, но обнаружил за ней не каюту, а узкое помещение, в котором даже несведущий человек мог бы угадать гальюн. А вот средняя дверь как раз вела в капитанскую каюту, и капитан, одетый значительно проще, чем тип в предыдущем помещении, был как раз там. Он сидел за своим столом перед раскрытым корабельным журналом, держа обеими руками пистолет стволом к себе, а выбитое окно у него за спиной и часть подволока были заляпаны брызгами чего-то омерзительного. Когда Сергей Петрович понял, что тут произошло, его чуть не стошнило, Виктор де Легран непроизвольно перекрестился и прочитал молитву. И лишь Алохэ-Анна, заглянувшая в капитанскую каюту вслед за мужчинами, сохранила невозмутимость египетского сфинкса – ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Закончив молиться, Виктор подошел к капитанскому столу и решительным жестом развернул толстый том корабельного журнала на свою сторону.

– Сейчас мы узнать, что тут произойти… – произнес он, с шуршанием перелистывая страницы журнала. – О, вот. Это торговый фрегат. Частный вооруженный быстрый корабль, который перевозить ценный груз и важный пассажир. Капер наоборот. Мало порох и ядра, только на один бой, мало еда и вода, много груз в трюм. Он выйти из Новый Орлеан пятнадцатый октябрь тысяча семьсот пятьдесят седьмой год, имея груз сахар, табак и меха. Пассажир – очень важный человек. Семья хозяин сахарный плантаций Жан-Мари де Шаньон. Жена – мадам Мадлен. Дочь – мадмуазель Оливия. Порт прибытий – Байонна. Двести матрос, восемь офицер, капитан – Бенджамен де Босижюр. Тогда идти Семилетняя война, и Франция воевать с Англия, колониальный товар быть очень дорого, поэтому возить их только так.

– Погоди, Викто́р, – сказал Сергей Петрович. – Сахар и табак я понимаю, но откуда в новом Орлеане взялись меха?

– Я читать, – ответил Виктор де Легран, – часть меха водяной зверь ловить прямо там, другой, шкура олень и бобер, привозить с севера по Миссисипи. Когда идти англо-французский война, Квебек слишком опасно. Много британский капер.

– Понятно, – сказал Сергей Петрович, – читай дальше.

– А вот, ясно, – произнес Виктор, – они пропасть прямо на Миссисипи, пока плыть к морю. Долго плыть, два раза дольше, чем надо. Капитан де Босижюр удивляться и писать это журнал. Потом он не встречать в море ни один корабль. Испания тогда быть французский союзник и капитан хотеть зайти Гавана, но не найти порт. А когда он проходить пролив Сантарен, тот оказаться очень узкий. Маленький Багамский острова нет, большой остров или материк быть. Все это капитан де Босижюр удивляться и писать журнал. Он думать, что плохо только Америка, а Европа хорошо. Он приплыть, два раза почти сесть на мель, а Байонна нет. Никого нет. А еще быть холодно, очень холодно, во Франции такой холод нет. Они зайти сюда, быть большая вода, потом вода уйти, и фрегат садиться на мель. Как говорить у вас – приехали. Еда нет, лосось идти – сеть нет. Снег идти есть. Приходить местный человек, бить лосось острога, он его убить и прогнать. Тогда он посылать много матрос и старший помощник искать местный селений, чтобы отнять еда. Дать им порох, мушкет, пули – никто не вернуться. Тогда капитан и пассажир кушать много, матрос – мало. Ловить еда сам. А потом бунт. Матрос хотеть много еда, хотеть Оливия и Мадлен, чтобы они быть как Ева, а матрос быть как Адам. Часть матрос быть за капитан, часть за бунтовщик. Начаться война, и все умереть. Жить только мадмуазель Оливия, мадам Мадлен и капитан де Босижюр. Мадам Мадлен взять стилет и заколоть мадмуазель Оливия, а потом капитан де Босижюр заколоть мадам Мадлен. Он писать, что будет убить себя, чтобы не быть смерть от голод и холод. Я думать, что это быть прошлый год, когда ты уже уплыть. Вот и все. Они свернуть не туда и потому умереть.

– Хорошо, что они свернули не туда, – проворчал Сергей Петрович, – потому что тогда они уничтожили бы наше племя, а потом закончили бы точно так же. Ты думаешь, что они погибли, потому что им никто не помог? Совсем нет. У них было все необходимое, чтобы основать форт, в котором они могли бы пережить зиму. Ты же знаешь, местные по большей части совсем не агрессивны, и с ними тоже можно было договориться, как ваши миссионеры договаривались с индейцами. Тут вполне достаточно разных мелочей, на которые матросы могли бы выменять себе в соседних кланах лишних вдов и девок в жены, после чего команда этой «Медузы» смогла бы стать родоначальницей нового народа. Но все кончилось кучей трупов.

– Да, – сказал Виктор, – мой дядя рассказывать, и его совет помогать мне жить тут с дикари. Но я не быть много, не быть мушкет и порох, не думать, что я сильный. Я знать, что слабый, и делать мир. А они – наоборот. Я думать так.

– Правильно думаешь, Викто́р, – подтвердил Сергей Петрович и кивнул в сторону мумии капитана де Босижюр. – А он думал неправильно, и потому его команда сожрала сама себя. И это совсем не исключительный случай. Я читал, что такое нередко случалось в начале колонизации Америки и с испанцами, и с французами, и с англичанами. Оставляет экспедиция на диком берегу форт со всем необходимым вместе с сотней-другой здоровых и сильных моряков, а приплыв на следующий год, обнаруживает только трупы…

– Может быть… – уклончиво ответил Виктор де Легран, – я такой случай не слышать, но ты знать лучше.

Алохэ-Анна внимательно слушала весь этот разговор. Старшая полуафриканская жена Петровича достаточно хорошо владела русским языком, и поняла каждое слово.

– Они как наш шаман Шамэл[196], - прервала она наконец свое молчание, – мерзость в глазах Великий Дух. Теперь мы должны думать, принять их наследство или положить его в могилу к мертвецам. Я это правильно поняла, Петрович?

– Ты это поняла правильно, Аннушка, – подтвердил Сергей Петрович, – и мы это наследство, конечно же, возьмем, потому что оно существенно увеличит наши шансы на выживание. Но сначала нужно доставить к нам домой груз соли и посоветоваться со знающими людьми, стоит пытаться снять с мели фрегат и отвести его вместе с грузом к нам в Гаронну или придется таскать товар на «Отважном» в час по чайной ложке. А то я даже не знаю, как и управиться с такой громилой.

2 ноября 2-го года Миссии. Пятница. около полудня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Триумфальное возвращение Петровича из вояжа за солью поначалу никто не заметил. То есть не заметили, что оно было триумфальным. Правда, пришлось немного поволноваться, ведь это событие ожидалось на сутки раньше – но тут уж ничего не поделаешь: мало ли какие могли быть причины для задержки. Второго ноября в десять утра «Отважный» причалил у Старой Пристани, по соседству с делающей первый пробный заброс рыбацкой бригадой. После этого отряженные в наряд легионеры забегали с плетеными корзинами, полными кусками каменной соли, загружая их на запряженные осликами тележки, а Сергей Петрович и Виктор де Легран отправились докладывать о результатах своего поиска Большому Совету. Ничего необычного, по крайне мере, никаких новых людей из этого вояжа капитан «Отважного» не привез.

Прочие вожди тоже ни о чем не подозревали до тех пор, пока Петрович с видом фокусника не вытащил из принесенного с собой мешка обернутую в плотную провощенную бумагу сахарную голову и связку прессованных табачных листьев. При этом Виктор де Легран выложил на стол инкрустированный серебром пистоль господина де Шаньона, а также плотный том корабельного журнала.

Немая сцена минут на пять…

– Что это? – наконец спросил Андрей Викторович. – И откуда?

– Это пуля, – ответил Сергей Петрович, – которая просвистела у нашего виска год назад, а мы о ней и не знали. Французский торговый фрегат из середины восемнадцатого века – как сказали бы в веке двадцатом, блокадопрорыватель, выполнявший рейс из Нового Орлена в Байонну во времена Семилетней войны. Груз – сахар, табак и меха, пассажиры – семья луизианского плантатора-сахарозаводчика. Это корыто провалилось в наше время во время спуска к Мексиканскому заливу по реке Миссисипи, после чего своим ходом пришло к пункту назначения. Случилось это около года назад. По моим расчетам, мы с ними тогда разминулись примерно на неделю. Обнаружив отсутствие города и порта на ожидаемом месте, команда начала ставить укрепленный лагерь, но задолго до окончания работ произошел мятеж – и после этого на корабле и в окрестностях остались одни трупы. Последние трое оставшихся в живых сами убили друг друга, чтобы не умирать мучительно от холода и голода. Сначала мать заколола свою дочь ударом стилета в сердце, потом капитан также поступил с самой женщиной, а затем выстрелил себе в рот из пистолета. Вот здесь, – Сергей Петрович похлопал рукой по корабельному журналу «Медузы», – эта трагедия описана во всех подробностях. Жутчайшая история, и при этом вполне закономерная. Когда человек человеку волк, хозяин и слуга, то исчезновение пресса государственного насилия сразу приводит к разгулу анархии и жестокости.

– Фрегат стоять целый, – добавил Виктор де Легран, – почти исправный, только слегка мель быть. Товары быть в полной кондиции и сухой. Но хозяин нет – одни мертвецы.

– Да уж, – сказал Андрей Викторович, задумчиво покачав головой, – картина маслом. И какие из этого следует сделать выводы?

– Вывод простой – нам нужно принимать наследство, – ответил Сергей Петрович. – Я предлагаю считать этот случай еще одним забросом на пополнение нас материальными ценностями и одновременно проверкой на вшивость, то есть на брезгливость.

– А какие там материальные ценности? – спросил Антон Игоревич. – Ну, кроме сахара и табака, которые для нас не предмет первой необходимости.

– Во-первых, – начал загибать пальцы Сергей Петрович, – нам нужны имеющиеся там шкуры оленей-карибу. Римских легионеров надо одевать по сезону, и как можно скорее. Во-вторых – шкуры ондатры и бобра пойдут на шапки и душегреи, в-третьих – сахар тоже будет совсем не лишним в нашем рационе. В-четвертых – двадцать четыре медные, точнее, бронзовые пушки, каждая весит почти тонну, тоже ценный ресурс: сколько всего хорошего можно будет сделать из этого металла, если их переплавить. В-пятых – сам фрегат как транспортное средство. Вроде он находится во вполне приличном состоянии, спущен на воду в той же Байонне за год до исчезновения, и если стащить его с мели, то корпус прослужит еще лет двадцать, не меньше. А если с него еще снять артиллерию и выгрузить боезапас, то грузовместимость увеличится тонн на пятьдесят, а остойчивость и управляемость только улучшатся.

– Скажи, Петрович, – прищурился Антон Игоревич, – а ты сам-то сможешь управиться с классическим фрегатом середины восемнадцатого века, или предел твоих возможностей – это коч с парусной оснасткой классической яхты? Ты знаешь, какая там нужна команда? Если всех наших полуафриканок, включая самых мелких, собрать в кучу, то и половины не наберется. А еще, насколько я понимаю, матрос парусного судна должен, не моргнув глазом, лазить на высоте пятнадцатиэтажного дома и обладать немалой силой для того, чтобы тянуть канаты. Да и паруса там настоящие, из парусины, а не из дакрона, тяжеленые, будто сделанные из свинца, особенно если намокнут во время шторма или в дождь.

– Вот в своих возможностях я не уверен, – ответил тот, – хотя перед отбытием один хороший человек и снабдил меня соответствующей литературой. Нам бы как-нибудь, хоть хромая, вдоль стеночки, довести этот фрегат на якорную стоянку напротив Большого Дома, и уже здесь с толком и расстановкой разгрузить его от всех вкусностей. А иначе на то, чтобы вывезти все содержимое, на мой опытный взгляд, понадобится не меньше двадцати рейсов. Да и все прочее. На таком корабле, как я читал, одних только хороших пеньковых канатов не меньше двадцати километров.

– Погоди, дед Антон… – остановил Андрей Викторович собиравшегося возразить Геолога. – Я понимаю желание Петровича сначала притащить этот фрегат сюда, а потом решать, что с ним делать. У меня, кажется, есть для этого дела подходящий человек. И не беда, что он итальянец. Все кадровые строевые офицеры во всех странах, будучи кадетами, обязательно проходят практику на классических парусниках. Надо с ним переговорить, и только потом принимать окончательное решение. Быть может, «Отважный» сходит к фрегату в этом году еще один раз, чтобы привезти нам сюда оленьих шкур и немного сахара, а возможно, мы предпримем полноценную спасательную экспедицию и попробуем полностью освоить это актив. На этом предлагаю закрыть обсуждение этого вопроса.

– Не понимаю вас, мальчики, – вздохнула Марина Витальевна. – Там погибли люди, произошла ужасающая трагедия, а вы тут рассуждаете о шкурах и сахаре. Да пропади они пропадом вместе со своим фрегатом! Как представлю себе, до чего нужно было довести мать, чтобы она зарезала свою дочь, а потом сама подставила грудь чужому мужчине «на, режь, только быстро и не больно».

– Витальевна, – парировал Сергей Петрович, – ты сказку о мужике и двух генералах помнишь? Так вот, на фрегате было то же самое, только «генералов» было трое, да и «мужика» у них забрали, а за стенами каюты был не тропический остров, полный соблазнительных иллюзий, а начало местной зимы, когда снегу по колено. Этот капитан де Босижюр чего-то стоил, когда требовалось довести корабль из точки А в точку Б. Потому его «Медуза» и пришла в Байонну, а не куда-то еще. Такие бунты на кораблях даже и без провала в прошлое случались частенько. Без государства за спиной, в полностью автономном плавании как руководитель он показал вопиющую некомпетентность, что стоило жизни ему самому, всем его матросам, офицерам и пассажирам. И ведь сказала бы ты ему, что матрос тоже человек, что его негоже держать в голоде и холоде, бить и унижать, что в чрезвычайных обстоятельствах трудиться ради общего выживания должны все, а не только черная кость – он бы тебя просто не понял. Для этих троих, закосневших в кастовой спеси, остаться без слуг было равносильно смертному приговору. Женщин, конечно, жалко, но ты пойми, что если бы эта «Медуза» имела портом назначения Бордо, а не Байонну, то год назад сдержать натиск двухсот озверевших головорезов нам было нечем. А в результате все кончилось бы, как в этот раз – междоусобной поножовщиной и всеобщей гибелью. Так что не надо их жалеть.

– Петрович прав, Витальевна, – добавил Андрей Викторович, – не стоит жалеть тех, кто у слабого все нужное для себя берет силой, а перед сильным будет только пресмыкаться. Когда мы громили тюленей-людоедов, клан Волка, римских легионеров и команду итальянской подлодки, то мы только защищались. А если перед нами оказывался кто-то попавший в беду, то мы протягивали ему руку помощи. С местными мы стараемся вести дела честно, платить за все, что берем, вместо того, чтобы нападать с целью отнять последнее. Даже пленных врагов мы стараемся превратить в своих сограждан, и эта политика приносит нам плоды сторичные.

– Да, мадам Марин, – сказал Виктор де Легран. – Я сам почти из тот время и тот страна, и могу сказать, что они делать все не как вы, и потому умереть. У них быть все, но они, как это будет по-русски, это профукать. Мадмуазель Оливия жалко, и мадам Мадлен тоже быть красивый женщина, но они всю жизнь не ударить и палец о палец, а работать для них черный раб. Пока у них был власть, они делать что хотеть, и ничего не думать. А потом их убить не голод и холод. Их убить страх испытать трудность. Падре Бонифаций говорить, что это страшный грех, и я тоже думать, что это так. Вы меня простить, я совсем молодой человек, и говорить как уметь.

– Ты прав, сын мой, – кивнул падре, – самоубийство, даже если его совершить не своя рука, оставаться самоубийство. Страх трудность – это самый опасный страх в этот мир. А Марина Антонина не прав. Не стоит жалеть человек, который сам сделать своя беда.

– Хорошо, мальчики, – утерла слезу Марина Витальевна, – вы меня уговорили. Вы правы, равнодушно перешагивая через высохшие трупы и подсчитывая прибыль от этой находки, а я ошибаюсь.

– Меня сейчас другое интересует, – сказал Антон Игоревич, – не может ли случиться повторение уже пройденного материала, и очередные неприятности приплывут к нам по реке?

– Может, – ответил Андрей Викторович, – и именно поэтому мы выставили на позиции орудия с подлодки и тренируем расчеты. Если неприятности к нам все же припрутся, то они будут премного удивлены. На этом, я думаю, обсуждение этого вопроса можно закончить и вернуться к нему после того, как мы с Петровичем переговорим со старшим лейтенантом Дамиано.

2 ноября 2-го года Миссии. Пятница. Час пополудни. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Старший лейтенант итальянского королевского флота Раймондо Дамиано, бывший первый вахтенный офицер подводной лодки «Лоренцо Марчелло».

Когда нас разгромили и взяли в плен, то я уже подумал, что жизнь закончилась, и теперь впереди у меня сплошные мучения. К тому же от наших пленителей я узнал, что там, в нашем мире, Савойский дом падет в самое ближайшее время, и в Италии воцарится республиканская форма правления. Переворот под руководством Муссолини, отстранивший короля от реальной власти, был плох, ведь правление дуче не освящено вековой традицией и сакральным авторитетом, но кучка болтунов, которых на выборах тасуют, словно колоду потертых карт, будет стократ хуже. Это известие было страшнее самого плена, и, возможно, именно оно позволило перенести мне первые, самые страшные дни. Свою личную боль я заменил болью за свою павшую страну.

Для себя я решил, что мужчины из семьи Дамиано не сдаются и не боятся трудностей. Иначе бы я выбрал не профессию моряка-подводника, а что-нибудь более безопасное. Например, стал бы маклером по продаже подержанных автомобилей. С одной стороны, я делал, что мне прикажут, хотя это и унижало мое офицерское достоинство, а с другой – лейтенант Гвидо Белло, которого эти сумасшедшие русские назначили командиром, постарался сделать все возможное, чтобы оградить меня от вольностей со стороны нижних чинов. Я говорил себе, что это вернулись мои кадетские годы, что стоит вытерпеть испытательный срок, и все наладится.

И все действительно стало налаживаться. Увидев, что я не замышляю ничего дурного, и в тоже время не впал в грех отчаяния, русские перевели меня из рядовых в промежуточный статус кандидата. Синьор Андреа, в боевых условиях суровый и беспощадный, как бог войны Марс, сказал мне, что как только им понадобится строевой флотский офицер, они первым делом обратятся к моей особе. Это хоть какая-то надежда, хотя нужда во флотских офицерах у этого сугубо сухопутного народа в ближайшее время не просматривается. С управлением маленьким судном, которое у них имеется, прекрасно справляется его создатель синьор Сергий. Он даже несколько раз ходил на нем к берегам Корнуолла и обратно, хотя это совсем не близкий и далеко не безопасный путь.

Но больше всего мне помог местный священник падре Бонифаций. Сначала я отнесся к нему скептически, но он заставил меня переменить мнение о своей особе. Далеко не каждый служитель Божий, очутившись во временах, которые тут называют Шестым Днем Творения, сохранил бы присутствие духа, не впав ни в грех неверия, ни в грех фарисейства. Уже после первой проповеди, которые тут принято облекать в форму беседы Учителя с учениками, я изъявил желание стать его прихожанином, и ни разу об этом не пожалел. Более того, этот человек поставил перед собой великую цель – создать новое Писание, соответствующее местным условиям, и разгадать Божественный Замысел, сведший в этом месте людей из разных народов и разных эпох. Разгадывая Замысел, этот незаурядный священник пришел к выводу, что он неразрывно связан с неминуемым Воплощением Сына Божьего, потому что никаким другим путем Замысел не осуществим. Я уверовал в эту истину и стал одним из первых адептов нового Учения.

И сегодня во время обеда синьор Андреа и синьор Сергий через молодого синьора Алессандро попросили меня задержаться для некоего важного разговора. Ничего дурного я не совершал, так что пошел на эту беседу с чистой совестью. И вот тут синьор Андреа меня ошарашил.

– Синьор Раймондо, у нас есть для вас работа по специальности… – сказал он.

– У вас, что появилась еще одна субмарина, о которой я ничего не знаю? – спросил я с сарказмом.

– Нет, другой субмарины у нас нет, – покачал головой синьор Андреа. – Да и не является сейчас такой подводный корабль для нас предметом первой необходимости. От кого сейчас прятаться и на кого нападать из-под воды? К тому же вопрос конечности жидкого топлива никто не отменял. Зато у нас есть брошенный парусный фрегат середины восемнадцатого века в относительно хорошем состоянии. Он почти новенький, всего год проходил в своем времени, и еще год простоял на якоре без команды уже тут.

– А куда делась команда? – машинально спросил я. – Вы ее убили?

– Да нет же, – ответил он, – наша экспедиция за солью нашла этот корабль уже брошенным на том месте, где в наше время стоял город Байонна, а его команда примерно за год до того была поражена внутренней междоусобицей и истребила сама себя в схватке за власть. Немногочисленные раненые умерли вследствие неоказания им помощи, а капитан и двое пассажиров, оставшиеся в живых, предпочли покончить с собой, чтобы не испытать мучительную смерть от голода и болезней. Мы не знаем точно, как там было дело, ибо капитан заносил в корабельный журнал только то, что считал нужным. Возможно, в истреблении части команды поучаствовали местные жители, против которых капитан снарядил, как он считал, очень сильную экспедицию, поставил перед ней задачу отнять у дикарей как можно больше еды. По крайней мере, в корабельном журнале записано, что ни один участник этого несчастливого предприятия не вернулся обратно. Мы думаем, что дефицит еды, проще говоря, голод, а также наступившая зима вызвала у части команды стремление переделить власть в свою пользу. Даже если бы мятеж победил, то все кончилось бы примерно тем же самым, но только немного позже и немного радикальнее, ибо матросы, дорвавшиеся до командирских запасов спиртного – это еще те дикие бабуины.

– Ну хорошо, – сказал я, – предположим, у вас есть фрегат, и он в хорошем состоянии. Но дело в том, что управление старинным парусным судном – не такое простое дело. Скорее, наоборот. В зависимости от водоизмещения, вам потребуется от пятидесяти до двухсот матросов на мачтах, ибо все операции там проделываются вручную, и многие из них необходимо осуществлять одновременно.

Синьор Сергий сказал:

– На глаз пропорции выглядят так: сорок пять метров длины по палубе, десять метров ширины, осадка – около четырех с половиной метров в полном грузу, и чуть больше трех метров в балласте. Водоизмещение – от семисот до девятисот тонн. Задача не в том, чтобы немедленно отправляться в плавание к берегам Южной Америки или куда-то еще, а в том, чтобы, воспользовавшись осенним половодьем, снять этот корабль с мели, спустить по реке Адур до Бискайского залива, пройти примерно сто двадцать миль про морю при попутном ветре до устья Гаронны, а потом поднять еще на пятьдесят миль вверх по течению. Задача будет выполнена, если корабль бросит якорь прямо напротив нашего поселения, чтобы мы смогли приступить к разгрузке имеющегося у него на борту ценного груза. Нам не надо ставить рекордов скорости или маневрировать в бою, наша задача – просто дойти сюда, невзирая на весьма паскудную местную осень.

– Не знаю, как тут зима, но осенние ветры будут явно помягче, чем в наши времена. Если вы на своей скорлупке, – я показал сложенные ладони, – смогли сходить туда и вернуться обратно, то и настоящему фрегату местная непогода тоже ничего сделать не сможет. Вы, наверное, знаете, что из-за штормов, которые обычно начинаются в середине октября, Гитлер в сороковом году отменил десантную операцию на Британские острова.

– В наше время бытует мнение, что все это были только отговорки, – усмехнулся синьор Андреа, – а настоящей причиной был провал воздушного наступления на Британию. Люфтваффе понесли тяжелые потери, а королевский воздушный флот так и не был сломлен. Сослаться на погоду проще всего, но вот признать, что Германия потерпела первую неудачу, для этого человека было почти невозможно. Впрочем, к нашим нынешним делам это не имеет особого отношения. Вы лучше скажите, беретесь вы за эту работу или нет?

– Это вы мне лучше скажите – сколько человек вы сможете мне предоставить и какова их подготовка? – спросил я. – Именно от этого будет зависеть мой ответ.

– Примерно тридцать женщин из числа дочерей Тюленя, – ответил синьор Сергий, – они прирожденные морячки, напрочь лишенные такого явления, как морская болезнь, и еще какое-то количество Волчиц, среди которых еще следует провести отбор на способность противостоять качке и боязни высоты. В любом случае, потенциальных матросов, или, точнее, матросок, не может быть больше пятидесяти, ибо это количество – предел народа, который можно перевезти на «Отважном» в дополнение к его штатной команде.

Я был потрясен этим заявлением до глубины души, и спросил:

– Вы что, собираетесь использовать своих женщин в качестве матросов?

– А кого нам еще использовать, синьор Раймондо? – вопросом на вопрос ответил синьор Сергий. – Единственный доступный мужской контингент – это римские легионеры, но из них моряки, как из топора спасательный круг. И времени на какие-то особенные подготовительные работы нет. Скоро начнутся снегопады, а за ними пойдет ледостав.

– Нет, вы, русские, совершенно безумные люди… – сказал я, качая головой. – Выбрав себе цель, вы идете к ней напролом, как какие-нибудь носороги. Меня, конечно, учили управлять парусным кораблем, но это обучение было всего лишь частью традиции. Никогда не предполагалось, что кто-то из выпускников Военно-морской Академии в Ливорно возьмет на себя командование настоящим парусным кораблем, да еще с экипажем, составленным из женщин, не имеющих соответствующего опыта. Не исключено, что, прибыв на место, мы обнаружим, что фрегат сидит на мели так плотно, что снять его оттуда невозможно. Но мне кажется, что, попав в ваше сумасшедшее общество, я и сам становлюсь немного сумасшедшим. Не знаю, что из всего этого получится, но я сделаю для успеха все, что смогу.

– Вот это слова не мальчика, но мужа, – сказал синьор Сергий, пожимая мне руку; видно было, что он весьма доволен. – Со своей стороны я гарантирую вам свою помощь в качестве буксира. Мощность мотора у моего коча всего тридцать лошадиных сил, но его должно хватить, чтобы противодействовать сносу и держать ваш нос постоянно отвернутым от берега. Во всем остальном мы не требуем от вас никаких рекордов, надо будет просто доставить тот фрегат на якорную стоянку напротив нашего поселения, вот и все.