29 марта 1904 года 06:55 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Великая княгиня Ольга проснулась рано утром, когда озорной лучик восходящего солнца проскользнул в щель между чуть раздернутыми шторками на иллюминаторе и пощекотал ее левый глаз. Потянувшись, молодая девушка обнаружила, что спит она не на своей привычной с детских времен узкой койке в Гатчинском дворце под шерстяным солдатским одеялом, и не на вагонной полке, пусть даже в мягком купе императорского поезда, а посреди огромной мягкой кровати (не меньше сажени в длину и ширину) в аляповато-роскошной пароходной каюте первого класса. Если сказать честно, посреди всего этого перинно-простынного великолепия, под невесомым, но очень теплым стеганым пуховым одеялом, хватило бы места для пяти-шести таких девиц, как она.

К тому же Ольга обнаружила, что спала она не в своей привычной ночной рубашке, а в бесформенных рубашке и штанах восточного типа из мягкой хлопчатой ткани. И при этом ее голова была повязана таким же мягким хлопчатым платком. Последнее было совсем не лишним, потому, что из-за переживаний, связанных с замужеством за извращенцем, у Ольги начали выпадать волосы, и в последнее время дело дошло до того, что голова ее стала гладкой, как бильярдный шар. Правда, после отъезда из Петербурга Ася начала ей говорить, что кое-где на гладкой коже начали проклевываться клочки молодых волос, как первые всходы на поле, на котором только-только стаял снег. Сдернув с головы платок, Ольга провела рукой по макушке и ощутила под пальцами топорщащийся ежик молодых волос. Видимо, чем дальше они отъезжали от Петербурга, тем крепче становилась нервная система Ольги, которая и была причиной внезапного облысения.

И тут Ольга вспомнила все – дорогу из Петербурга в Порт-Артур, встречу на Байкале, мемуары болтливой старушки, встречу в Порт-Артуре, пойманного британского стрелка, которого головорезы подполковника Новикова вытащили из кустов с заломленными руками, свое знакомство и разговор с Павлом Павловичем Одинцовым. И самое главное, она вспомнила свое знакомство с невестой Одинцова Дарьей, которая запала Ольге прямо в сердце. Поддерживая с этой женщиной дружеские отношения, можно было не опасаться, что раскрытые ей в порыве откровенности женские секреты станут предметом пересудов, на нее можно полностью положиться в критической ситуации. Кроме того, Дарья могла дать совет в таких вещах, в каких сама Ольга разбиралась слабо, а также она являлась примером в том, как должна вести себя женщина, которая командует мужчинами. А ведь, судя по всему, командовать у Дарьи получалось, весьма неплохо.

Ольга еще не решила, будет ли она учиться стрелять, пусть даже не из винтовки, а из маленького дамского пистолета, но лиха беда начало. Надо вставать и одеваться, потому что ей, Ольге, прямо сейчас необходимо перестать прятаться за спины Великого князя Александра Михайловича и брата Мишкина и самой выходить на арену жизни, а для этого в первую очередь ей следует найти Дарью и узнать, кто здесь кто.

– Ася, Ася! – крикнула Великая княгиня, проклиная про себя чопорные наряды знатных дам, которые невозможно ни надеть, ни снять без помощи одной, е еще лучше нескольких горничных.

Вот и сейчас, едва Великая княгиня повысила голос, как в ее спальню вбежала сперва Ася, а потом и две ее помощницы-кореянки, которые, щебеча и улыбаясь, тут же взяли свою подопечную в полный оборот. Как там Ася давала им понять, что там надо делать и как, Бог весть, но спустя полчаса Ольга уже выходила на прогулочную палубу при полном параде, делать утренний променад перед завтраком. Кроме всего прочего, она надеялась встретить там хоть кого-нибудь, у кого можно спросить, как можно найти госпожу Спиридонову. В этот ранний утренний час, когда солнце только начало свое восхождение над горизонтом, прогулочная палуба была абсолютно пустынна. Однако эту пустоту, казалось, целиком и полностью заполняла массивная фигура господина Одинцова, видимо, имевшего привычку подниматься в столь же ранний час. На ловца, как говорится, и зверь бежит.

29 марта 1904 года, 05:45. Поезд литера А в Санкт-Петербург, железнодорожная станция Царское Село.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

В Царское село наш поезд прибыл сразу после восхода солнца, едва его розовые лучи озарили пока еще голые верхушки деревьев. Я думал, что в связи с ранним часом нас еще заставят ждать, пока его императорское величество соизволят проснуться и отдать соответствующие указания. Но как оказалось, на перроне нас уже ждали карета для господ офицеров и две пароконные подрессоренные грузовые повозки для доставки багажа. Матросы охраны по команде мичмана перегрузили наш багаж из вагонов в эти повозки, мы сами – четверо прибывших с Тихого океана офицеров и граф Гейден – уселись в карет, с теми самыми прославленными забытым поэтом эллиптическими рессорами, и копыта лошадей застучали по брусчатке мостовой, дочиста расчищенной от снега старательными дворниками.

Путь от станции до Александровского дворца, в котором квартировал император, занимал не больше десяти минут (быстрым шагом можно было дойти за полчаса). И тут в последние минуты перед самым, быть может, важным разговором в истории, я вдруг подумал: «Интересно, какой он из себя при ближайшем рассмотрении – Хозяин Земли Русской, последний (в нашем мире) император из династии Романовых? Неужели и в самом деле такой кретин, каким его запомнила история, написанная победителями, или все-таки не так все плохо?»

В то же самое время, Царское Село, Александровский дворец.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов

А император, вставший как раз с рассветом, как это и было заведено во времена его детства отцом императором Александром III, успокаивал нервы, то есть стрелял… правильно, ворон. Чтобы, значит, не каркали и вообще не подлетали близко. Кроме того, вороны, являющиеся постоянными обитателями помоек и пожирателями падали, переносят всякую заразу, а устраиваясь на ночевку в кронах деревьев, загаживают чистенькие дорожки своим отвратительным пометом. В начале двадцатого века, в благословенные времена, когда извивы человеческой мысли еще не дошли до образования Гринписа, отстреливать и всячески уничтожать бродячих и диких животных, могущих приносить вред человеку, не только не запрещалось, но всячески вменялось в обязанность разным должностным лицам. Единственное, что для этого запрещалось использовать, так это яд.

Оружием в благом деле истребления ворон ему служил тюнингованный Маузер 98К под патрон .22 LR в просторечье именуемый «мелкашкой». В наше время некоторые писали, что для стрельбы по воронам Николай II использовал патриотично-отечественную винтовку Мосина, но це ж дурь! Старый патрон образца 1891 года с тяжелой тупоконечной пулей пригоден для стрельбы по воронам примерно так же, как слесарная кувалда для забивания сапожных гвоздиков – тяжелый неудобный дрын, к тому же при выстреле жестко пинающийся отдачей в плечо. Я понимаю, когда целью является зубр, волк или еще какое-либо опасное животное, но не ворона.

Спортивно-охотничий магазинный «Маузер» для охоты на птицу и мелкого пушного зверя не в пример удобней. Отдачи почти никакой, «хлоп» – и все. Патронов в карманах шинели можно таскать втрое-вчетверо больше, чем мосинских, и к тому же от веса самой винтовки и качества изготовления затвора и прочих деталей на ум приходит только одно слово: «куколка». К тому же сто штук мосинских патронов обходились Министерству Двора в двенадцать рублей (цена четырех дойных коров и двух рабочих лошадей), а цена сотни импортных патронов для мелкашки, снаряженных на фабрике «Винчестера» в Америке, всего в два рубля двадцать пять копеек.

Таким образом, в ожидании таинственных визитеров из будущего (а это императору уже было известно, ибо шила в мешке не утаишь) Николай Александрович коротал время за тем, что стрелял ворон, ибо те совершенно расслабились за два с половиной месяца, которые царь провел в Зимнем Дворце. Обнаглели, у любимых колли (Николай II питал пристрастие именно к этой породе) еду воруют прямо из мисок! И вот в тот момент, когда из-за поворота Дворцовой улицы, имевшей S-образную форму, показалась карета и следующие за ней две грузовые повозки, император закинул ремень винтовки на плечо и широко перекрестился.

Если капитан первого ранга Иванов перед встречей с императором был абсолютно спокоен (в его прошлой военно-дипломатической практике встречались политики калибром и покрупнее), то самого императора бил определенный мандраж. Не каждый же день к нему заглядывали посланцы из будущего и сообщали, сколько еще ему еще осталось жить. «Мене, текел, фарес» – и далее по сюжету. Николай был человеком мистически настроенным, во всем видевшем то ли проявление Божьей воли, то ли происки дьявола, и легко подпадающим под стороннее влияние, причем неважно кого – своей матери и отца, многочисленных дядей, приятеля детства Сандро (Великого князя Александра Михайловича), жены Аликс (в миру императрицы Александры Федоровны), Витте, Столыпина, Распутина… и вот теперь он был готов обрести нового кумира. Вообще Павел Павлович Одинцов, основательно «просчитавший» императора еще на островах Эллиота, до отправки миссии посоветовал каперангу Иванову ничего Николаю не навязывать, а только как бы исподволь подводить его к правильным решениям. А дальше? «Делай что должен, и пусть свершится что суждено».

Не доехав нескольких шагов до ожидающего императора, карета остановилась. Первым из нее вышел его флигель-адъютант граф Гейден, потом показался уже известный императору (заочно) флаг-капитан Наместника Алексеева, капитан первого ранга Андрей Эбергард, а уже за ним совершенно незнакомые ему капитаны первого и второго рангов, а после них – офицер с погонами поручика, но почему-то в морской форме. И взгляд у этого молодого человека такой особенный, будто пронизывающий насквозь с ног до головы. Тем временем незнакомый капитан первого ранга подошел к императору почти вплотную и представился:

– Ваше Императорское Величество, разрешите представиться – капитан первого ранга Михаил Васильевич Иванов, год рождения – тысяча девятьсот шестьдесят восьмой, прибыл в этот мир первого марта сего года из двадцатого августа года две тысячи семнадцатого в качестве командира эсминца «Быстрый». В настоящий момент имею к вам совместное поручение от Наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева и нашего предводителя, полномочного представителя президента Павла Павловича Одинцова.

– М-да, господин Иванов, – почему-то невпопад произнес император, – а я тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года рождения. – Его взгляд несколько раз смерил собеседника с ног до головы с любопытно-оценивающим выражением. – Получается разница ровно в сто лет. А теперь говорите, какого рода у вас ко мне поручение, надеюсь, что вы не ангел господень, явившийся покарать меня за грехи прошлые и будущие…

– Моя фамилия не Юровский, а Иванов, – сухо ответил посланец из будущего, прямо глядя в лицо императору, – и я явился к вам сюда не для того, чтобы покарать вас хоть за что-то, а для того, чтобы предостеречь. Официально заявляю, Ваше императорское Величество – ваш курс ведет к опасности!

Император помолчал несколько секунд, и на его лоб легла едва заметная тень обеспокоенности.

– Так значит, Юровский… – хмыкнул он, – ну что же, запомним. А теперь, господин Иванов, говорите, что у вас есть ко мне еще, кроме этого крайне туманного предупреждения по поводу некоего господина Юровского. Подумаешь, очередной Каракозов – ведь, в конце концов, просто жить тоже опасно…

«Да он решил, что речь пойдет об очередном эсеровском террористе, только чуть более удачливом, чем его предшественники, и оттого храбрится, – ошарашено подумал Иванов, – он даже не представляет глубины и ужаса той пропасти, которая вот-вот разверзнется у него под ногами. Определенно, в данном случае необходимо применять вариант «Б», ибо клиент еще не созрел для полного откровения, и если сейчас на него вывалить весь ворох информации, то ничего, кроме ощущения оскомины, это не вызовет.»

Но внешне все эти мысли никак не отразились на выражении лица и позе посланца из будущего. Щелкнув замками небольшого чемоданчика, который любезно придержал за дно старший лейтенант Мартынов, капитан первого ранга Иванов извлек на свет божий толстый том с лежащим сверху тонким именным конвертом, украшенным хорошо знакомым императору вензелем Великого Князя Александра Михайловича, и передал все это оторопевшему императору.

– Ваше Величество, вот Рекомендательное письмо к вам от Великого Князя Александра Михайловича, а книга – это ваши собственные дневники, от начала вашей императорской карьеры на Ходынском поле и до самого последнего дня, закончившегося в Ганиной яме. На сем первая часть моего поручения к вашему Императорскому величеству мною исполнена. Честь имею!

– Первая часть? – переспросил император. – А что, господин Иванов, будут и еще, гм… части?

– Ваше Величество, – сказал Иванов, – информация из будущего настолько огромна и настолько страшна, что вывали я ее всю на вас в настоящий момент, это не вызвало бы в вашей голове ничего, кроме сумбура и головной боли. Народная зулусская поговорка гласит, что большого слона можно съесть, только разрезав на маленькие кусочки, что я вам и предлагаю сделать. Ваши собственные дневники шаг за шагом проведут вас по кругам ада почти до самого конца пути, и при этом вы будете знать, что весь этот ужас переживал как бы ваш брат близнец, и только вам решать, отправиться по его пути или выбрать собственную дорогу. И вот когда вы прочтете все до конца, то будете знать, какие вопросы задавать следует, а какие не стоит… в конце концов, вы уже взрослый человек и к тому же всероссийский самодержец, и имеете право на тщательное обдумывание своих дальнейших шагов. Только я вас умоляю, до следующего разговора со мной не обсуждайте прочитанное даже с самыми близкими вам людьми. Дело в том, что некоторые вещи, которые покажутся вам ужасно-непреодолимыми, можно разрешить достаточно простым способом, и наоборот – то, что покажется вам сущей ерундой, при ближайшем рассмотрении может оказаться крайне серьезной проблемой.

– Ах, даже так, – задумчиво произнес Николай, – ну что же, господин Иванов, я последую вашему совету. А пока мой флигель-адъютант граф Гейден позаботится об устройстве вашего временного пребывания. А теперь я вас оставляю, у меня дела!

И развернувшись на месте кругом, император размашисто зашагал к главному входу в Александровский дворец. Стрельба по воронам пока была отложена в сторону; можно сказать, что на это утро пернатым вышло Высочайшее Помилование.

29 марта 1904 года 13:10 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Для Великой Княгини наступило утро первого дня на новом месте. Ольга решила начать его с визита к Даше. Но той в каюте не оказалось.

– Утро, рано-рано, земля ходи, – сказала ей совсем молоденькая кореянка-горничная, махнув рукой в сторону берега, – совсем рано ходи, однако.

Впрочем, на завтрак Дарья явилась вовремя. Тем не менее, поговорить им не удалось. Слишком много было народа за столом, причем присутствовал на завтраке, как говорил Одинцов, только старший командный состав. Помимо самого Одинцова, Ольги с Дарьей, Сандро и Мишкина, там сидели еще три человека из две тысячи семнадцатого года. Это были специалисты по научно-технической части – как раз те, что разрабатывали то самое устройство, что вкупе с явлениями природы поспособствовало возникновению дыры во времени. Машина из золота и хрусталя (Герберт Уэлс) плюс божественный удар молнии – это сила, вполне способная поменять историю.

Конечно же, все присутствующие были кратко представлены Ольге и Великому Князю Александру Михайловичу Павлом Павловичем Одинцовым. Кстати, Мишкин еще на рассвете собрал свой чемодан, оставил свою роскошную каюту и, как говорят военные, убыл на берег, к подполковнику Новикову – учиться военному делу настоящим образом. Нет больше Великого князя Михаила Александровича, а есть курсант-поручик Михаил Романов.

Во время трапезы Ольга, стараясь не нарушать приличия, украдкой разглядывала людей из будущего, которые не были военными средней руки, как Новиков или Карпенко, или негласными серыми кардиналами как Одинцов, а представляли собою людей науки будущего. Каждый из них был Ольге по-своему интересен. Профессор медицины Лев Борисович Шкловский, даже несмотря на венчающие его переносицу массивные очки, походил на рождественского святого старца Николая – он так же светло улыбался и был очень мил. А улыбался он именно ей, Ольге. И ей было приятно, что вот этот добрый военно-медицинский старец так тепло к ней относится.

Но другой мужчина, сидевший за столом рядом с профессором Шкловским, представлял его полную противоположность. С кое-как причесанными полуседыми волосами, гладко выбритый (в чем не было его прямой заслуги), в строгих очках прямоугольной формы, этот мужчина, носящий на себе серый костюм со следами былой элегантности, был мрачен и как будто даже уныл, словно у него внезапно умер какой-то близкий и очень дорогой человек. Неприятного ощущения от его персоны добавляло впечатление какой-то побитости. Звали этого человека Алексей Иванович Тимохин, и он имел научное звание доктора технических наук. Как поняла Ольга, именно под руководством этого человека и разрабатывался проект того самого устройства. Впрочем, Великая княгиня предположила, что на самом деле господин Тимохин не такой уж и неприятный человек, просто он чем-то сильно озабочен и удручен.

Третьим членом этой группы была женщина, тоже доктор, и тоже технических наук – Алла Викторовна Лисовая – она сидела рядом с господином Тимохиным на самом краю стола. Собственно, Великая Княгиня даже не смогла составить впечатления о ее внешности, потому что этому помешал совершенно невообразимый слепящий цвет ее рыжих волос, затмивший все остальные особенности. Госпожа Лисовая в этот день оставила волосы распущенными и они, рассыпанные по плечам, казались языками пламени. Такой внешний вид образованной и культурной дамы изрядно смущал Великую Княгиню, будучи в ее глазах апофеозом вульгарности, хотя сама по себе Алла Викторовна ни в коей мере не была таковой. Вот вам и единство формы и содержания, по господину Гегелю, приправленное острым корейским салатом, который эта странная женщина уплетает с таким удовольствием…

Ольгу немного огорчило, что среди завтракающих отсутствовал подполковник Новиков, но, естественно, она предпочла промолчать об этом. Однако Дарья, как бы между делом, сказала, что Новиков и Карпенко будут присутствовать за этим столом только во время обеда, а завтракают и ужинают они не здесь – один у себя в бригаде, другой на корабле. Иначе получится отрыв от коллектива, который может кончиться нехорошо. Подробности той истории (когда отрыв командира от коллектива кончился нехорошо) Дарья Михайловна обещала рассказать позже, поскольку, как она сказала, сия тема не для застольного разговора. Аппетит можно отбить сразу и надолго, ибо не зря же еще Петр Великий заповедовал командирам полков и кораблей самолично снимать пробу с солдатского или матросского котла, а в походе столоваться с подчиненными. Сам царственный бомбардир кашей из солдатского котла Преображенского полка не брезговал.

Разговор за столом шел о вещах незначащих. Две половины компании пока еще не притерлись друг к другу и не имели общих тем для разговора. А Ольга внимательно и с большим интересом изучала то, что в ее кругу всегда играло немаловажную роль – правила этикета за столом…

Некоторого слабого подобия эти этикета люди из будущего все же придерживались. Они не хватали еду руками, не рыгали и не ковырялись в зубах, не облизывали пальцы – нет, все было чинно и благопристойно. Но Ольгу весьма порадовал тот факт, что в этой компании никто особо не заморачивается тем, какой нож для каких блюд использовать и с какой стороны от тарелки должны стоять бокалы. Она всегда ненавидела все эти церемонии, понимая при этом, что без них никуда. Здесь относились к этому гораздо проще, и уж точно для этих людей было неважно, умеешь ли ты правильно пользоваться столовыми приборами, здесь человека судили совсем за другие качества .

Кроме того, Ольга не могла не обратить внимание, что присутствие за этим столом ее и Великого Князя Александра Михайловича как-то дисциплинирует окружающих, если не сказать сковывает. Госпожа Лисовая, казалось, вообще боится притронуться к еде, то и дело напряженно поглядывая на августейших сотрапезников. Господин Шкловский, правда, вел себя вполне непринужденно – вероятно, за счет каких-то аристократических генов, которые, безусловно, у него имелись. Это милейший человек даже пытался великосветски шутить, в ответ на что остальные вымученно улыбались. А вот Тимохину, казалось, нет никакого дела до присутствующих здесь августейших особ. Погруженный в свои думы, он ронял крошки на стол и себе на колени, чавкал и очень неэстетично клал скомканную салфетку рядом со своей тарелкой. Впрочем, Великая Княгиня готова была и это простить ему. Этот человек почему-то ее совсем не раздражал, наоборот, она хотела бы узнать его получше, видя в нем этакого рассеянного ученого-гения.

Прелестные девушки-кореянки, выполняющие обязанности официанток, бесшумно скользили своими маленькими ножками по начищенному паркету, разнося большие подносы, уставленные множеством миниатюрных тарелочек, блюдечек и чашечек. Их задачей было доставить еду на стол и убрать уже отставленные гостями пустые тарелки. С поклоном они наклоняли подносы к столу, с тем, чтобы каждый взял себе то, что хочет. Тут была и каша (овсяная и манная), и маленькие бутербродики с маслом, сыром или ветчиной, а также джем, сметана, творог, хлеб черный и белый. Присутствовала и выпечка в виде оладий и блинчиков. Но особенностью этого завтрака было то, что вместе с обычной едой завтракающим подавались и кое-какие блюда корейской кухни. Впервые присутствующим за этим столом Дарья пояснила, что это была ее идея – разнообразить европейский стол азиатскими изысками. Что ж, ее идея имела успех. Вдохновленные примером самой Дарьи, и Великие Князья, и «технические специалисты» охотно брали с подносов деревянные чашечки с корейскими деликатесами, ингредиенты которых порой было весьма сложно определить. Поскольку блюда эти полагалось есть специальными палочками, искусством владения которыми неплохо владел разве что Сандро, то и дело у кого-то возникала неловкость, когда подхваченный кусок шмякался обратно в чашку. В итоге Дарья предложила управляться вилками, после чего большинство из присутствующих, облегченно вздохнув, последовали ее совету. Большинство корейских блюд имели достаточно специфический, острый вкус, но никого это не смущало, наоборот, все охотно ставили перед собой деревянные чашечки, к вящему удовольствию Дарьи. Сама она с детства любила корейское. В детстве у нее была подружка-кореянка, которая часто приглашала ее в гости и угощала национальными разносолами, из которых ей особенно нравилась приготовленная особым образом морковь.

Дарья улыбнулась, вспомнив, как она пыталась втолковать этим девушкам идею морковного салата. Те растерянно хлопали глазами, кивали, но упорно твердили, что нет в их кухне такого салата, корейцы вообще не используют морковь. Кстати, они не используют и многого другого, что в мире будущее вполне даже идет в ход. Настоящая корейская кухня, включающая не только салаты, оказалась весьма изысканной, и самыми популярными составными в них были рыба и рис. Приправы, добавленные в строго выверенных пропорциях, сильно улучшали их вкус.

Великий князь Александр Михайлович, в молодые мичманские годы бывавший в Нагасаки, при виде своих старых деревянных знакомых даже потер руки. Видимо, вспомнил свою временную* японскую «жену» и как та по утрам потчевала его японскими завтраками.

Историческая справка: * из-за того, что гавань Владивостока замерзает на зиму, до обретения незамерзающего Порт-Артура русская эскадра Тихого океана каждый год зимовала в Японском порту Нагасаки, где господа офицеры совершенно официально брали себе временных японских «жен», снимая их на несколько месяцев вместе с жильем по схеме «все включено». А что, за вполне скромные по российским меркам деньги офицер имел жилье, был накормлен, обстиран, обихожен и сексуально обслужен.

Не избежал этой участи в 1888-89 годах и мичман Александр Романов, которому тогда еще не исполнилось и двадцати трех лет. Корвет «Рында», на котором он совершал кругосветное путешествие, зазимовал в Нагасаки, и великий князь по совету старших и опытных товарищей поступил как все – то есть на время стоянки снял домик вместе с «женой». Если то зимование не обошлось для молодой женщины без последствий, то сыну или дочке Великого князя уже должно быть около четырнадцати лет.

После завтрака Дарья скептически осмотрела Ольгу с ног до головы – на той была шляпка, светло-серое платье и жакетка в тон, в руках белый зонтик с кружевной отделкой – и сказала, что для первого раза сойдет, а потом надо будет подыскивать нечто более подходящее по стилю, спортивное и немаркое.

В ответ Ольга подумала и сказала, что у нее есть костюм для верховой езды, который удовлетворяет всем этим требованиям, и поскольку на главный остров Да-Чан-Шан Дао уже доставили ее Звездочку, то они с Дарьей могут совершать по этому острову конные прогулки. И времени такое передвижение займет меньше, и слишком уставать тоже не придется.

– Дорогая Ольга, – сказала в ответ Дарья, – должна вам признаться, что я держусь в седле ничуть не лучше мешка с картошкой. То есть со спины лошади я не свалюсь, но над моей посадкой будут смеяться даже воробьи, рассевшиеся на заборе.

Ольга немного помедлила и вдруг решилась.

– Дарья Михайловна, – почти официально сказала она, – давайте договоримся. Я вас научу правильно держаться в седле, как это и положено для знатной дамы – вам это пригодится, а вы научите меня стрелять, на тот случай, если мне придется защищать свою жизнь. Договорились?

– Договорились, – ответила Дарья, встряхнув головой, – я знаю на том берегу острова небольшую укромную бухточку, в которой не бывает никого, кроме противодиверсионных патрулей, следящих, чтобы на остров не высадился кто-нибудь посторонний. Но эти парни, даже если увидят нас за чем-нибудь таким, ээмм… неподобающим, не расскажут об этом никогда и никому.

– Хорошо, Дарья Михайловна, – кивнула обрадованная Ольга, – давайте начнем прямо сейчас…

– Разумеется, начнем, – кивнула Дарья, – но только после того, как вы со мной пешком обойдете все мои объекты. Пока я не пройду у вас обучение и не стану прилично держаться в седле, никаких верховых поездок на людях с моей стороны не будет.

Ольга вздохнула. Ходить пешком по острову ей совершенно не хотелось, но если Дарья так стесняется своего неумения в плане верховой езды – видимо, придется. Кстати, пока они будут ходить по этим самым объектам, заодно можно задать те вопросы, которые сейчас жгут ей язык. И спрашивать она будет не о политике, и не о войне. Это к Одинцову и Новикову. Гораздо больше сейчас ее интересовало то, как живут в будущем женщины, и в том числе такие эмансипированные, как сама Дарья. И право же дело – женщина-воин, и в то же время мила, женственна и ничуть не мужеподобна… Интересно же знать, как такое могло получиться!

– Ольга, а ведь вы мне обещали показать свой альбом, – напомнила Дарья. Она глянула на свои часики. – У нас еще есть немного времени, чтобы я могла познакомиться с вашим творчеством.

– Хорошо, я сейчас, Дарья Михайловна…

Ольге было приятно, что та не забыла о своем намерении. Ведь сама Великая Княгиня относилась к рисованию достаточно серьезно. Она старалась при каждом удобном случае делать этюды и наброски, чтобы потом, вернувшись в Петербург, запечатлеть все это на холсте. Лестные отзывы учителя живописи о ее талантах стоили дорогого. Кроме того, прочитав собственные мемуары, она убедилась, что именно талант художника помогал ей в эмиграции добывать средства к существованию.

Чуть позже они сидели в каюте Дарьи и, сидя рядышком на койке, рассматривали альбом с рисунками. Дарья мало разбиралась в живописи, однако имела природную способность отличить талант от бездарности. Рисунки Ольги несли в себе энергию и силу живого, свежего восприятия. Пейзажи, натюрморты, фигуры людей – все это, изображенное резкими уверенными штрихами, носило на себе отпечаток личности художницы. Молча листала Дарья страницы, и в ней зрело убеждение, что Ольга идеально подходит на ту роль, которую они, выходцы из будущего, ей приготовили.

Ну как, Дарья, Михайловна, вам понравилось? – спросила Ольга, с волнением заглядывая в лицо своей «наперсницы», – только честно.

– Да, – просто ответила та. – Я, правда, мало что понимаю в искусстве, но нахожу ваши рисунки прекрасными. Они не просто хорошо выполнены, в них чувствуется ваша душа, Ольга…

Великая Княгиня улыбнулась. Она понимала, что Дарья говорит искренне. Кроме того, она помнила слова учителя о том, что, как бы ни совершенна была техника, если в картине нет души – она оставит людей холодными.

– Спасибо, мне очень приятно, Дарья Михайловна…

– Послушайте, Ольга… – Дарья решительно повернулась корпусом к своей собеседнице, – я прошу вас – не называйте меня по имени-отчеству… Я просила называть меня просто по имени…

– Но я не могу просто по имени, – растерянно ответила Ольга, – это звучит как-то не вполне уважительно…

– Милая моя… – сказала Дарья, – в нашем мире все слегка по-другому, проще в этом плане. Когда вы меня называете по имени-отчеству, я сама себе кажусь старой, а между тем у нас с вами разница всего-то в девять лет.

– Что вы, я вовсе не хотела вас обидеть… – расстроилась Ольга.

– Вы меня не обидели, – поспешила заверить Дарья, – просто мне каждый раз не по себе, когда вы так ко мне обращаетесь. У нас обращение друг у другу более демократичное, и я нахожу, что это правильно. Ведь если вы так обращаетесь ко мне, я должна отвечать вам тем же, но лично мне это кажется нелепым и неудобным, кроме того, это создает между нами отчуждение…

Ольга молчала, размышляя над этими словами. В итоге она пришла к выводу, что лучше сделать так, как просит Дарья – называть ее просто по имени. Ведь, в конце концов, постепенно перенимая для себя обычаи этих людей, постепенно она научится и мыслить похожим образом. Но что же это за мир такой, где так «демократично» относятся друг к друг другу?

– Хорошо, Дарья, – кивнула она, – я поняла вас. Но, возможно, иногда я буду забываться…

– Это ничего, – улыбнулась та, – вы быстро привыкнете. Может быть, когда-нибудь мы даже перейдем на ты… – Она весело подмигнула Ольге.

– Дарья, а теперь, пожалуйста, расскажите мне о своем мире, – Великая Княгиня с кроткой улыбкой заглянула в глаза своей «наперсницы» и, еще сильнее развернувшись к ней, взяла ее за руки в интимно-заговорщическом жесте, свойственном близким подругам. – Вы не представляете, как мне интересно все узнать… Ваши женщины совершенно необычные – почему они такие? Это же просто уму непостижимо – женщины добиваются успеха наравне с мужчинами! Скажите мне, милая Дарья – в вашем мире у всех женщин есть такая возможность или только у избранных?

– В нашем мире – по крайней мере, в нашей стране – нет избранных. У нас нет сословий, когда один класс возвышается над другим. И у женщин ровно такие же возможности, как и мужчин, – ответила та.

– Но позвольте, как же так? – воскликнула Ольга. – Ведь бывают люди богатые и бедные, благородные и простые, и женщины не могут заменять мужчин во всех сферах…

– Да, это так, – кивнула Дарья. – Но дело в том, что по закону у нас все люди равны, независимо от происхождения и материального положения. Каждый – я подчеркиваю, каждый – имеет возможность получить образование (как среднее, так и высшее), имеет право работать где пожелает, вступать в брак с кем хочет, а также выбирать президента. Что же касается женщин… – Дарья немного помолчала, видя, как разгорается интерес в глазах Великой Княгини. – Знаете, Ольга, за сто с лишним лет естественное развитие человеческого мышления не стояло на месте. Под влияние научно-технического прогресса менялось и отношение людей ко многим вещам – таким, например, как роль женщины в мире и обществе. И особенно своим положением были озабочены сами женщины. Они боролись за свои права – да-да, именно боролись, доказывая то, что они ничем не хуже захвативших влияние мужчин. Не всегда эта борьба была мирной, проявляющейся лишь в требованиях к властям. Часто она принимала формы довольно-таки острого противостояния. Собственно, о феминизме и его истоках вы можете прочитать в некоторый электронных книгах, которые есть у нас с собой. Могу лишь заметить, что поначалу идея равноправия женщин преследовала вполне здравую цель, которой в итоге удалось добиться (сейчас в нашем мире эту идею несколько извратили, но это не относится к сути нашего разговора). Итак, однажды женщины приобрели равные права с мужчинами и стали активно этим пользоваться. Воистину это принесло свободу представительницам «слабого» пола, который оказался вовсе не слабым. Женщина-военный, женщина-ученый, женщина-начальник стали абсолютно нормальным явлением. В нашем мире женщины запросто становятся даже космонавтами!

– Невероятно! – воскликнула Великая Княжна, – женщины летают в космос?!

– Запросто летают! – весело подтвердила Дарья.

– И… им позволяют это? Не может быть, чтобы столь опасное занятие не вредило женскому здоровью…

– Попробовали бы им запретить! – Дарья выразительно хмыкнула. – Да и кто запретит? Женщины наравне с мужчинами управляют страной, издают законы, и это уже никогда не изменится…

– Вы рассказали мне удивительные вещи, милая Дарья… – Ольга с задумчивым видом покачала головой. – Мне подобное даже во сне не могло приснится… Все же мне кажется, это не вполне правильно – давать женщинам столько прав, ведь вместе с правами появляются и обязанности… А как же продолжение рода? Ведь именно это – главная обязанность женщины.

– Нет, это правильно, – вдруг горячо возразила Дарья, – это правильно, если не перегибать палку. Да, в моем мире женщины могут служить в армии, но не обязаны, в отличие от мужчин (хотя есть страны, где и те, и другие несут воинскую повинность). В моем мире женщины и вправду решают самостоятельно – становиться матерью и домохозяйкой или же заниматься работой и строить карьеру, добиваясь профессионального успеха. У нас есть право выбора! И никто не видит в женщинах исключительно инструмент для продолжения рода; мужчины привыкли уважать нас не только в ипостаси жены и матери, но и как товарищей и коллег… Впрочем, – она посмотрела на часы, – нам пора. Мы можем продолжить этот разговор позже…

Примерно тогда же. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца» – ПЛАРК К-132 «Иркутск».

Великий князь Александр Михайлович Романов, 38 лет.

Всю первую половину дня Александр Михайлович вместе с Карлом Ивановичем Лендстремом хотя бы в общих чертах пытались составить докладную записку для Государя по поводу перспектив развития военного кораблестроения. Пока выходило плохо. Порт-Артурское сражение, по итогам которого выходило, что дорогостоящие крупные броненосные корабли могут стать всего лишь жертвами скоростных надводных и подводных минных крейсеров.

– Даже самый примитивный парогазовый двигатель для самодвижущейся мины, – говорил Карл Иванович, – увеличивает дальность ее хода в восемь-десять раз. Это, конечно не тот балет смерти, который был нам продемонстрирован, но все же что-то достаточно близкое к нему, чтобы воспринимать минную угрозу всерьез. При этом, насколько я понимаю, носителями много оружия могут быть не только продемонстрированные нам минные корабли в размерностях крейсеров первого ранга (для которых это, скорее, вспомогательное оружие), но и более мелкие корабли, вроде нашего «Новика» или даже скоростные минные катера, состоящие только из мощных бензиновых моторов и бугельных минных аппаратов. Но главным носителем минного оружия должны стать…

– … подводные лодки, – подхватил мысль своего адъютанта Александр Михайлович, – и об этом я тоже знаю. Я только не знаю, что мне прямо сейчас рекомендовать Государю с учетом того, что в России на финальной стадии достройки находятся четыре броненосца типа «Бородино» и еще один вот-вот будет спущен со стапеля. С учетом того, что мы уже знает о будущем военного кораблестроения, это выброшенные на ветер деньги и плавучие гробы, собрание всех возможных несуразностей, кораблестроительных ошибок и устаревших технологий. Скажите мне, Карл Иванович, что я должен рекомендовать Государю в данном случае. Казнить нельзя помиловать. Как расставить запятые, чтобы эти корабли не стали величайшим позором и величайшей трагедией нашего флота, ибо в таком качестве нам хватило одного Гангута?*

Историческая справка: * «Га́нгут» – третий балтийский эскадренный броненосец Российского императорского Балтийского флота, построенный по 20-летней судостроительной программе. Назван в честь Гангутского сражения. Дурной «экономичный» проект был усугублен еще более дурным качеством постройки, в силу чего практической боевой ценности корабль не имел. На флоте о нем говорили «Одна пушка, одна труба, одно недоразумение».

Затонул, возвращаясь с артиллерийских стрельб 12 июня 1897 года от удара о подводную скалу на Транзундском рейде в Выборгском заливе. Весь экипаж был благополучно спасен.

– Гнусный корабль – право дело, хорошо, что его утопили, – проворчал адъютант Великого князя, – и, кстати, никакой трагедии в гибели «Гангута» я не вижу. Не погиб ни единый человек, в то время как у британцев броненосец «Кэптен» во время парусных гонок нырнул на дно вместе со всей командой, а броненосец «Виктория», протараненный злосчастным «Кэмпердоуном», забрал на тот свет жизни двухсот с лишним человек, включая вице-адмирала Трайона. Этот британский адмирал, по крайней мере, поступил честно – не стал спасаться, увидев, к каким тяжелым последствиям привела его самонадеянность.

– Ну не трагедии, – сказал Александр Михайлович, – тут я, признаюсь, оговорился. Но признайте, Карл Иванович – случить с «Гангутом» нечто подобное в бою или в шторм, и трагедии было бы не избежать. Да я, собственно, и не об этом. Россия не настолько богатая страна, чтобы тратить деньги на строительство боевых кораблей, которые ей никогда не пригодятся или погибнут в первом же сражении.

Карл Иванович хмыкнул.

– Если вы опять же имеете в виду эскадренные броненосцы типа «Бородино», – скептически произнес капитан 1-го ранга Лендстрем, – то основная причина их гибели в том сражении при «Цусиме» заключается не в каких-то их особенных конструкционных недостатках, а в отсутствии флотоводческих качеств у адмирала Рожественского. Благодаря его действиям самые современные русские корабли были скованы идиотскими приказами и не смогли проявить своих лучших качеств, а японцы, напротив, получили возможность расстреливать их с самой выгодной для себя дистанции. Вторая причина – это наши невзрывающиеся бронебойные снаряды и отсутствие в боекомплекте в том числе и артиллерии среднего калибра, снарядов с большой фугасной силой. Третья причина – это слабая подготовка комендоров, которые никак не могли попасть по японским кораблям; и лишь на четвертом, последнем месте, стоят конструкционные недостатки броненосцев типа «Бородино». Если бы не первые три причины, до четвертой дело бы так и не дошло. Вот пятый систершип, так и не успевший попасть на войну, как и прототип серии «Цесаревич», успешно избежавший японского плена, вполне успешно дрались с германским флотом в следующую войну, и вопрос их гибели выходит за рамки нашего сегодняшнего рассмотрения…

– Действительно, – согласился Александр Михайлович со своим адъютантом, – возможно, НА ЭТОТ РАЗ судьба броненосцев серии «Бородино» сложится гораздо удачливее, но это не отменяет того факта, что с появлением кораблей подобных «Дредноуту» боевая ценность нынешних эскадренных броненосцев будет в значительной степени девальвирована.

– Разумеется, вы правы, – отвечал Карл Иванович, – но ведь факт заключается в том, что эти корабли уже построены, спущены на воду и сейчас идет только их достройка. Не пускать же их на иголки только из-за того, что англичанам вздумалось построить свой «Дредноут»?

– Разумеется, нет, – с некоторым сарказмом произнес Александр Михайлович, – но ведь со спуском на воду корпусов «бородинцев» на заводах в Санкт-Петербурге освободились стапеля, которые теперь планируется загрузить новыми заказами, но строить там броненосцы серии «Бородино-улучшенный» кажется мне чистейшим выбрасыванием денег на ветер.

Карл Иванович даже зажмурился от удовольствия.

– Самым лучшим вариантом, – сказал он, – была бы постройка дальних скоростных турбинных крейсеров-рейдеров с мощным артиллерийским и минным вооружением. От пятнадцати до двадцати тысяч тонн водоизмещения, никакого тарана, четыре турбинных установки общей мощностью от пятидесяти до ста тысяч лошадиных сил, скорость на форсированном дутье до тридцати пяти узлов, единый калибр из девяти-двенадцати восьми-десятидюймовых орудий, разнесенное бронирование, встроенное в силовой набор корпуса. А то на наших броненосцах и броненосных крейсерах плиты вместе с тиковой прокладкой навешиваются на болтах, и корабль возит их с собой как мертвый груз…

– Да вы фантазер, Карл Иванович, – усмехнулся Александр Михайлович, – представляю, что на ваше предложение скажут замшелые ископаемые «под Шпицем*»… Да их от такой идейки кондратий хватит, скажут, что все это якобинство, поругание святынь и потрясение основ. Генерал-адмирал лично встанет своей необъятной тушей с криком «держать и не пущать!». Хотя как раз идейка у вас интересная. Взять из книг и от существующих кораблей потомков все, что может быть реализовано в наше время, соединить это в одном проекте и выдать за результат Порт-Артурского боя и последующей блокады японских островов, которую к своей выгоде затеяли господа Карпенко с Одинцовым…

Историческая справка: * выражение «под Шпицем» в среде морских офицеров того времени означало «в Адмиралтействе» и использовалось в саркастическом ключе, поскольку служили там или полностью замшелые персонажи времен перехода от паруса к пару, или такие офицеры и адмиралы, которые на палубы боевых кораблей поднимались только по большим праздникам.

И вот на этой оптимистической ноте в дверь каюты тихо постучали. Карл Иванович открыл дверь и увидел стоящую на пороге низко кланяющуюся молодую кореянку в японской матросской форме.

– Вам письмо, однако, уважаемый, – сказала та, и с еще одним поклоном протянула Карлу Ивановичу посеребренный поднос с лежащим на нем белым конвертом, запечатанным жирной блямбой сургучной печати.

Забрав конверт, на котором рукой господина Одинцова было написано «Великому князю Александру Михайловичу лично в руки», господин Лендстрем положил вместо него на поднос свежеотчеканенный блестящий пятачок и закрыл дверь. Карл Иванович был очень добрым и вежливым господином, помнящим, что каждый труд должен быть вознаграждаем и все малые сии тоже хотят есть.

Тем временем Александр Михайлович взял из рук Карла Ивановича конверт и, сломав сургучную печать, развернул бумажный лист и прочел:

– Прошу вас прямо сейчас подняться на палубу для разговора особенной важности. (П.П. Одинцов.)

– Ну-с, уважаемый Александр Михайлович, – сказал господин Лендстрем, – вот мы с вами и дождались. Помните, еще на станции Танхой господин Иванов говорил о некоем крайне мощном оружии, о котором не известно ни адмиралу Макарову, ни даже наместнику на Дальнем Востоке. Мол, не по чину им такие дорогие игрушки, о которых положено знать только государю-императору, да еще вам, как члену правящего семейства и полномочному представителю правящего монарха.

– Хотелось бы верить, Карл Иванович, – сказал Александр Михайлович, откладывая послание Одинцова на журнальный столик. – Но, в любом случае, собирайтесь, пойдем приобщимся с вами новых тайн, хотя у меня и от прежних-то тайн голова идет кругом…

Господин Одинцов ждал их на палубе неподалеку от трапа, под хлопающим на ветру полотняным тентом от солнца. Увидев, что Александр Михайлович пришел на встречу в сопровождении господина Лендстрема, глава пришельцев из будущего тяжко вздохнул и решительно двинулся навстречу Великому князю и его адъютанту.

– Насколько я понимаю, – сказал Одинцов, – господин Лендстрем тоже собрался присутствовать при нашем разговоре. А готовы ли вы, Карл Иванович, заполучить себе в мозг такие знания, которые окончательно и бесповоротно разрушат в вашем сознании картину существующего мира и даже более того, будут способны помешать спасению вашей христианской души?

– На этот вопрос, – ответил Карл Иванович, – я уже один раз отвечал господину Иванову на станции Танхой. Да, я готов принять на себя все, что ни пошлет на меня Бог и готов вынести все это со стоическим упорством, лишь бы было сделано порученное мне дело.

– Тогда идемте, господа, время не ждет, – загадочно сказал Одинцов и, развернувшись, решительно зашагал к трапу.

Вслед за ним двинулись и недоуменно переглядывающиеся Великий князь и его адъютант. У трапа их ждал скоростной катер, в котором, кроме рулевого, не было ни единого человека. Впрочем, тут, внутри гавани Эллиотов, никто не устраивал никаких гонок. Чинно отчалили от трапа «Принцессы Солнца» и так же чинно причалили к какой-то ошвартованной подле торгового парохода захламленной барже, имевшей весьма унылый и невзрачный вид. И только при ближайшем рассмотрении стало ясно, что вся эта унылость и захламленность нарочитые, как будто кто-то специально захотел создать такое впечатление. И вообще, и сам корпус баржи и большинство предметов на ее палубе были изготовлены из надутой воздухом ткани, для непроницаемости пропитанной жидким каучуком. Часовой, как бы незаметно скрывавшийся посреди этого хаоса, увидев Одинцова отдал им всем честь.

Они входят в надувную, явно декоративную надстройку, и вот перед ними черный, матовый борт настоящего корабля, скрывающийся под всей этой бутафорией. Будто прекраснейшую девицу на выданье скрыли под нарядом злой старухи.

Часовой, стоящий возле овальной двери в настройку, отдает им честь, а за дверью уже стоит офицер из будущего в чине капитана первого ранга.

– Господа, – говорит Одинцов, – разрешите представить вам капитана первого ранга Степана Александровича Макарова, командира атомного подводного крейсера с крылатыми ракетами на борту К-132 «Иркутск» и почти полного тезку нашего знаменитого адмирала. Степан Александрович, разрешите представить вам знаменитого, в некотором роде, Великого Князя Александра Михайловича и его верного адъютанта, почти оруженосца Санчо Пансу, Карла Ивановича Лендстрема. Как я и предполагал, Александр Михайлович прибыл сюда не как частное лицо, а как полномочный представитель Его Императорского Величества Николая Александровича Романова, поэтому-то я и ставлю его в известность о вашем существовании.

Капитан первого ранга Макаров по очереди пожал руки сперва Александру Михайловичу, потом Карлу Ивановичу и произнес:

– Господа, должен вам сообщить, что в боекомплекте вверенной мне подводной лодки, помимо обычных торпед (по-вашему, самодвижущихся мин), имеется семьдесят две крылатых ракеты «Калибр» с боевыми частями специального назначения. Дальность полета этих крылатых ракет составляет тысячу четыреста морских миль, круговое вероятное отклонение – две-три сажени, а мощность боевого заряда – сто пятьдесят тысяч тонн тротила.

– Сколько-сколько?! – внезапно охрипнув, переспросил господин Лендстрем, вдруг позабывший про свои хорошие манеры, – сто пятьдесят тысяч тонн тротила, я не ослышался?

– Нет, – ответил Макаров, – вы не ослышались, – по сути, мой корабль – это такая тяжелая дубина, которая способна разнести в труху если не весь мир, то хотя бы всю Европу. Обо всем дальнейшем давайте поговорим в моей каюте в присутствии уже знакомого вам господина Одинцова. Но сначала, чтобы вам все было понятно, я проведу вас по своему кораблю, как говорится, по всем заведованиям от киля до клотика и расскажу все, что вам следует знать.

Тогда же и там же, Павел Павлович Одинцов.

Было очень интересно наблюдать, как менялись эмоции на лицах у Великого князя Александра Михайловича и у его адъютанта. Непонимание, неверие, удивление, шок и благоговейный ужас.

– Так вы, Павел Павлович, – спросил меня потрясенный господин Лендстрем, когда мы уютно устроились для беседы в командирской каюте, – получается, что с самого начала могли прекратить эту злосчастную войну, просто стерев Японию с лица земли?

– Могли, Карл Иванович, – ответил я, – но не стали этого делать. Во-первых – потому что, без санкции высшего руководства, в вашем случае государя-императора, в нашем президента, такое оружие можно применять только в ответ на такое же нападение или в том случае, когда России грозит гибель из-за иноземного нашествия. А тут совсем не тот случай. Если все делать хотя бы наполовину правильно война с Японией выигрывается в легкую еще до нового тысяча девятьсот пятого года. Военная и промышленная мощь двух держав несопоставима, снабжение в Японию, так называемую союзническую помощь, необходимо везти по морю за полмира и боеспособность русского солдата ничуть не хуже, чем японского. Во-вторых – преднамеренное убийство некомбатантов, произведенное без особой военной необходимости, смотрите пункт один, есть страшный грех и военное преступление. В-третьих – такой ценный и невосполнимый ресурс лучше не разбрасывать где попало, а припасти для действительно опасного внешнего врага, который может угрожать самому существованию России как государства и русских как народа.

– Павел Павлович, – после некоторых раздумий осторожно спросил Александр Михайлович, – под действительно опасным врагом достойным тотального уничтожения вы, наверное, имеете в виду Великобританию?

– Не только Великобританию, – ответил я, – но и всю Европу как геополитическую общность, которая изначально враждебна России. Страны Европы, вовлекающие Россию в различные комплоты, тем самым стремятся всего лишь решить свои узкоэгоистические задачи, на самом деле не понимая нас, опасаясь нашей громадности и желая нашей гибели и раздробления государства. Вспомните Крымскую войну, когда одна часть Европы, то есть Франция, Великобритания и Пьемонт в союзе с Турцией участвовала в агрессии против России, а другая часть, то есть Австро-Венгрия, Пруссия и Швеция придерживалась политики враждебного нейтралитета. Чем это кончилось, вы помните. И дело тут не только в технологической отсталости России, тупости некоторых генералов, отвыкших воевать с противниками европейского уровня, а также повальном воровстве чиновников. Дело еще в подавляющем численном превосходстве противников и зависимости экономики России от поставок из враждебных стран необходимых ей промышленных товаров, которых сама Россия пока производить не может или производит в недостаточных количествах. Потом точно такая же история повторилась ровно четверть века спустя, когда после победоносной для России русско-турецкой войны, Европа под предводительством Великобритании снова собрала коалицию, чтобы лишить Россию плодов ее побед. Если во времена Крымской войны Россия получила удар в спину от Австро-Венгрии, которую всего за пять лет до того спасла от разрушительного венгерского мятежа, то на Берлинском конгрессе отличилась уже Германская империя, которая и появилась благодаря благожелательному нейтралитету России, чужими руками мстящей Австро-Венгрии и Франции за их поведение во время Крымской войны. Если вы думаете, что нечто подобное не повторится в случае нашей сокрушительной победы над Японией, то жестоко ошибаетесь. Боюсь оказаться провидцем, но на этот раз главным предателем будет назначена Французская республика, на настоящий момент формально являющаяся союзницей Российской империи. Тайные переговоры в Лондоне об этом уже ведутся, и в скорости следует ждать заключения так называемого «Сердечного согласия», официально касающегося в основном африканских дел, но негласно подразумевающего втягивание России в антигерманский англо-французский альянс…

Великий князь, до того внимательно слушавший мой монолог на этом моменте поднял вверх ладонь, прося меня сделать паузу.

– Павел Павлович, – сказал он, когда я выжидающе замолчал, – насколько я понял из вашей речи, между прочим, вполне достойной британского парламента, такое развитие событий имело место в вашем прошлом? Я говорю это потому, что господин Иванов уже предупреждал меня и об этом «Сердечном согласии», и об опасности присоединения к нему Российской империи.

– Да, – ответил я, – так было в нашем прошлом, когда поражение Российской империи в войне против Японии было заранее предопределено. Но нетрудно и догадаться, что произойдет в случае нашей победы. Через некоторое время в этот альянс позовут Германию, тем более что значительная часть германской элиты настроена антирусски и пробритански, Австро-Венгрию, которая прибежит с радостным визгом, виляя хвостиком, и Турцию, которая спит и видит реванши за все свои предыдущие поражения. И основанием для создания такого широкого союза может послужить требование тех же британцев созвать самую широкую международную конференцию для пересмотра итогов русско-японской войны, по образцу Берлинского конгресса четверть вековой давности. Россия, естественно, откажется, ибо для самолюбия государя-императора Николая Александровича созыв такой конференции был бы верхом его личного унижения, и вот тогда нам начнут угрожать войной с этой самой широкой коалицией практически всех значимых европейских держав, а незначимые на это поприще подтянутся сами.

– Да уж, – произнес Великий князь Александр Михайлович, – картину вы, Павел Павлович, нарисовали просто апокалиптическую. Но я даже не вижу в чем бы вам можно было возразить, потому что наши европейские, как бы это правильно выразиться…

– … партнеры, – подсказал я.

– вот именно, партнеры, – согласился Александр Михайлович, – мыслят именно таким образом. Как говорил предыдущий государь-император Александр III, наша громадность их пугает. А если к этой громадности добавить то, что привнесли в наш мир вы, то этот испуг должен перерасти в самую настоящую панику, которая толкнет вчерашних врагов на создание ранее невиданного общеевропейского и антироссийского союза.

– Ну почему же невиданного, Александр Михайлович, – ответил я, – для нас такой союз вполне виданный. В нашем будущем существовал такой нацеленный против России Северо-Атлантический Альянс, который помимо всех стран Европы Британии, включал в себя Канаду и Северо-Американские Соединенные Штаты. Межцивилизационное противостояние оно самое жестокое, потому борьба в нем идет без всяких правил и речь идет о выживании той цивилизации, которая подверглась нападению. В межцивилизационных войнах не имеют значения никакие конвенции, соглашения, понятия о гуманности и прочие условности, а господствует голая целесообразность. Все будет происходить примерно так же как и во время истребительной войны англосаксонских поселенцев против североамериканских индейцев. Тотальная война на истребление, которая с нашей стороны будет осложняться тем, что как раз мы в европейцах людей видим и потери сторон в этой войне на истребление будут несопоставимы.

– Таким образом, – покачал головой Великий князь, – вы решили в свою очередь расчеловечить европейцев и применить против них это самое ваше ядерное оружие, превратив Европу в мертвую выжженную пустыню?

– Это не совсем так, или правильнее сказать совсем не так, – ответил я, – Во-первых – как я уже говорил, это неприемлемо по моральным соображениям. Во-вторых – Европа расположена с наветренной стороны от России. Из-за этого вся та дрянь, которая образуется в процессе ядерных взрывов, вместе с циклонами, регулярно движущимися на восток со стороны Атлантики полетит прямо на российскую территорию. Нет ни о какой массовой бомбардировке Европы с применением ядерного оружия и речи быть не может.

Великий князь непонимающе пожал плечами.

– В таком случае, Павел Павлович, – спросил он, – как же вы собираетесь противодействовать вашему предполагаемому вторжению в Россию армий объединенной Европы. Одними уговорами? Не думаю, что это будет действенный путь. Европейские политики на уговоры поддаются плохо, но еще меньше пустым словам верят европейские генералы и адмиралы.

– Уважаемый Александр Михайлович, – ответил я, – не надо никого уговаривать. Проведем демонстрационный взрыв в какой-нибудь легкодоступной, но ненаселенной местности, например над безлюдным скалистым островом в Атлантике, а потом имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Добрым словом и револьвером можно сделать куда больше чем только добрым словом или только револьвером. А если европейские политики и генералы примутся готовиться к будущей войне с присущей им основательностью, и дотянут дело до лета тысяча девятьсот восьмого года, то можно будет не тратить на демонстрацию реальный ядерный боезаряд, а привлечь к этому так называемое Тунгусское диво…

– Постойте господа, – снова встрял в разговор господин Лендстрем, – что за такое Тунгусское диво? Господин Иванов нам об этом ничего не рассказывал.

– У господина Иванова времени было только на разговор в самых общих чертах, а потом: «дан приказ ему на запад, вам в другую сторону». Если рассказывать кратко, то тридцатого июня одна тысяча девятьсот восьмого года, над восточносибирской тайгой с востока на запад пролетело некое крупное объятое огнем тело наподобие метеорита, которое в итоге взорвалось над безлюдной тайгой в районе Подкаменной Тунгуски на высоте от пяти до пятидесяти верст. Сила этого взрыва оценивается от пятнадцати до пятидесяти миллионов тонн в тротиловом эквиваленте. Стекла в домах повылетали на расстоянии нескольких сотен километров от взрыва, на площади более двух тысяч квадратных верст оказался повален лес, причем в эпицентре, где ударная волна шла точно сверху, деревья остались стоять, но с них пообдирало все ветви, превратив в некое подобие леса из корабельных мачт. Поскольку у правительства Российской империи руки до исследования этого феномена так и не дошли, то первая научная экспедиция появилась на месте происшествия только девятнадцать лет спустя, уже при большевиках. А ведь случись такое «диво» не над глухой и безлюдной тайгой, а где-нибудь над Европой, неважно восточной, принадлежащей России или собственно западной, то число погибших в результате этого происшествия могло бы исчисляться миллионами, а числе пострадавших, то есть раненых, искалеченных, а также потерявших дом и все имущество, десятками миллионов.

При последних словах Карл Иванович перекрестился как латинянин, слева направо, и совершенно по-русски пробормотал «Уберегла царица небесная», а Великий князь посмотрел прямо на меня и сказал:

– Так значит, Павел Павлович, как говорят так нелюбимые вами англичане: «Fleet in being». Такое страшное оружие, даже не будучи примененным, будет сковывать противника ужасом просто от самого факта своего существования. Что же, думаю что это вполне приемлемый вариант, при котором и Россия остается защищенной и Европа не обратится в развалины. А то, я уже грешным делом подумал, что вы и в самом деле задумали, как поется в одной революционной песне: «разрушить весь мир насилья, до основанья и затем…».

– Да нет, – ответил я, – разрушать весь мир до основания занятие дурацкое и контрпродуктивное. Просто, в тот момент, когда мы оказались здесь, в вашем мире, то помимо первоначального состава корабельной группировки, надо сказать весьма скромного, вдруг, как чертики из табакерки, начали выскакивать дополнительные единицы, в том числе, этот «Иркутск», битком набитый ракетами со спецбоеголовками. И в тот момент я вдруг задумался о том, каков был замысел Всевышнего, пославшего нас сюда и сдавшего в прикуп ТАКОЙ джокер. Хочет ли он вместе с сохранением и усилением России тотального уничтожения всея Европы или же всего лишь ее вразумления и возвращения на путь истинный. Разумеется, мы считаем истинным последний вариант. Тотальное разрушение совсем не в стиле Творца. Но только во всем этом есть одна опасность, которую я могу предвидеть прямо сейчас. Оружие, сковывающее ужасом от самого факта своего существования тоже не вечно. Пройдет еще лет десять, пятнадцать или двадцать пять и страх от него уйдет в прошлое. Если мы как Манилов пролежим эти годы на диване предаваясь несбыточным мечтам о золотом веке, то конец может оказаться даже хуже чем он был в нашей истории. Такое средство это не панацея и не вечная страховка от неприятностей, а всего лишь фора, которую надо потратить на то, что бы догнать и перегнать это самый западный мир. Ликвидировать нищету в народных массах и тотальную неграмотность, развить промышленность и науку, а также проложить новые транспортные пути через нашу необъятную страну, в которой никогда не было дорог, а лишь одни направления. И самое главное – необходимо создать такую армию и военно-морской флот, чтобы воевать с нами казалось бы сущим безумием, даже для объединенного Запада, включая Америку.

– Спасибо, Павел Павлович, – сказал Великий князь, вставая, – ваше отношение к этому делу мне понятно и я немедленно буду телеграфировать государю. Но вот еще один вопрос. Что вы намерены делать, если европейские и в первую очередь британские политики, как это у вас говорят, сорвутся с резьбы не дожидаясь девятьсот восьмого года или даже того момента когда вы будете готовы провести демонстрацию? Что вы намерены делать, если война начнется внезапно и будет носить характер вторжения Атиллы?

– В таком случае, – ответил я, – страны, которые будут участвовать в такой агрессии, сами вынесут себе приговор, потому что на войне как на войне. Незнание законов не освобождает от ответственности. А отсутствие предварительного предупреждения от внезапного возмездия. Передайте императору всероссийскому, что в случае, если весь мир пойдет войной на Россию, то все участники этого похода жестоко б этом пожалеют не позднее двух недель с момента начала этого безобразия.

30 марта 1904 года 07:05 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

В свое второе утро на островах Эллиота великая княгиня Ольга проснулась среди ночи, вся в поту и на скомканных простынях. Снились ей, право слово, какие-то кошмары и, наверное, виной тому был поздний вечерний разговор с госпожой Дарьей.

Сперва Ольге снился подполковник Новиков. Голый по пояс, мускулистый как Геракл и прекрасный как Аполлон, Александр Владимирович колол большим топором дрова. Взлетало в могучих руках вверх сияющее лезвие, но только для того, чтобы с глухим звуком обрушиться на несчастное полено, которое от молодецкого удара тут же разлеталось на две почти ровных половины. Проделывал это господин Новиков, демонстративно не замечая того, что за его спиной стоит дочь и сестра царей, прекраснейшая юная дева в белом платье и с мольбертом – то есть она, Ольга. И не смотрит ни одним глазком, все рубит и рубит свои дрова; вон уже целую кучу нарубил, да только нет тут никого, кто бы помог подполковнику, сложил бы дрова в поленницу. Ольгин папенька император Александр III тоже был большой любитель рубить дрова для отдохновения души.

Потом Ольга вдруг увидела, что подполковник рубит топором уже не дрова, а налезающих со всех сторон врагов, каких-то раскосых узкоглазых вислоусых уродцев и топор уже не взлетает вверх, а гудит в воздухе, описывая «восьмерки», раскрученный сильной рукой. Справа налево, слева направо, справа налево, слева направо. И каждый удар попадает по вражьей голове, раскраивает ее вместе со шлемом пополам как тыкву. Брызжет кровь, разлетаются ошметья мозгов, подполковник, изнемогая от невероятных усилий, делает один шаг вперед за другим, прорубаясь через массу врагов.

«Но почему он сражается один? – думает Ольга, – где те, кто должны помочь ему, встать ошуюю и одесную, прикрыть от ударов и дать передохнуть…»

Обернувшись назад, она видит, что ее брат Михаил сидит в седле боевого коня во главе верных кирасир. Ярче солнца сверкает начищенная бронза доспехов, горят холодным синеватым огнем стальные острия копий.

– Почему вы просто смотрите, как погибает за Русь ваш друг и товарищ? – спрашивает Ольга у Михаила.

– У нас нет приказа, сестренка, – отвечает Михаил.

Ольга смотрит налево – и видит своих ахтырцев, наготове стоящих в конном строю.

– Подполковник Новиков хороший человек, – говорят ей ахтырцы, – но у нас нет приказа, ваше императорское высочество…

Ольга смотрит направо – и видит господина Одинцова, стоящего впереди пешей рати, одетого как древнерусский воевода – в кольчуге с зерцалом и длинным мечом в руке.

– У людей нет приказа, княгиня, командуй, – просто и ясно говорит Одинцов, – или ты уже не дочь своего отца?

И тут Ольга осознает, что она уже не в белом платье и с мольбертом, а в кольчуге с мечом на поясе и маленьким щитом, закрепленным на предплечье левой руки. Женщина-оруженосец, в которой Ольга узнает Дарью, подводит ей боевого коня и подставляет сложенные в замок руки, чтобы княгиня могла вскочить в седло, а после этого подает ей окованный серебром рог. Ольга подносит его к губам и хоть рог должен звучать сипло и гнусаво, над полем плывет ясный и чистый звук фанфары.

Сначала шагом, а потом все быстрее и быстрее, переходя с рыси на галоп, скачут на врага ощетинившиеся копьями кирасиры ее брата Михаила, и земля дрожит под копытами тяжелых коней. С гиканьем, визгом и свистом, выставив перед собой легкие пики, мчат вперед ахтырские гусары, готовые, оставив пику в теле первого проткнутого врага, выхватить шашки и начать рубить направо и налево. Под барабанный бой шагают вперед несокрушимые пехотные полки, готовые завершить начатое кавалерией дело и изрубить врага в мелкий винегрет. Лязг, грохот, чавканье отточенной стали, врубающейся в живое тело – и вот вокруг подполковника Новикова уже пусто, враг отброшен, кирасиры и ахтырцы рубятся уже где-то далеко впереди, а обессиленного окровавленного героя, опустившегося на одно колено, обтекают пехотные ряды, спешащие вперед, туда, где кипит горнило схватки.

Ольга спешивается рядом с Новиковым, тот из последних сил поднимает голову и спрашивает:

– Мы победили, ваше величество?

Ольга, не удивленная тем, что ее назвали «величеством», оглядывается по сторонам.

– Мы победили! – утвердительно отвечает подъехавший Михаил, обтирая свой палаш от густых капель чужой крови.

– Мы победили! – радостно кричат ахтырские гусары.

– Мы победили! – веско говорит Одинцов. – Враг никогда не сможет оправиться от этого поражения.

– Ну хорошо, – отвечает Новиков, снова опуская голову, – если мы победили, тогда я могу разрешить себе умереть, ибо моя задача выполнена.

– Не-е-ет!!! – кричит Ольга и просыпается, неожиданно понимая, что если в самом начале промедлить с приказом, то потом за победу, скорее всего, придется заплатить самым дорогим.

Минут пятнадцать Великая Княгиня ворочалась на своей постели, прокручивая в голове этот символический сон. Постепенно вызванное им волнение улеглось, и на смену ему пришла уверенность, что все будет хорошо. Нет, Господь не зря послал в их мир пришельцев из будущего. Господь таким образом позаботился о судьбе России… Теперь все зависит от того, насколько хорошо они вместе (и предки, и потомки) справятся с предстоящими задачами. А они непременно справятся, иначе и быть не может! И от нее, от Ольги, зависит теперь очень многое. Да, тяжелый груз лежит на ее плечах, но она все преодолеет, ведь, оказывается, женщины способны на все то, на что способны и мужчины! Она станет такой же, как эти люди – сильной, уверенной, решительной, будет действовать с холодной головой и горячим сердцем, исполняя свой долг перед Родиной…

Постепенно Ольга снова погрузилась в сон. Ей казалось, что она посреди океана – и внезапно ее подхватывает и несет куда-то мощная волна. Все быстрей и быстрей мчит Ольгу неведомая сила – куда-то вперед и вверх. Захватывает дух, но совсем не страшно, наоборот, откуда-то приходит уверенность, что она в полной безопасности. Все мелькает перед глазами, и Ольга непроизвольно зажмуривается.

Волна швыряет ее во что-то мягкое – и движение прекращается. Ольга медленно открывает глаза. Помещение, где она находится – очень странное. Кругом все белое, как в больнице, но между тем это явно не лечебное учреждение – уж слишком все роскошно. Огромный, во всю стену, шкаф, туалетный столик с большим овальным зеркалом над ним, широкая кровать с полукруглыми спинками, на которой она лежит – все это белое, лишь с легким кремовым оттенком. Внимательно оглядевшись, Ольга с облегчением замечает, что, хоть и в небольшом количестве, но другие цвета в комнате тоже присутствуют. Например, занавески на окнах, а также обои включают сиреневатые элементы. А это что за картина напротив кровати? Замечательный натюрморт – на нем изображен букет сирени в стеклянной вазе, а рядом – открытая книга с пожелтевшими страницами. Отчего-то картина заставила Ольгу пристально в нее вглядываться. Что-то было в ней знакомое… Нет, она видела этот натюрморт впервые, но стиль написания был ей знаком. Это могла быть ее собственная картина, если б она не знала точно, что не писала этот натюрморт… Вот именно так она бы изобразила книгу – создавалось неуловимое ощущение, что страницу только что перелистнули в нетерпении узнать, что там дальше. Ольга потерла лоб. Может быть, все-таки она забыла? Точно, так и есть… Это ее картина! Ольга с изумлением вновь огляделась по сторонам. Неужели это все – ее? Ну да – вон ее футляр со скрипкой, вон любимые духи на туалетном столике! Это ее дом, она тут живет. У нее муж и четверо детей… Боже, четверо?! Надо же, а приснилось, будто она – Великая Княгиня и живет в начале двадцатого века…

Ольга вскочила. Заглянув в зеркало, она замерла от изумления, с трудом узнавая себя. На ней было надето нечто невообразимое – вместо длинной и просторной ночной рубахи с обилием рюш ее фигуру обтягивало нечто прозрачное, короткое, открывающее плечи и шею – совершенно бесстыдное! Гладкий материал приятно льнул к телу, невиданный фасон подчеркивал выпуклости грудей. И только потом Ольга обратила внимание на свою голову. Волосы ее были высветлены и имели приятный жемчужный оттенок. Кроме того, они были довольно коротко подстрижены, и теперь, растрепанные после сна, делали ее похожей на милого белобрысого чертенка. Она в замешательстве провела рукой по макушке. Ей казалось, что она начинает «вспоминать» некоторые детали своего существования. Она бросила взгляд в сторону окна. Судя по всему, было раннее утро. Да ведь ей надо собираться на работу! Стоп – какая работа?! В голове замелькали смутно знакомые слова – «холдинг», «маркетинг», «мониторинг» и прочая абракадабра. И тут раздался странный звук, от которого Ольга вздрогнула – какой-то громкий писк, изображающий незнакомую мелодию. Озираясь в поисках источника звука, она заметила помигивающую черную коробочку, что лежала на прикроватной тумбочке. Наугад потыкав пальцем в светящийся экран, Ольга услышала, как их коробочки раздался голос:

– Алло, Ольга Александровна?

– Да, это я… – растеряно ответила Ольга, поднеся коробочку к лицу.

– Это вас беспокоит Нелли Марковна. Шеф просил вам напомнить, что сегодня к нам приезжает наш деловой партнер мистер Дэниэл Сноу… К девяти утра вам в любом случае необходимо быть в офисе.

– Дэниэл Сноу? – пробормотала Ольга, пытаясь вспомнить, кто это такой.

Коробочка помолчала, а затем пояснила:

– Наверное, вы еще толком не проснулись… Словом, мы вас ждем в девять часов. Всего доброго, Ольга Александровна…

Послышались короткие гудки. Ольга повертела погасшую коробочку в руке, хмыкнула и осторожно положила ее на место.

Ольга открывает шкаф. Похоже, руки ее помнят, что надо надеть сегодня – и вскоре, скинув восхитительное ночное «безобразие», она облачается во что-то «строгое» – тонкая кофточка, жакет и юбочка выше колен. Очень, очень непривычно и стыдно – но она доверяет тому чутью, которое и ведет ее все это утро.

Вскоре дом наполнился звуками. Проснулись дети. Каким-то образом Ольга знала, как их зовут, ее руки привычно готовили завтрак для всей семьи, которая уже уселась за столом. Ольга украдкой поглядывала на своего мужа, стараясь не подать виду, что она ничего не помнит. Обычный мужчина, худой и какой-то унылый… Он не выглядел особо успешным человеком, впрочем, и неудачником тоже не казался. Да ведь ее муж – домохозяин, нигде не работает, ничем не занимается, никаких интересов не имеет! Зато он смотрит за детьми, стирает им одежду, гуляет с ними. Вот только готовить он не умеет. Хотя чего тут уметь – вот это странное устройство, можно сказать, само готовит еду – только положи ингредиенты, а оно само все нарубит, размешает или взобьет. Вот эта штука быстро приготовит кофе, а вот эта все разогреет за пару минут… С грязной посудой тоже расправится техника! Да, быт становится намного легче, когда технический прогресс заботится о тех, кто не может позволить себе иметь слуг…

Хотя какие слуги?! Это как-то не принято в такой простой семье, как у нее. Вот если бы ее муж тоже мог работать и приносить в семью хотя бы столько же денег, как и она, то тогда они бы могли нанять няню для детей, а также кухарку и горничную в одном лице. Но от ее Пети в этом смысле проку не больше, чем от бабуина из зоопарка. Что поделать, если этот человек оказался не приспособлен ни к физическому, ни к умственному труду. В постели вот да, хорош, да и любит ее истово. Одним словом, лучшего варианта та Ольга за двенадцать лет так и не нашла, да и не искала. И что там роптать – не пьет, не бьет, не ругается, когда она возвращается с деловых встреч за полночь и под легким хмельком. Измельчали за последнее время мужики, измельчали. Правда, всплывают в памяти смутно знакомые фамилии: Новиков, Одинцов, Карпенко – но кто это такие, Ольга вспомнить не может. Наверное, работники из конкурирующей фирмы.

Быстро накормив всю ораву, Ольга по очереди чмокает своих детей и дает поручения мужу – постирать (вернее, загрузить вещи в специальное устройство), почистить полы (для этого тоже есть специальное приспособление, автоматически вытягивающее пыль) и выгулять детей. Машинально она сует черную коробочку в маленькую сумочку и выходит из своей квартиры в многоэтажном доходном доме. Ах да, они ведь живут аж на двенадцатом этаже… Во дворе Ольга растерянно замирает, разглядывая странно одетых людей. Если мужчины выглядят почти как «дома», то большинство женщин облачены в брюки, подчеркивающие все прелести и уродства их ног. Однако люди кажутся ей красивыми и… какими-то похожими – то есть совершенно невозможно определить, кто какому сословию принадлежит… Ну да – тут же все равны, какие могут быть сословия… Странный сон о том, что она – Великая Княгиня, все еще заполнял мозг Ольги. «Я – обычная женщина Ольга Романова!» – напоминала она себе, между тем как ноги вели ее так называемой «машине», которую в ее времени называли бы авто или самобеглой коляской.

Серебристая, изящная, она очень понравилась Ольге, и она еле удержалась от желания обойти ее кругом и разглядеть во всех деталях. Рука достала из сумочки маленькое устройство и нажала на нем кнопку, после чего внутри двери что-то чавкнуло, и она гостеприимно приоткрылась, приглашая Ольгу сесть на место водителя-шофера. Все остальное тоже делало за нее ее тело – ей же оставалось только повиноваться и удивляться происходящему. Поворотом маленького английского ключа Ольга завела мотор самобеглой коляски, и тот, как сытый кот, отозвался приятным урчанием. Потом ее палец нажал одну из кнопок – и заиграла негромкая приятная музыка… «Патрисия Каас», «вспомнила» Ольга имя французской певицы.

Сама езда на авто не внушила Ольге страха – она была уверена, что ее тело все сделает правильно. Мощный мотор, тихого урчания которого почти не было слышно, в считанные секунды разогнал самобеглую коляску до скорости в сотню верст в час, и Ольгу охватил восторг упоения быстрой ездой, которую любит каждый русский. Впрочем, авто почти все делало само, ей оставалось только внимательно смотреть вперед и чуть поворачивать элегантное рулевое колесо, когда требовалось перестроиться из ряда в ряд и найти место в сплошном потоке машин…

Когда она проезжала пересечение двух улиц, неожиданно прямо перед капотом ее авто мелькнуло что-то красное, звук удара – мощный толчок от резкого торможения мгновенно бросил Ольгу из кресла прямо в лобовое стекло, но никакого стекла там не оказалось…

Она летела в пространстве – летела назад и вниз, пока ее падение не остановило что-то упругое и мягкое…

Тишина. Ольга лежала на кровати, не торопясь открыть глаза и заново прокручивая в голове странные видения. Так это все ей приснилось про жизнь в двадцать первом веке, которая закончилась такой нелепой автомобильной катастрофой!

Ольга открыла глаза с улыбкой. Ясное утро вползало в ее каюту. Что ж, пора вставать, отныне у нее будет много, очень много дел, и все из них – важные… И самое главное – помнить о том, что ужасный конец могут иметь даже самые прекрасные сны.

30 марта 1904 года 09:05 по местному времени. Порт-Артур.

Над городской набережной сырой ветер нес хватающие за душу звуки «Прощанья славянки». Объявили, что четыре русских броненосца – «Петропавловск», «Полтава», «Победа» и отремонтированный «Севастополь» – отправляются в боевой поход. Вместе с ними базу покинули крейсера «Баян», «Аскольд», «Новик». Рыдали медные трубы гарнизонного оркестра, плыли над водой разрывающие душу звуки. Немногочисленные провожающие с набережной махали платками и фуражками. Русская броненосная эскадра уходила в море под брейд-вымпелами вице-адмирала Алексеева и контр-адмирала Романова. Один за другим они проходили мимо батареи Тигрового Хвоста и вскоре скрылись в туманной дымке на горизонте.

Не прошло и получаса, как к зданию Порт-Артурского телеграфа стали подходить весьма респектабельные господа. Пара журналистов и трое состоятельных торговцев, из них двое китайских. Все они желали дать телеграммы «до востребования» в Шанхай. Телеграммы у них с вежливой улыбкой принимали, но никуда не отправляли. Это была плановая операция российской контрразведки по выявлению вражеской агентуры. Поскольку японский флот от берегов Квантуна был отброшен, и семафорная связь с японскими миноносцами была невозможна, а джонка до Вейхавея будет ковылять пару суток… Короче, вся японская, британская и американская агентура, независимо друг от друга, толпой ломанулась на телеграф.

Жандармский штаб-ротмистр Микеладзе, которому поручили эту хитроумную операцию, пережил не самую приятную неделю. Сначала разгорелся скандал вокруг генерала Стесселя, причем многие концы тянулись к нему – Микеладзе. Из Мукдена понаехали люди Алексеева, «ревизионная комиссия» – генерал оказался замешан в весьма непристойных делах и история вышла нешуточной. Через двое суток обливания холодным потом и гнетущего ожидания, когда же наконец доберутся и до него, штаб-ротмистр был вызван во дворец Наместника. Тот только бегло скользнул по штаб-ротмистру взглядом; на его лице появилось такое выражение, будто он увидал нечто непотребное, вроде какашки на обеденном столе. Не поворачивая головы, он махнул рукой в сторону неизвестного Микеладзе господина во флотском мундире капитана второго ранга, но с узнаваемыми штаб-ротмистру повадками.

– Игорь Михайлович, займитесь этим голубчиком, если что – меры воздействия по вашему усмотрению.

И Наместник отвернулся к окну, будто и не было здесь никакого Микеладзе.

А странный капитан второго ранга сделал два плавных бесшумных шага.

– Баев Игорь Михайлович, к вашим услугам, прошу следовать за мной.

Жесткий взгляд серых глаз, презрительная складка губ и еще кое-какие приметы наводили штаб ротмистра на мысли не о нынешних рафинированных питомцев Гороховой, а о жестоких временах Сыскного Приказа, дыб и кнутов. И тут штаб-ротмистра чуть было не пробила настоящая медвежья болезнь. Знал он все свои грешки и знал, какого рода «услуги» может оказать ему этот человек. Но смилостивилась пресвятая Богородица, уберегла от страшного конфуза. А штаб-ротмистр дал себе клятву, что ни за что и никогда… Правда, он и сам не знал, что ни за что и что именно никогда…

Именно этот господин четко и ясно и объяснил штаб-ротмистру Микеладзе его задачу, и в конце добавил:

– Если вы все сделаете правильно и операция пройдет успешно, то и мы постараемся забыть о некоторых фактах вашей биографии. Эх, была бы моя воля… но, к сожалению, у России и Государя слишком мало опытных жандармов. Так что идите и оправдайте оказанное вам доверие…

От этих слов Микеладзе опять пробрала волна ужаса – таким тоном со смертными мог бы говорить Ангел Господень или посланец Князя Тьмы. Оставшиеся до операции дни он провел в судорожных попытках тщательно подготовиться к «оправданию доверия». Неизвестного господина он больше не видел, до самого вчерашнего вечера. Вчера же тот встретил Микеладзе поздно вечером в компании трех крепких громил в наполовину пехотной, наполовину морской форме. У двоих были погоны прапорщиков, у одного подпоручика. Микеладзе догадался, что они из формирующейся на островах Эллиота бригады морской пехоты. Там у штаб-ротмистра не было ни одного информатора, а те морские офицеры, кто что-нибудь мог знать об этом деле, отделывались ничего незначащими фразами.

«Понятно, почему, – подумал штаб-ротмистр, – если там на жандармском хозяйстве сидит этот Паук, у него не заболтаешь, враз голову оторвет. Только вот откуда он взялся – может, из военной разведки, а может и из «товарищей», кого перевербовали… У них, говорят, с изменниками весьма жестко поступают-с…»

– Так-с, господин штаб-ротмистр, – после некоторой паузы произнес капитан второго ранга. – Будьте готовы к завтрему…

И так же бесшумно, как подошел, он растворился во тьме вместе со своими провожатыми. Будто нечистый дух. Именно тогда, от греха подальше, и решил штаб-ротмистр все таки вести жизнь честную и богобоязненную, службу исправлять честно и добросовестно, а на всяческие махинации махнуть рукой… что и привело его к чину полковника в момент выхода в отставку, а через четыре десятка лет – к смерти в собственной постели в окружении многочисленных детей, внуков и правнуков. А ведь его судьба могла сложиться и иначе, кто знает…

Короче, по результатам операции «Телеграф» в Порт-Артуре была вскрыта целая разведывательная сеть из британских, японских и одного американского шпиона. В ответ на вопрос Микеладзе: «А что же теперь со всей этой компанией делать, не проще ли их всех арестовать?» – капитан второго ранга Баев ответил, что арестовать их и дурак сможет, но тогда на их место пришлют других – поумнее. И, кстати, не стоит расслабляться, хоть некоторые знаковые фигуры (такие, как мистер Сидней Рейли, он же лесоторговец из Одессы) попались на горячем, но у короля британского шпионов много, могут быть еще. А значит, в их игре еще могут быть темные карты того же или даже большего достоинства. И потому не стоит расслабляться…

30 марта 1904 года, 7:45. Царское Село, окрестности Александровского дворца.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов

Весь прошлый день и всю ночь император Николай провел за чтением. Сперва он внимательно прочел рекомендательные письма Великого князя Александра Михайловича и Наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева. Потом Николай изучил события, случившиеся до первого марта сего года, сверяя тексты из книги со своими собственными дневниками, хранящимися в рабочем столе. Чего-чего, а вот мелочной бухгалтерской дотошности ему было не занимать. Потом император особенно тщательно сличил информацию в двух версиях дневников за последний месяц и сделал ужаснувший его вывод. Оказывается, он совершенно лишен свободы воли, и в тот момент, когда мир уже начал меняться – произошел погром в Токийском заливе, у Порт-Артура был утоплен японский флот – его личная жизнь, как человека по имени Николай Романов, продолжалась в той же колее. Во всем, что не касалось событий на тихоокеанском фронте, записи за март месяц в обоих источниках полностью копировали друг друга, совпадало даже количество убитых ворон, бродячих кошек и собак. На Николая этот факт уже сам по себе произвел гнетущее впечатление. Неужто он не проживает свою жизнь, а всего лишь играет ее, как посредственный артист в провинциальном театре, полагаясь исключительно на подсказки суфлера? Никакой свободы воли, никакой импровизации, никакого права выбора… Будь ты император всероссийский, будь ты нищий на паперти, результат будет один – тлен и всеобще разрушение.

Еще немного порефлексировав по этому поводу, Николай отметил, что тридцатого марта из Порт-Артура должно прийти известие о гибели броненосца «Петропавловск» и смерти находившегося на нем адмирала Макарова. Если такого известия не будет в ближайшие несколько часов, то это значит, что ход истории изменился необратимо и пришельцы из будущего действительно смогут исполнить все, что будут ему обещать. А обещать ему будут, ведь и Иисусу во время искушения в пустыне дьявол обещал все царствия земные, а он, Самодержец Всероссийский, ничем не хуже Иисуса – как-никак Хозяин Земли Русской, владелец самого большого и самого могучего государства в мире, которое так любимо Богом, что ему нипочем никакие невзгоды…

Подумав об этом, Николай тут же устыдился своей гордыни и еще минут пятнадцать молился, выпрашивая у Всевышнего прощения за свой грех. Не для себя, но для жены и дочерей, на которых тоже падает то проклятие, которое он порождает своими действиями. Как там сказал господин Иванов: «от Ходынского поля до какой-то Ганиной ямы». Любые решения, какие бы он ни принимал, ведут только к ухудшению положения. И даже война, которая должна была стать легкой и победоносной, потому что противник был неизмеримо слабее, началась с потерь и поражений, отдавших явное преимущество японцам. А тут еще эти англичане, которые, не желая усиления России, представили Японии для этой войны все необходимое и являлись душой и главным мотором этого нападения.

Передохнув и переведя дух, император всероссийский снова погрузился в чтение своих изданных в будущем дневников, ибо уже безоговорочно поверил в их аутентичность. Впереди была терра инкогнита, записи за то время, которое еще не наступило. Это были такие ощущения, как будто он купальщик, дошедший до конца мостков и после этого, затаив дух, бросившийся в холодную воду. Но чем дальше император читал свои дневники, быстро перейдя от первого тома ко второму*, тем тяжелее становилось у него на душе. Поражение в войне следовало за поражением, рождение Наследника и страшное известие о его неизлечимой болезни. Дочитав до Кровавого Воскресенья, император спустился к обеду, где производил на любимую Аликс впечатление ожившего покойника, механически, не обращая внимания на вкус, поглощающего пищу, и почти не участвующего в застольном разговоре. На встревоженные расспросы императрицы Николай отделался ничего не значащими ответами, быстро доел десерт, раскланялся, чтобы почти бегом вернуться в свой кабинет к тем проклятым книгам.

Примечание авторов: * 1-й том Дневников Николая II охватывает период от коронации в 1894 году до 1904 года включительно, а 2-й том в двух частях – от 1905-го года, до самой смерти.

Ему хотелось и спалить эти книги в камине, чтобы никогда не знать того, что там написано, ибо непозволительно смертным ведать о своем будущем. И в то же время Николай страстно жаждал прочесть все до конца, чтобы в точности знать, куда ведут те рельсы, по которым он, как трамвай, катится в будущее, от остановки до остановки. На выяснение этого ушли остаток дня и следующая ночь. Император пил крепкий кофе, много курил, так что в кабинете слоями плавал папиросный дым, и снова возвращался к чтению. За это время к нему в кабинет два раза приходила любимейшая Аликс, но он два раза выпроваживал ее вежливо и решительно.

Годы сменяли друг друга как в калейдоскопе, и чем дальше, тем быстрее международные события неслись вскачь. Шестой год – год унизительнейшего Портсмунтского договора, седьмой год – год присоединения к Антанте, одиннадцатый год – год убийства премьера Столыпина, роковой четырнадцатый год – год начала общеевропейской войны, пятнадцатый год – год великого драпа, шестнадцатый год – год Брусиловского прорыва, семнадцатый год – год, ставший синонимом великой смуты. Когда Николай перечитывал свой же собственный рассказ о событиях, предшествующих отъезду его с семьей в ссылку, его пронзило чувство острого отчаяния. Захотелось спрятаться за могучую папенькину спину и не вылезать оттуда, пока враг не будет повержен и окончательно истреблен до самого последнего человека.

Ведь врагом этим оказались не профессиональные революционеры, не сиволапые мужики и не разозленные низкими заработками рабочие, а интеллигенты и буржуазия, лучшие люди, которые при нем, Николае, катались как сыр в масле, но им, вишь ты, захотелось еще и ВЛАСТИ, ради призрака которой эти люди были готовы уничтожить страну. Именно что ради призрака. Потому что выхватив власть из его ослабевших рук, эти мелкие людишки, политиканы и калифы на час принялись разбрасываться этой властью налево и направо, не понимая, что вместе с «пережитками царизма» они уничтожают случайно попавшую в их руки огромную страну. Николай с большим трудом воздерживался от небольшого проявления монархического произвола. Ему хотелось взять группу господ – вроде Керенского, князя Львова, Путилова, Набокова и прочих конституционных демократов – и отправить их в какие-нибудь отдаленные края, которых в России предостаточно. Пусть строят там свою любимую конституционную демократию, экспериментируя друг на друге.

Конец дневника, тобольские и екатеринбургские записи император бегло просматривал уже перед рассветом. И так было понятно, что после его отречения это конец. Недолгая надежда на выезд в Англию и хамский ответ британского премьера, написавшего о том, что английский народ не потерпит на своей земле свергнутого тирана. Потом ссылка в Тобольск, большевистский переворот, отобравший власть у заигравшихся реформаторов, перевод царской семьи в Екатеринбург… И последняя запись в дневнике, датированная тридцатым июня (тринадцатым июля по новому стилю) одна тысяча девятьсот восемнадцатого года. Дальше, отдельной вклейкой, только страшное в своей краткости описание расстрела в Ипатьевском доме, перечень расстрелянных жертв и список фамилий убийц. Все.

Когда император дочитал эту проклятую книгу, за окном было уже полностью светло, хотя солнце еще не взошло. Окликнув задремавшего в кресле приемной камердинера, император с его помощью облачился в шинель, затянув все положенные ремни портупеи, снял с крюка винтовку, рассовал по подсумкам и карманам патроны в пачках по семь штук и вышел из кабинета прочь. Вороньему народу в дворцовом Александровском парке сегодня предстоял настоящий геноцид.

Император вышел на аллею и огляделся в поисках потенциальных пернатых жертв. Прекрасно – ворон сегодня было даже больше, чем обычно, поэтому, скинув с плеча винтовку, самодержец с особо яростным остервенением открыл по каркающим созданиям огонь на поражения. Но не успел он расстрелять и трех обойм, как увидел, что по дорожке ему навстречу идет фигура в длинной флотской шинели. Каперанг Иванов был уже тут как тут, шел навстречу императору Николаю широкими шагами, будто нарочито держа на виду руки в кожаных перчатках. Императора эта встреча на пустынной аллее одновременно и обрадовала, и ввергла в небольшой мистический трепет. Обрадовала потому, что теперь уже не надо было назначать приватную встречу, замаскировав ее от близких какими-нибудь делами, а потом вести разговор в рабочем кабинете, имея в виду, что во дворцах и у стен бывают уши. Теперь этот важный разговор можно провести в безлюдном в этот ранний час парке, без свидетелей и возможных подслушивающих лиц, потому что кусты и деревья, за которыми можно было бы спрятаться, еще не оделись листвой. Мистический трепет у Николая возник из-за того, что каперанг Иванов очень точно угадал время и место его появления, и теперь после первых же выстрелов, возвестивших о начале утренней охоты шагал ему навстречу с решительным видом человека, которому есть что сказать своему собеседнику, и который в то же время знает, что от него можно потребовать.

Император остановился в трех шагах от своего собеседника и окинул того с ног до головы внимательным взглядом.

– Господин Иванов, – начал он разговор, – я внимательно прочел книги, которые вы мне дали и должен сказать, что они произвели на меня неизгладимое впечатление, особенно приписка в конце, сделанная значительно позже основного текста. Теперь, ради всего святого, ответьте мне, вы случайно не посланец Князя Тьмы, призванный совратить и погубить мою бессмертную душу?

– Нет, ваше императорское величество, – ответил капитан первого ранга Иванов, – я отнюдь не посланец Сатаны и ваша бессмертная душа мне не нужна. В этом деле я защищаю интересы России, а также ее народа, и больше ничьи. Ваша личная судьба меня волнует постольку, поскольку вы являетесь главою Российского государства, а все остальное – сугубо ваше личное дело.

– Тогда вы посланец божий, архангел с сияющим мечом в руках, – авторитетно заявил Николай, – явились ко мне для того, чтобы спасти, предостеречь или же покарать за грехи. Признайтесь же, что это так. Только Посланцы Божьи способны говорить таким безапелляционным тоном с самодержцем Всероссийским…

«Да у него же крыша едет», – подумал каперанг Иванов, но вслух сказал совершенно иное:

– Про архангела не знаю, а вот карающим мечом господним, разящим его врагов, я себя однажды чувствовал. Это случилось уже тут, у вас, когда я вел свой корабль в атаку на флот господина Того. Совершенно непередаваемое чувство, когда вся команда, как один человек, в твоем кулаке; под палубой разъяренными драконами воют два паровых турбоагрегата по пятьдесят тысяч лошадей каждый, на лаге тридцать узлов и корабль идет в атаку, задрав нос, как какой-нибудь торпедный катер. Сначала мы с запредельной для японцев дистанции расстреляли их концевые бронепалубные крейсера, и японский адмирал ничего не мог с нами сделать, поскольку пока он понял что происходит, дело было кончено и все его корабли были на дне. Темп жизни у нас там, в будущем, настолько быстрее нынешнего, что когда мы уже заканчиваем дело, местные люди только раскачиваются на то, чтобы что-то начать.

Азарт атаки, знаете ли, великая вещь, особенно когда понимаешь, что противник против тебя как непуганая ворона, и каждый снаряд идет в накрытие, каждая самоходная мина – прямо и цель. И чувство распахнутых крыльев за спиной. А уж зрелище с яростным ревом идущих к цели «Шквалов», взрывающихся и тонущих японских броненосцев само по себе как кульминация, означающая победу, равную, пожалуй, только Гангутской или Синопской. И осознание того, что эта Победа достигнута в том числе и твоими усилиями – это как приобщение к высшим силам. Это чувство длилось всего лишь миг, но ради этого мига стоило жить всю остальную жизнь. Ну а потом, как на санках с горы, с небес на землю – к обычному существованию командира корабля, только вышедшего из боя. Вы меня понимаете, Ваше Величество?

– Да, Михаил Васильевич, понимаю, – как завороженный кивнул император, – и думаю, что, хоть вы пока сами не хотите этого признать, но вы все-таки Ангел Господень, которого послали покарать этих подлых японцев… или и меня заодно, раз в прошлом я не сумел…

– Господь с вами, государь, за что вас карать, – махнул рукой каперанг Иванов, – на вас столько всякого свалилось, что девять из десяти мужчин сломались бы точно так же, как и вы. Вы же не человек-скала, несокрушимый флегматик, каким был ваш отец, не гений политической интриги, каким должен стать еще пока неизвестный вам господин Джугашвили, и не раб на галерах – то есть среднее между первым и вторым, каким был или будет оставшийся в нашем будущем президент Путин. Вы обыкновенный человек, которого угораздило родиться императором всероссийским, и к тому же с детства лишенный опыта конкуренции в коллективе. Учителя приходили к вам на дом и вы занимались с ними по индивидуальной программе, вы не выходили к доске перед классом и не получали оценки, вы никогда не знали чувства заслуженной победы после успешно сданного экзамена. Вы никогда не испытывали гордости за то, что вы лучший – и не потому, что вас угораздило родиться старшим сыном правящего императора, а по вашим личным заслугам. И вот вас, такого, не готового ни к какой конкуренции, сразу сажают на трон и включают в элитный бойцовский клуб лидеров мировых держав, который еще тот клубок скорпионов и ехидн…

– Да уж, господин Иванов, – хмыкнул император, с которого спало первое очарование, – расписали вы мое величество по трафарету, аж живого места нет. Но с другой стороны вынужден признать, что все услышанное мной было сказано абсолютно честно и что именно так и обстоят дела. И как вы думаете, сможет ли такой слабый император, как я, удержать Россию на правильном курсе в эпоху перемен? Вы же понимаете, что в противном случае последствия могут быть самыми тяжелыми.

– Если вы будете стараться, – ответил каперанг Иванов, – то всегда получите нашу поддержку – неважно, советом или действием, а если уж станет совсем невмоготу… хотя кто его знает, как оно может сложиться в будущем. В любом случае, пока вы будете бороться с обстоятельствами, а не плыть по течению, можете рассчитывать на нашу помощь и поддержку.

Император вздохнул и полез в карман за пачкой папирос.

– А что, – спросил он, – эта гемофилия действительно неизлечимая болезнь, или моему будущему наследнику можно будет как-то помочь?

– Я не врач, – ответил каперанг Иванов, – поэтому не требуйте от меня деталей процесса. Но, как сказали специалисты, хоть эта болезнь действительно неизлечимая, но помочь вашему сыну вполне возможно.

– Я вас не понимаю, – нахмурился император, прикусив папиросу в углу рта – получается явное противоречие. Болезнь неизлечима, но вы говорите, что помочь моему сыну вполне возможно…

– Никакого противоречия в этом нет, – покачал головой посланец из будущего, – для того чтобы ваш сын прожил нормальную полноценную жизнь, ему регулярно нужно будет делать переливания крови. Детали необходимой терапии вы сможете узнать у наших врачей, когда они приедут в Петербург. Помимо обычных корабельных врачей, с нами в ваш тысяча девятьсот четвертый год прибыла довольно сильная команда опытных медиков, сопровождавших испытания той самой установки, которая и забросила нас к вам.

– Ну так это к лучшему, господин Иванов, – повеселел император, – Если ваши доктора сумеют справиться с этой проблемой, то и с моей стороны, как Хозяина земли Русской, тоже не будет ничего невозможного. А теперь скажите, что было потом… (император деликатно опустил слова «после моей смерти»).

– Потом, – сказал Иванов, – в Перми убили вашего брата Михаила, и с точки зрения монархии не было уже ничего. История династии Романовых в России закончилась без какой-либо возможности продолжения, ибо пресеклись все законные линии. В тридцатом, если не ошибусь, году в автокатастрофе погиб и морганатический сын вашего брата Михаила, после чего остались одни потомки Кирилла Владимировича (трижды незаконные) и Николая Николаевича. С точки зрения России, дальше была ожесточеннейшая Гражданская война, в которой отвалились Польша, прибалтийские губернии и Финляндия, двадцать миллионов русских людей погибло и еще два миллиона были вынуждены бежать из страны. Победили в Гражданской войне, разумеется, большевики, как самая целеустремленная и централизованная сила. Потом они еще немного поспорили между собой по поводу того, каким путем им двигаться дальше, но это была уже совсем другая история о том, как революции пожирают своих детей. Судьбу Дантона, Марата, Робеспьера помните? Так вот, в России вместо гильотин применяли наганы, а в остальном все было тем же самым. Тем временем бывший Великий князь Кирилл Владимирович, уже будучи в эмиграции в Парижах, даже объявил себя царем в изгнании, но, одним словом, это был уже фарс, а не монархия. Вечно пьяного царя Кирюху за такового не воспринимала даже промонархически настроенная эмиграция. И в наше время его потомки не мытьем так катанием пытались соорудить себе в России нечто вроде трона, чтобы бочком-бочком забраться на него и объявить о возрождении монархии. Но все это были пустые хлопоты, потому что в России так дела не делаются. Вот такое оно было, это «потом». Еще должен вам сказать, Ваше Величество, что если монархия в России когда-нибудь и возродится, то только при посредстве выборов основателя династии через Земской собор, как это и положено по канону.

– Да уж, – вздохнул император, – нерадостная перспектива. Но знаете, Михаил Васильевич, расскажите мне еще о…

Но о чем император просил рассказать каперанга Иванова, так и осталось неизвестным, потому что из-за поворота аллеи показался бегущий в их сторону совершенно запыхавшийся человек в лакейской ливрее.

– Ваше императорское величество, – крикнул он еще на бегу, – беда, беда, беда!

– Да что ты, Прошка, заладил как попка-дурак – беда да беда! – раздраженно отчитал подбежавшего лакея император, – а ну давай, встань прямо, отдышись и докладывай все по порядку – какая беда, где и с кем?

– Беда с императрицей-государыней Александрой Федоровной! – выдохнул лакей, – Ужасная беда! Нашли ее в вашем кабинете лежащую без чувств, позвали фрейлин и горничных, дохтура, господина генерала Ширинкина и все прочее…

– Пшел вон… – сквозь зубы прошипел император лакею, смертельно побледнев и зашатавшись.

После этого он повернулся к каперангу Иванову и произнес глухим, мертвым голосом:

– А ведь это все они, ваши проклятые книги… Ведь это я сам оставил их на своем столе, и последний том был раскрыт на самой последней странице, где весь ужас… Аликс, видимо, искала меня, зашла в кабинет, увидела книги и все прочла. В ее состоянии совершенно нельзя волноваться, а там написаны такие страсти, что не могли не вывести ее из равновесия. Но идемте же и будем надеяться на лучшее.

30 марта 1904 года, 8:15. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Тревожно было у меня на душе последнее время. Это беспокойство стало меня преследовать с тех самых пор, как в Царское село приехали посланцы Наместника на Дальнем Востоке. Что за вести они привезли, которые так подействовали на моего мужа, что он стал сам не свой? Ведь вроде бы все шло хорошо и можно было только радоваться успехам нашем флота в Японской войне… Но нет. Посланцы словно привезли с собой эту скребущую тревогу, заразив ею все вокруг. И усугублялась это настроение тем, что Никки, не в пример своему обычному поведению, ничего мне не рассказывал. Встретившись с ними утром, он на весь день заперся в своем кабинете, а во время обеда и ужина ходил погруженный в свои мысли, и на мои расспросы отвечал односложно и невпопад, что заставляло меня делать предположения, что происходит нечто серьезное. Над нашей семьей зависла тень зловещей тайны…

Мало того что я чувствовала себя отстраненной от дел моего мужа, на фоне беременности повысилась моя эмоциональная восприимчивость. Я стала более нервной и часто страдала бессонницей. Что-то очень тяжело мне носить на это раз ребеночка… Дай-то Бог, чтобы он был последним и непременно мальчиком, потому что четыре дочки у нас с Ники уже есть…

Чуть больше месяца назад, на Сретение, когда я с фрейлинами, одевшись дворянками средней руки, отправилась в церковь помолиться о даровании наследника престола, одна старушка на паперти – сгорбленная, сухая, с прозрачными глазами – едва увидела меня у церкви, долго смотрела туда, где под шубой был едва выступающий живот, потом изрекла без улыбки шамкающим ртом: «Наследником тяжела ты, матушка… Сына родишь…» И покачала головой при этом – так что мне даже не по себе стало. А потом я зашла в храм, послушать службу и помолиться, а когда вышла, то та старушка уже куда-то исчезла и я ее больше не видела. Кто она такая была и откуда, так я и не выяснила. Хоть мои фрейлины и пытались расспрашивать людей, да я все пыталась высмотреть ту бабушку в толпе прихожан, но все было без толку. Что-то было в этой старушке такое, из-за чего мне хотелось побеседовать с ней еще раз. Словно недоговаривала она чего-то… А так слова ее меня несказанно обрадовали, да вот только то выражение, с которым она это говорила, вводило меня в сомнение… Как будто та радость была преждевременна. Я долго убеждала себя, что мне почудилось, но смотрела она так, будто рождение сына несет какую-то беду…

Но я убедила себя, что это все нервы. И только иногда мне снились тягостные кошмары, о которых я никому не говорила – будто стою я на высоком помосте, а внизу – море народу. Словно весь Санкт-Петербург собрался на площади. Люди машут руками, что-то выкрикивают, но все это сливается в сплошной гул, и мне непонятно, чего они хотят… И вдруг начинает клубиться небо, и все в ужасе крестятся и смотрят вверх. И начинается дождь… Да только не вода падает с небес, а капли крови. И вот уже все в крови – улицы, дома, люди и – о Боже – я сама. Алые пятна расползаются по белому платью, вот уже под ногами кровавые лужи… И в этот момент у меня начинаются схватки. Но никто не может мне помочь – все кричат и со стенаниями и плачем бегут прочь, давя друг друга. И я сама надрывно кричу, чувствуя, как исхожу кровью, и все не могу разродиться. И никого нет рядом – я совершенно одна над площадью, и не знаю, как спуститься. Силы покидают меня, я ощущаю, как угасает внутри меня жизнь – жизнь моего долгожданного сына и вместе с его жизнью угасает и моя собственная…

После этих снов у меня весь день болит голова. Смысл этого сновидения я не в силах разгадать. Если б был рядом надежный, мудрый человек, я бы поведала ему о своих тревогах и нехороших снах. Мне сейчас так нужна поддержка и утешение… Но моему супругу словно бы не до меня. Он, обычно такой внимательный и заботливый – особенно в тот период, когда я в тягости – стал холодным и отчужденным, и это разрывает мне сердце, потому что я не понимаю причину этого отчуждения… Нет, я знаю, чувствую, что он не разлюбил меня, но вижу, что теперь в его жизнь вошло нечто, что перечеркнуло все, чем он жил прежде. Он выглядит и ведет себя так, словно ему открылось что-то такое, что потрясло его до глубины – потрясло так, что прежним он уже никогда не будет… Но, Боже, что же делать мне? Никки, Никки, обрати на меня внимание, поделись своими думами – ведь мы же благословенные Богом супруги, и в радости, и в горести мы должны поддерживать друг друга… Что за тайна гнетет тебя, делая лицо твое таким пугающе бледным, отчуждая тебя от меня? Я не смогу долго носить в сердце своем этот камень… Мне хочется разрыдаться, упасть на пол и биться в истерике – кажется, так мне станет легче; но, Боже, я не могу, не могу себе этого позволить, ведь я – Императрица, жена твоя, мать будущего наследника!

Тихо, тихо… Я успокаиваю сама себя, поглаживаю живот, торчащий вперед острой пирамидкой. Вон, разволновалась – и ребенок во чреве заворочался, засучил ножками. Он всегда чувствует мое настроение. Неужели правда, неужели наконец-то мальчик? Ведь когда он родится, тогда мы с Никки станем самыми счастливыми людьми на свете… Тогда я выполню свой долг перед страной и мужем – дам жизнь наследнику трона Российского. Мы уже давно уговорились, что если родится у нас мальчик, то мы назовем его Алешенькой*… Царевич Алексей… Но почему, почему при мысли о будущем сыне черной змеей заползает в душу мою дурное предчувствие?

Примечание авторов: * Николай II, как это сейчас говорят, был фанатом эпохи царя Алексея Михайловича, возможно оттуда и имя наследника, ведь по правилам старшего сына следовало назвать Александром в честь его деда Александра III.

Нет, это беспокойство убьет меня. Муж всегда посвящал меня во все государственные дела – я была ему верным единомышленником и мудрым советчиком. Но что же происходит сейчас? Я знаю, что, уединившись, он читает в своем кабинете какие-то книги, привезенные ему посланцами адмирала Алексеева. Наверное, именно они так подействовали на него. Что же в них сокрыто такого, в этих проклятых книгах? Ощущение такое, будто сам Сатана подбросил их ему и теперь ценой своей души мой муж знает то, что не полагается знать простым смертным… Впрочем, что за вздор! Но, как бы там ни было, его удрученный вид подтверждает библейскую истину о том, что «во многих знаниях многая печали…». Несомненно, разгадка была в этих книгах, и муж мой берег меня от этих знаний и от этих печалей, принимая удар на себя… Я два раза пыталась узнать, в чем там дело и поговорить с мужем, но оба раза он отговаривался тем, что занят очень важным делом и что ему сейчас не до разговоров со мной. При этом женским инстинктом я чувствовала, что эта тайна касается нас обоих, но мой муж скрывает ее от меня, не желая мне излишнего беспокойства.

Казалось, в эту ночь я не сомкнула глаз, но мой муж так и не пришел в нашу спальню. Я знала, чутьем верной жены чувствовала, что и Никки тоже не спит. Задумчиво ходит он по кабинету, заложив руки за спину; остановится, посмотрит невидящим взглядом в окно, выкурит папиросу, вздохнет, перекрестится и опять садится за стол читать эту проклятую книгу греха… И снова морщинка залегает меж его бровей, и слегка шевелит он губами и потирает руку об руку – о, кому, как не мне, знать повадки моего мужа! И кажется мне жесткой и холодной моя постель, и встаю я, и тоже принимаюсь бездумно метаться от кровати к окну, стараясь изгнать из сердца тревогу, что, как змея, выпивает соки из моей души, мучает тупой неопределенной болью… Помолюсь у образов Пресвятой Богородице – и станет чуть легче, и снова пытаюсь я заснуть и отдохнуть от тягостных дум. Но снится мне вновь тот тяжелый кошмар – и я резко просыпаюсь, с бьющимся сердцем и мокрыми от слез глазами…

Белая муть заполнила просвет между занавесок. Неужели уже утро? Я не чувствую себя отдохнувшей – все мое тело ломит, глаза будто полны песку, движения мои неверны и в голове туман – такой же белесый, как эта утренняя заоконная хмарь. Самая ненавистная пора суток! Час перед рассветом – как раз об эту пору умирают тяжелобольные… Что-то есть зловещее в поступи уходящей ночи. Словно демоны крадутся мимо неслышным шагом, прихватывая все хрупкое, тонкое, непрочное…

Как быстро светлеет, однако! Солнце торопится встать, чтобы те, кто выдержит этот зловещий час и не поддастся демонам ночи, могли прожить еще один день… Вот уже запели птицы – зачирикали, засвистели, затренькали, разгоняя сумрачную тишину. Птицы, вестники жизни, певцы радости! Их трели взбодрили меня, словно ангелы господни послали весточку о том, что я не одинока… Я ощутила порыв действовать. Мысль о том, что мне предстоит сделать, еще не сформировалась окончательно в моей голове, но я села перед зеркалом и первым делом собрала волосы. Мда… круги под глазами, бледность – опять все кому не лень будут советовать мне нюхать соли и пить чай с травами….

И тут я услышала глухие выстрелы. Такие будничные, уже ставшие милыми сердцу – это Никки стрелял по воронам. Он всегда делал это в моменты душевного смятения. По частоте и интенсивности выстрелов я даже научилась судить о том, насколько сильно это самое смятение. На этот раз в звуках пальбы слышалось особое остервенение, и отчаяние, и боль, и надежда… Но вдруг стрельба прекратилась и наступила тишина. Наверное, отведя душу, сейчас он уже вернулся в свой кабинет и мы сможем переговорить с ним без свидетелей.

Я быстро накинула на себя пеньюар и на цыпочках направилась к кабинету мужа. Конечно же, он и не подумал запереть его на ключ. Ему и в голову не могло прийти, что я заявлюсь к нему в такую рань. Он думал, что в этот час я сплю сном безгрешного младенца…

Ощущение мистического причастия снизошло на меня в тот момент, когда я переступила порог кабинета. Там царил полумрак, пахло папиросным дымом, и никого не было. Уходя, мой муж потушил керосиновую лампу, но через приоткрытые шторы внутрь просачивался неверный серый свет раннего утра. После бессонной ночи, полной душевных тревог, мой воспаленный мозг рисовал по углам чьи-то скорбные призрачные тени. Но это меня не смутило. Что мне тени! Я должна наконец раскрыть тайну, что так повлияла на моего мужа. Вот она, разгадка – в двух шагах! На письменном столе лежат дневники Никки и три толстых книги, одна из которых раскрыта на последней странице… События выстроились в стройную логическую цепочку – Никки дочитал все эти книги до конца и был потрясен до такой степени, что его ранняя охота на ворон по эмоциональному накалу походила на вопль приговоренного к смерти…

Я осторожно села на стул и прикоснулась к книге рукой. Непроизвольная дрожь прошла по моему телу – в этот момент всем своим обостренным восприятием я ощутила некое мистическое откровение – казалось, сам пульс Мироздания проходит через эту книгу, вливая в меня какие-то неведомые и неотвратимые изменения. Остатками воли я пыталась убрать руку с книги и выбежать из этой комнаты, но теперь словно какая-то сила руководила моими действиями. «Нет! Нет! Не хочу знать! Не хочу!» – вопил мой разум и корчился в конвульсиях, но руки совершенно спокойно и уверенно чиркнули спичками и зажгли керосиновую лампу, после чего я пододвинула книгу к себе, предварительно машинально заглянув в титульный лист и то, то там было написано, шокировала меня до глубины души:

«Дневники императора Николая II. 1894—1918. Том 2. 1905—1918. Часть 2. 1914-1918. Ответственный редактор С. В. Мироненко. Издательство РОССПЭН, 2013 год. 784 страниц, с иллюстрациями. ISBN 978-5-8243-1830-2.»

От этих книг должно было пахнуть серой, ибо они явились к нам прямо из ада. Сначала я бегло пролистала закрытые книги. Первый том так называемых дневников моего мужа относился к уже прожитому нами периоду, и, видимо, именно его мой муж сверял с записями в своих настоящих дневниках. Раз уж он перешел к чтению дальнейших книг, то содержимое первой полностью соответствовало записям в его тетрадях. Второй том, первая часть соответствовала периоду между пятым и тринадцатым годами, а последняя, вторая часть второго тома относилась к периоду между четырнадцатым и восемнадцатым годами. Именно она, последняя книга из трех, так взволновала моего мужа, и не вся книга, а именно последние страницы…

Я читала холодные отчеты о собственной смерти и смерти всей своей семьи – мужа, четырех дочерей и сына… Сына! Что это значит?! Так, спокойно, надо разобраться… Сейчас… Сейчас… Вот сейчас все встанет на свои места… Это какая-то ошибка или шутка… Листаю книгу, от конца к началу. Фотографии, записки, дневники… Теперь от начала к концу. Вот оно, окончание, последняя страница – она снова говорит мне невыносимую правду – В России случится ужасная смута, по сравнению с которой французская революция покажется легким пикником, и в результате новые якобинцы, взявшие власть в грохоте пушек, убили нас… Они расстреляли нашу семью в Екатеринбурге в том самом восемнадцатом году, которым заканчивались дневники моего мужа… Последняя запись за 30-е июня (по старому стилю) и справки, заключения экспертов – все это приложено, как итог нашей жизни и смерти, ужасающе равнодушно свидетельствуя о зверском убийстве… всех нас… Нет больше царской семьи… Так почему же я сижу в кабинете мужа и читаю эту странную книгу? Я мертва, мертв мой муж, мои дочери, мой сын Алешенька, которого я даже еще не родила… Я что – дух, привидение? Я ничего не помню… Я же была беременна… Да вот же он, живот, на месте! Что все это значит?! Я сплю? Это новый причудливый кошмар? Я не понимаю, я просто схожу с ума… Надо ущипнуть себя, как учила нянюшка… Вот так… Вот так… Проснуться! Еще сильнее ущипнуть! Я не могу больше это выносить!!! Помогите мне, разбудите меня кто-нибудь!

Хохотали демоны в моей голове. Взрывались звезды, выходили из берегов океаны. Горы раскалывались напополам, трескалась земля, обнажая раскаленные недра Преисподней… И над всем этим величаво и невозмутимо восседал Господь на золотом троне – снисходительным и мудрым взглядом взирал он на сотворенные миры, и в указующем жесте протягивал свою длань куда-то туда, где разноцветным ворохом сплетались друг с другом сияющие галактики…

Это все правда. Но это еще не произошло. Каким-то образом эта книга попала к нам из будущего… Страшная книга, будь она проклята! Каково это – знать собственный исход? Бедный Никки! Так вот почему он стал похож на живого мертвеца, и вот почему он не хотел мне ничего говорить…

Лихорадочно пролистываю страницы. Выхватываю из текста имя – Алексей. Мой сын, наследник… «Проклятье рода Саксен-Кобург-Готских (Виндзоров)», «гемофилия», «неизлечимая болезнь», «не доживет до зрелого возраста…» Боже правый! Мой сын умрет в любом случае! Это я наградила его проклятием гемофилии! От этой болезни в юном возрасте умер мой брат Фритти (Фридрих) которого я совсем не помню, потому что мне тогда был только год. Пресвятая Богородица, Пречистая Мать, спаси и помилуй!

Свет меркнет в моих глазах. Издалека доносится детский голос – это мой нерожденный сын, Алешенька, ангел светлый, невинный, что-то мне говорит, утешает, прощается… Тени выходят из темных углов и, зловеще ухмыляясь, приближаются ко мне, окружают со всех сторон. Я кричу от безумной боли, которая пронзает низ моего живота, как будто туда вонзили нож. Ужас, неизбывный ужас целиком овладевает моим сознанием, и я падаю куда-то вниз, в черную бездну беспамятства, в глубины блаженного небытия…

30 марта 1904 года, 8:25. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Когда встревоженный император всероссийский в сопровождении каперанга Иванова ворвался в свой кабинет, там был полный пожар в бедламе во время наводнения. Бесчувственную Александру Федоровну перенесли на небольшой диванчик, накрыли ей лоб влажным полотенцем, и сейчас над телом императрицы склонился измеряющий пульс «добрый старичок» лейб-медик Густав Гирш, доставшийся императору Николаю и его половине от безвременно усопшего родителя. В головах диванчика, заламывая в волнении руки, всхлипывая от горя и волнения, стояла полноватая, большегрудая девушка с круглым лицом. В голове у каперанга Иванова тут же сработал сигнал тревоги, потому что это была ни кто иная, как любимая фрейлина императрицы Анна Танеева (в будущем Вырубова, главная сторонница «старца» Григория Распутина). Да и доктор Гирш тоже не внушал товарищам из будущего большого доверия. Несмотря на то, что этот плохо говорящий по-русски человек пользовался безоговорочным доверием царской семьи, местные коллеги-современники почти открыто называли его неучем и бездарем. Кроме того, в будущем у профильных медицинских специалистов были большие сомнения в том, что император умер от болезни почек, а не от того лечения, которым его пользовал «добрейший» доктор Гирш.

Помимо этих двоих, несомненно, имеющих право тут находиться исходя из своих служебных обязанностей, в царском кабинете толпилось множество самого разного дворцового народа, обслуживавшего потребности царской семьи, вроде лакеев и комнатных девушек. Присутствовал даже истопник, как раз в этот ранний час исполнявший свои обязанности по протапливанию дворцовых печей (конец марта в Петербурге и окрестностях – это еще почти зима). И весь этот охающий и ахающий народ создавал в императорском кабинете (не таком уж и маленьком) ощущение эдакой Ходынки в миниатюре. Наверняка среди этих людей были платные (и бесплатные) осведомители всех окружавший трон великих князей, а также агенты иноземных держав. И те, и другие стремились держать руку на пульсе частной жизни августейшей семьи, ведь из-за малейших головных болей, истерик и капризов императрицы могли происходить значительные колебания внутренней и внешней политики Российской Империи. При этом Николай сразу заметил, что книги, которые он так неблагоразумно оставил раскрытыми на столе, мало того что лежат в другом порядке, так еще видно, что их читали, и возможно, не только его супруга.

Впрочем, при виде императора, который в сопровождении никому не известного капитана первого ранга ворвался в собственный кабинет, вся эта публика бочком-бочком начала просачиваться на выход. А то кто его знает, этого ударенного по голове саблей – обычно он добренький, но под горячую руку, глядишь, снимет с плеча винтовку да и пристрелит как ту ворону. Прецедентов пока не было, но все равно боязно – уж больно не в себе государь Николай Александрович, до сей поры сталкивавшийся с сильными душевными переживаниями только в тот день, когда террористы-народовольцы взорвали его деда, императора Александра II. Тем более что сопровождающий его офицер взирает на все происходящее с мрачным и суровым видом – ну чисто ангел господень, узревший на небесах некое непотребство. Одним словом, ветра вроде бы не было, но кабинет почти мгновенно опустел, и в нем остались только император, его гость, фрейлина Танеева, доктор Гирш и комнатная девушка (горничная) двадцатишестилетняя Анна Демидова, которая держала тазик с прохладной водой. Она бы тоже в такой момент куда-нибудь убежала, но в ее услугах нуждались, и она стоически заставляла себя оставаться на месте.

Доктор Гирш, с приходом императора оторвавшийся от своей царственной пациентки, повернул голову и сказал:

– Государыня Императрица очень плоха, Ваше Велишество, в ее положении сюда нужно немедленно звать господин лейб-акушер доктор Отт*. Она сильно волноваться и терять сознаний. Иначе я не отвечать, если случаться выкидыш. Да.

Историческая справка: Именным высочайшим указом от 4 ноября 1895 г. на имя министра Императорского двора доктор Дмирий Оскарович Отт был «всемилостивейше пожалован в лейб-акушеры Двора Его Императорского Величества с оставлением в занимаемых должностях и званиях». В формулярном списке Д. О. Отта на 1 декабря 1895 г. были зафиксированы эти должности и звания: «Директор Повивального института, лейб-акушер, консультант и почетный профессор по женским болезням при Клиническом институте Великой княгини Елены Павловны, доктор медицины, действительный статский советник». Можно добавить, что на основании «Положения» Придворной медицинской части Министерства Императорского двора звание лейб-медика «производилось вне всяких правил, по усмотрению Их Величеств».

– Ну вот… – вполголоса произнес император, обращаясь к каперангу Иванову, – а мы с вами в это время обсуждали, как можно будет помочь маленькому, когда он родится… Но вот Господь, видимо, решил устроить все по-иному… Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает…

– Крепитесь, государь, – так же тихо ответил Иванов, – самое страшное еще не случилось, и ничего еще не предрешено. Возложите свои надежды на Господа и хороших врачей. Если они будут действовать заодно, то глядиш, все и обойдется.

– Да, в самом деле, – встрепенулся император, – Дмитрий Оскарович – самый лучший специалист в России по женским болезням. Но, Михаил Васильевич, что же мне делать, пока он еще не прибыл и не взялся за спасение нашего сына?

Каперанг Иванов пожал плечами.

– Я не врач, ваше Величество, и поэтому могу посоветовать только полную тишину и покой при отсутствии всяческих раздражителей, да и господин Гирш наверняка посоветует вам то же самое.

– Да-да, – откликнулся означенный лейб-медик, – только полный покой и ничего больше. А весь остальной действий должен будет делать доктор Отт. Я в этом акушерство совсем ничего не понимать.

– В первую очередь, – шепнул императору на ухо каперанг Иванов, – скажите госпоже фрейлине, чтобы она уняла свои рыдания или удалилась прочь. Не думаю, чтобы эти траурные звуки улучшали состояние императрицы.

– Но Государыня же находится без сознаний, – воскликнул доктор Гирш, – как могут слезы госпожа Анна неблагоприятно влиять на ее состояний?

– Слух, в отличие от зрения, – ответил каперанг Иванов, – работает даже тогда, когда человек находится без сознания. Находящаяся в беспамятстве государыня может не воспринимать смысла наших слов, но она очень хорошо воспринимает негативный настрой этих всхлипывающих звуков, навевающих похоронное настроение.

– Да, действительно, весьма разумный мысль, – пробормотал доктор Гирш, – но что же вы в таком случае будете советовать? Неужели радость?

– Радоваться сейчас действительно пока нечему, – ответил каперанг Иванов, – но тишину и покой обеспечить ведь можно? А потом, когда ее величество придет в себя, будет необходимо сделать так, чтобы она видела, насколько все присутствующие рады ее возвращению из той страны счастливых грез, в которой она пребывает в настоящий момент. Так что, девушка, – обратился он к всхлипывающей Танеевой, – вытирайте слезы и будьте уверены, что ничего плохого с Александрой Федоровной не случилось и не случится.

– Хорошо, господин капитан первого ранга, – ответила фрейлина, вытирая слезы, – я постараюсь.

И вовремя, потому что как раз в этот момент до того плотно закрытые веки императрицы затрепетали и приоткрылись.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Мне казалось, что я парю на белом облаке – вернее, что я повисла внутри этого облака между небом и землей, потому что вокруг меня был сплошной белесый туман и я ничего не видела дальше кончиков пальцев. Тело мое объято теплым, мягким и плотным – это само облако укутало, обволокло меня; оно согревает и оберегает меня, при этом сковывая мои движения, не давая пошевелиться. Слышу вокруг себя тихие голоса, чей-то плач, но слов не разберу… Кто это? Неужто ангелы Господни? Голоса тихи, но слышится в них печаль и тревога. Но мне хорошо здесь, внутри облака. Оно защищает меня от всего мрачного, трагического, болезненного. Защищает от собственных воспоминаний… Кто я? Знаю только, что женщина – и больше ничего. Как это прекрасно – быть чистой душой и ничего не помнить, ничего не знать о себе… Так бы всю оставшуюся мне вечность и парила в этом облаке… Но я знаю, что когда-нибудь мне все равно придется выйти из него, вернуться в свою жизнь, и надев свое тело, как привычную ношеную одежду, принять свою судьбу как данность со всеми ее радостями и скорбями…

Кажется, облако опускается к земле. Мое тело тяжелеет, в белой пелене появляются мутные просветы. Голоса становятся громче и отчетливей…

– Она приходит в себя! – звонко возвещает смутно знакомый мне голос молодой женщины.

– Это есть хорошо! – произносит глухим баритоном еще один человек.

– Аликс, дорогая Аликс, скажи мне, ты меня слышишь… – говорит еще один знакомый голос, при звуках которого у меня теплеет на душе.

Аликс – это я. Нет, голоса вокруг меня – это не ангелы. Я их знаю… От острого разочарования мои глаза увлажнились слезами. Греза таяла, постепенно возвращая меня в реальность. Не хочу, не хочу! А все потому, что еще я императрица всероссийская Александра Федоровна, стоически несущая свой крест. Я уже родила своему мужу четырех дочерей, но пока не сумела произвести на свет ни одного Наследника, а совсем недавно я узнала, что мальчик, которого я должна родить этим летом, будет страдать ужасной наследственной болезнью моих предков и едва доживет до четырнадцатилетнего возраста… Не хочу ему такой судьбы, каждый день и час пронизанной мучительными болями и бесконечным ожиданием ужасного конца…

Вздохнув, я открываю глаза. Я в кабинете своего мужа, лежу на его любимом диванчике. Возле меня сидит наш добрейший доктор Гирш, а в изголовье на коленях стоит моя любимая фрейлина Анна Танеева и гладит мои волосы, бормочет, что она так рада, что я все-таки очнулась. Скосив глаза в сторону, я вижу, что здесь же находится мой муж, император всероссийский Николай, голос которого я слышала недавно, и комнатная девушка Демидова с тазиком в руках, и еще один незнакомый мне немолодой уже морской офицер. Я его никогда не видела, но он кажется мне связанным с моим нынешним несчастным положением. Кажется, что совсем недавно людей здесь было значительно больше, но и сейчас их слишком много… Мне становится не по себе. Хочется укрыться от всех, никого не видеть, не слышать… Пусть все они уйдут!

Мне кажется, последние слова я произнесла громко, но на самом деле лишь неразборчивый шепот вырвался из моих уст. Мною овладевала паника. И вдруг я вспомнила, что совсем недавно мой живот пронзала страшная боль. Сейчас я ничего не чувствую, но это ничего не значит. Ребенок! Мой сын! Кажется, мне уже не суждено родить его… От этой мысли я застонала, непроизвольно скорчившись, и тут мое тело снова пронзил приступ острой боли. Потом я отчетливо вспомнила все то, что предшествовало моему обмороку. Хотелось закричать от безысходности и возвратившегося ужаса, но тело мое одолела непривычная слабость.

И тут мой муж подошел ко мне и опустился на колени рядом с диванчиком. За его спиной стоял тот самый незнакомый мне морской офицер, при взгляде на которого я сразу поняла, что он «из тех». Нет, в нем не было ничего мефистофельского или потустороннего. Но все же чувствовалось, что этот человек чем-то неуловимо отличается от нас – так же, как волк отличается от собак. Что-то в лице, в жестах, в жестком оценивающем взгляде… Тем временем мой муж взял за руку и принялся поглаживать ее. Его глаза были полны тревоги.

– Аликс, милая Аликс… – сказал он, – я очень рад, что ты очнулась, прошу тебя, не волнуйся. Все будет хорошо, я тебе обещаю…

Я только кивала в такт его словам. Мне становилось намного легче от его участия. Мне хотелось верить, что все и вправду будет хорошо, но я понимала, что так, как я когда-то мечтала, никогда уже не будет… У меня шла кровь, и ребенок уже не ворочался в моем чреве. Боль, похожая на схватки, то и дело пронзала мое тело. Скорее всего, не будет у меня сына Алешеньки… Почему-то по этому поводу я испытывала только светлую грусть. Ведь я знала, что мой сын должен был родиться больным, обреченным на страдания и раннюю смерть. А так, может, будет лучше, без боли и страданий его нерожденная душа из нашего мира сразу перенесется в райские кущи…

Никки поднял голову и вопросительно взглянул на доктора Гирша. Тот покачал головой и развел руками. Муж прикрыл глаза и какое-то время сидел так, шевеля губами. Очевидно, он молился…

Очередной приступ боли заставил меня вскрикнуть. Боль была невыносимой, непохожей ни на что обычное – и я с силой вцепилась в руку мужа.

– Доктор, сделайте же что-нибудь! – глухо произнес Никки.

Доктор засуетился. Он стал доставать из своего чемоданчика какие-то пузырьки и расставлять их на столе, что-то бормоча себе под нос. Наконец он нарочито бодро обратился ко мне:

– Ваше Императорское Величество, сейчас я вам сделаю укол морфия, чтобы вы не чувствовали боли, а затем помогу вам разрешиться… – он помолчал, затем, покашляв, продолжил: – Я очень сожалею, но ребенок, вероятнее всего, погиб…

Хоть я и готова была это услышать, слезы ручьем хлынули из моих глаз. В то время как доктор делал укол, Никки утешал меня, и его глаза тоже блестели от слез.

– Аликс, дорогая, такова воля Божья… Нам нужно смириться…

– Да-да… – отвечала я, сквозь пелену слез глядя на своего мужа. Как он изменился за последние несколько дней! Словно бы постарел, осунулся. Правду говорят, что во многих знаниях многие печали. Милый Никки! Нет, обстоятельствам не сломать нас. Теперь, когда мы знаем о собственных ошибках, легче будет все исправить… Ведь это возможно, правда, Никки?

Этот вопрос я задаю ему молча, одними глазами. Но он понимает меня и сильнее сжимает мою руку.

– Я обещаю… Мы сделаем все, что в наших силах… Мы еще будем счастливы с тобой, дорогая Аликс…

Два часа спустя. Царское Село, Александровский дворец, гостиная

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Поскольку рабочий кабинет царя превратился в импровизированную родильную палату, мы с ним, прихватив эти злосчастные книги, тихонько удалились прочь, туда, где нам никто не помешает поговорить за жизнь. Слишком много вопросов накопилось у всероссийского императора обо всем на свете. Я бы не сказал, что он был таким уж безразличным к судьбе своей страны, скорее можно сказать, что нынешний император страдал от отсутствия системного мышления, которое усугублялось царящей вокруг него какофонией различных мнений, зачастую авторитетных лишь в силу своего происхождения.

Самое большое влияние на Николая оказывали его дядья со стороны отца, занимающие высокое государственное положение. Великий князь Владимир Александрович командовал русской гвардией и всеми войсками Петербургского военного округа, Великий князь Алексей Александрович носил чин генерал-адмирала и являлся главнокомандующим все русским флотом, Великий князь Сергей Александрович занимал должность московского генерал-губернатора и командующего войсками московского военного округа.

Перед всеми этими тремя младшими братьями своего отца, по выражению современников, император Николай II испытывал чувство робости, граничащее с боязнью. А ведь помимо них существовали и другие не менее авторитетные деятели – как, например, Михаил Николаевич (к которому у меня имеется рекомендательное письмо) и Великий князь Николай Николаевич (младший) довольно значимая фигура в армейских кругах. Помимо всего этого, та самая дорогая Аликс тоже имеет свое мнение практически по любому вопросу и ничуть не стесняется его высказывать, причем это у нее только начинается. Особо остро эта проблема встанет во время распутинщины, когда влияние на царя Великих князей в значительной степени сменилось влиянием Распутина и императрицы, что тоже не привело ни к чему хорошему.

И это только те члены семьи Романовых, о которых я вспомнил навскидку. Помимо них, был еще такой человек, как Витте, который, конечно, не оказывал на Николая прямого давления (рылом не вышел), но, находясь на высоком государственном посту, проводит финансово-экономическую политику в интересах так называемых франкобанкиров. А ведь были еще более мелкие агенты влияния, которые влияли как в свою личную пользу, так и в пользу различных иноземных держав. Это самое влияние в каждый отдельный момент времени имело совершенно нулевую результирующую. Каждый из великих князей хотел своего, а вот о благополучии России в целом никто из них не думал. Пока в верхах вокруг безвольного императора идет драчка, государственный корабль Российской империи несет по бурному морю международной политики без руля и без ветрил. И несет его не в тихую гавань, а на острые скалы войн и революций, столкновения с которыми он не выдержит.

И только самый младший из родных братьев императора Александра III, Павел Александрович, ведет сугубо частную светскую жизнь, не вмешиваясь ни в какие государственные дела. К тому же после того как его молодая жена умерла от преждевременных родов их третьего ребенка, ВК Павел женился морганатическим браком на разведенной бывшей жене своего подчиненного. В результате он оказался отлучен как от своей романовской родни, так и от России, и проживал в настоящий момент в Париже на положении высокопоставленного изгнанника. Как говорила в аналогичных случаях Шахерезада: «Вот и все об этом человеке».

Но прямо всего этого в глаза императору говорить нельзя – человек он болезненно самолюбивый и очень не любит, когда это принижают или «заслоняют». И в то же время ему совершенно чужды всяческая осмысленная и достаточно продолжительная созидательная деятельность. Совсем не в его стиле взяться за такие насущные в России и титанические из-за ее масштабов проекты, как ликвидация безграмотности, сельскохозяйственная реформа и индустриализация, и тянуть их изо всех сил, сцепив зубы. И все это только для того, чтобы через двадцать или сколько-то там лет на смертном одре передавая страну преемнику, с удовлетворением можно было сказать, что, мол, «принял страну с сохой, а передаю ее с атомной бомбой и космическими ракетами». Этот примет страну с сохой, с сохой и передаст, и развитие при нем не превысит тех процентов, которые достигаются сами по себе, самотеком. А этого сейчас совершенно недостаточно, потому что, несмотря на всю громадность России и наличие на ее территории любых природных ресурсов, мир сейчас развивается значительнее быстрее России, и если так будет продолжаться и далее, то ее сожрут во время очередного передела мира, как это могло случиться в наши девяностые, не попадись России прямая противоположность Николаю II.

А Николая тем временем не волнуют далекие последствия и перспективы, касающиеся всей страны, его интересует свое, то, что лежит на поверхности и находится совсем близко к телу. К его телу, Николая Романова, и больше ни к чьему.

– Знаете, Михаил Васильевич, – сказал он мне, разминая папиросу, – в последнее время я явно испытываю какое-то ощущение нереальности всего происходящего. Как будто меня, как щепку, несет бурным потоком и сам я, несмотря на полное осознание такого порядка вещей, ничего не могу с этим поделать. И даже ваше вмешательство ничего не изменило, просто поток повернул в другое русло и несет меня в новом направлении. Мне кажется, что наш несчастный нерожденный сын стал жертвой за мои с Аликс прегрешения, и впереди нас всех ждет что-то на самом деле ужасное…

– Государь, – ответил я, – человек предполагает, а Господь располагает. В данном случае нам остается только смириться с его приговором и стойко перенести утрату, памятуя о том, что вместе с жизнью ваш сын был избавлен от грозивших ему неимоверных страданий.

Император бросил в мою сторону пристальный взгляд.

– Да, господин Иванов, мы это понимаем, – медленно произнес он, – но мы так же помним, что вы обещали избавить нашего сына от страданий, не лишая его при этом жизни. Неужели Господь не мог принять этого во внимание и сохранить жизнь нашему сыну?

– Там, – ткнул я пальцем в небо, – зачастую просто не успевают воспринять наши частные желания и побуждения, важные для нас, но не играющие никакой роли в глобальном масштабе. Что для них значит обещание одного смертного другому смертному, когда они нас в таком разрезе меньше чем десятками тысяч не считают… Это как мы, стоя у муравейника или пчелиного улья, видим не отдельных пчел или муравьев, но единый социальный организм, будучи не в состоянии отличить одно насекомое от другого. Для того, чтобы мы смогли выделить в толпе других этого конкретного муравья или эту конкретную пчелу, мы должны их пометить. Такие же пометки иногда стоят и на некоторых людях, что означает, что за их судьбой на Небесах внимательно следят. Такая отметка, несомненно, стояла и на вашем сыне. Учитывая его роль – точнее, роль его болезни – в разрушении русской монархии, она просто не могла на нем не стоять. Именно на болезнь вашего сына был завязан Распутин, уронивший в грязь авторитет монархии, именно она стала причиной многих ваших судьбоносных и в корне неверных политических решений. И вот Высшие Силы, в корне поменяв свои планы в отношении русской монархии и не приняв во внимание смягчающих обстоятельств, снимают фигуру юноши Алексея с игральной доски. Тем более что вы сами помогли принять им такое решение, когда оставили эти книги просто так, открыто, лежать на столе.

– В этом смысле, конечно, вы правы, – перекрестился император, – но я даже и не предполагал, что моя Аликс вот так неожиданно поднимется с постели ни свет ни заря и отправится разыскивать меня в моем собственном кабинете. И тем более я не думал, что она решится читать лежащие на моем столе книги… Это же неприлично.

– Господи, государь, – вздохнул я, – вы же совершенно бесхитростный человек, у вас же прямо на лбу крупными буквами написано «Я ЗНАЮ УЖАСНУЮ ТАЙНУ, НО НИКОМУ НИЧЕГО НЕ СКАЖУ». Наверняка супруга весь вчерашний день пыталась у вас хоть что-то разузнать, но вы или отмалчивались, или отделывались ничего не значащими словами о том, что «все в порядке». Ведь так?

– Да, так, – ответил император, – и все потому, что вы запретили мне рассказывать хоть кому-либо об этих проклятых книгах.

– Если бы ваш разговор с женой состоялся до разговора со мной, когда вы узнали все то, что я вам сообщил, итог того разговора был точно такой же как сейчас, только вас еще мучила бы мысль о том, что вы сами поднесли своей супруге чашу, полную ядовитого сока цикуты. А уж потом, когда бы выяснилось, что все это не имело такого большого значения, угрызения вашей совести и связанные с ними моральные страдания должны были возрасти многократно. Наилучшим образом все могло бы сложиться в том случае, если бы отправившаяся на ваши поиски жена не нашла бы в том кабинете ни вас, ни этих книг…

– И снова вы правы, – вздохнул Николай, – как я сразу не догадался убрать эти проклятые книги хотя бы в ящик стола… Наверное, меня извиняет только то, что я был слишком взволнован и не придал этому большого значения.

– Для таких важных документов, Ваше Величество, – сказал я, – необходимо иметь служебный сейф с ключом, существующим только в единственном экземпляре. Безопаснее было бы вот так беспечно оставить валяться неразряженную бомбу, присланную от господ эсеров. Жертв и разрушений от взрыва пяти или десяти фунтов динамита было бы значительно меньше, чем от этих книг. Воспримите этот случай, как предупреждение свыше, оплаченное ценой жизни вашего сына. В следующий раз число жертв вашей беспечности может исчисляться миллионами православных душ, и среди этих миллионов окажетесь и вы сами, и вся ваша семья.

Император недоверчиво покачал головой – наверное, он был уверен, что раз уж мы пришли и все решили, разгромили японцев и устрашили англичан, теперь уж ничего подобного ему не грозит. Нужно было как можно скорее ломать эту уверенность, пока не стало совсем плохо.

– Один раз так уже было, – веско сказал я, – и все это может повториться, несмотря на все наше вмешательство. Для этого будет достаточно одного или двух неверных решений во внутренних или в международные делах. За ними последуют несколько критически важных утечек информации и наши с вами тайные дела, вдруг ставшие явными, с последующей истерической антимонархической пропагандистской компанией в либеральной прессе, которой в вашей России хоть пруд пруди. Потом, как вишенка на торте, проигранная война в Европе – и все, извольте бриться, свержение самодержавия снова становится неизбежным. Вот, например, когда мы вошли, в вашем кабинете толпилось множество самых разных слуг. Вы можете дать гарантию, что ни один из них не подрабатывает, составляя донесения в британские посольство, охранное отделение, или во дворец к одному из ваших родных или двоюродных дядей, втихаря мечтающих нацепить на свою голову корону Империи?

– Погодите, погодите, господин капитан первого ранга, – остановил меня император, – вы хотите сказать, что, кто-то из моих родственников планировал дворцовый переворот, желая отстранить меня от власти?

– О полноценном перевороте речь никогда не шла, – успокоил я императора, – просто смертельно опасная болезнь наследника-цесаревича давала некоторым вашим родственникам думать, что в силу своей болезни он может умереть в любой момент. И вот тогда, при условии самоустранения вашего брата Михаила, перед вашими близкими родственниками открылись бы блестящие перспективы протолкнуть свое чадо в Наследники трона Российской империи. Сейчас такие интриги возникнут с утроенной силой, ибо наследник-цесаревич уже умер, не родившись, Михаил, чтобы спастись от трона, готов жениться на всех разведенных простолюдинках сразу, после чего вопрос престолонаследия опять подвисает в воздухе. Ситуация чрезвычайно похожа на ту, которая случилась после того, как в конце шестнадцатого века умер бездетный царь Федор Иоаннович, последний из династии Рюриковичей, и создались все предпосылки к схватке за Власть всех против всех, в истории, именуемой Смутой.

Император с мрачным видом кивнул.

– Мы вас поняли, Михаил Васильевич, – сказал он, сжимая кулаки, – и находим ваше сообщение весьма правдоподобным. Наш брат Михаил на трон не хочет ни при каких обстоятельствах, и едва станет известно, что Аликс скинула ребенка, тут же начнет изо всех сил выделываться. Мама, конечно, за него костьми ляжет, но не думаю, что у нее получится преуспеть, ибо трона наш брат Мишель боится больше, чем огня.

– Я лично встречался с вашим братом и думаю, что вы, ваше Величество, совершенно правы, – кивнул я, – Пытаться хоть в сколь-нибудь отдаленной перспективе сделать из вашего брата Михаила II – это путь к катастрофе. Нет, возможны, конечно, варианты, когда он глянет в лицо смерти и, чудом оставшись в живых, переродится в человека, который, даже не желая трона, будет способен встать впереди России, чтобы повести ее в бой. Но шансы на это ничтожны, пока потолок вашего брата – это командир дивизии в мирное время и командующий корпусом в военное. И все.

– Хорошо, – кивнул Николай, – о том, кого назначить нашим наследником, мы подумаем позже, а сейчас, Михаил Васильевич, будьте добры, расскажите нам о людях, которые вожделели о престоле наших великих предков.

Я кивнул и произнес:

– Первым и главным желающим двинуться в этом направлении был, есть и будет Великий князь Владимир Александрович, желающий трон для одного из своих сыновей, предположительно для Кирилла. Но примерно через год от сего момента случится конфуз – Кирилл, сбежавший «лечиться» с фронта японской войны, несмотря на ваш прямой запрет, тайно женится в Европе на своей двоюродной сестре Виктории Мелите, которая к тому же будет разведена и не пожелает переходить в православие. Случится грандиозный эль-скандаль, после которого Владимировичи в списках претендентов на наследование трона значиться больше не будут. Второй такой достоверно известный случай – это Николай Николаевич младший, который в аналогичном случае возмечтал стать императором Николаем Третьим. Может, были и еще желающие побороться за трон, но они настолько хорошо держали свои побуждения в тайне, что о них мне ничего не известно. И все это из-за того, что должность наследника-цесаревича в любой момент могла стать вакантной. При этом надо учесть, что по России уже в достаточном количестве бродят идейки и о конституционной монархии (чтобы царь сидел на троне, но не правил), о полной отмене монархического начала и учреждении республики. Буржуазия рвется к власти, как голодная свинья к огороду, и ситуация с наследником-цесаревичем для них лишний повод проверить устои Империи на прочность.

– Мы вас понимаем, – кивнул император, – и постараемся избежать указанных вами опасностей в вопросе об определении того, кто станет наследником-цесаревичем, и будьте уверены – сделаем это как надо. А теперь расскажите нам, пожалуйста…

То, о чем я должен был рассказать Николаю, так и осталось тайной, потому что как раз в этот момент в гостиную буквально ворвался давешний растрепанный лакей с сообщением, что императрица разрешилась от бремени недоношенным младенцем и теперь желает немедленно видеть своего супруга.

30 марта 1904 года, 11:05. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Увы, к Высочайшему огорчению, лакей то ли перепутал, то ли просто выдал желаемое за действительное, но младенец, которым императрица Александра Федоровна разрешилась от бремени, появился на свет уже мертвым. Как объяснил расстроенному Николаю доктор Гирш, при весе в три фунта (1360 грамм) он не имел никаких шансов на благополучный исход. Мол, и доктор Отт, когда приедет, скажет вам то же самое.

Но хуже всего было то, что Александра Федоровна, шокированная всеми последними событиями и особенно потерей долгожданного сына и крахом связанных с его рождением планов, утратила всяческий интерес к дальнейшей жизни. К тому же во время преждевременных родов у императрицы открылось внутреннее кровотечение, которое и не думало останавливаться. С каждой минутой она слабела, теряя все больше и больше крови, и добрейший доктор Гирш ничего не смог с этим поделать. Конец был неизбежен, и даже приезд настоящего медицинского светила лейб-акушера доктора Отта уже ничего не мог изменить, ведь он же был акушер-гинеколог, а не стихийный психолог-экстрасенс*.

Примечание авторов: * Самая главная причина столь быстрого угасания императрицы заключалась в том, что Александра Федоровна больше не желала жить. Имея истерический тип психики, она была одной из тех людей, которые сами способны убедить себя в чем угодно. Вот она и убедила себя, что ей незачем жить и что она умирает. В нашей истории с ней уже случались похожие приступы, выражавшиеся в том, что у императрицы «отнимались» ноги, но тогда ее удерживало на плаву существование долгожданного сына Алексея, ради которого она могла и приблизить к себе грязного сибирского мужика, предать, убить и низвергнуть в ад целую страну. Но теперь он ушел и потянул за собою мать, жизнь для которой потеряла всякий смысл.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Все будто в тумане. Все какое-то нереальное, странное. А может быть, это и есть сон? Кажется, я с трудом отличаю явь от реальности. Ах, все равно. Или смерть, или сумасшествие… Мое тело… Оно словно чужое. С ним что-то происходит, но мне это безразлично. Я ненавижу свое тело. Ненавижу за то, что оно чувствует боль – да, даже сейчас, невзирая на укол морфия. Боль слабая, но настойчивая, и я хочу побыстрей избавиться от нее. Хочу, чтоб тело мое больше ничего не чувствовало. Я устала. Почему я здесь? Почему со мной это происходит – весь этот ужас? Мой муж… Он покинул меня. Он уже не держит меня за руку. Хорошо – пусть он не видит меня такую… Кажется, я сама позволила ему уйти… Не помню.

Кабинет Никки – такой привычный, уютный, но именно в нем меня настигло роковое знание. Все здесь теперь приобрело иной, зловещий смысл – кажется, стены его запечатлели в себе отпечаток ужасной тайны. А там, за этими стенами, простор, бескрайнее небо с облаками… Безмятежные облака! Почему я не облако? Я бы нежилась в струях ласкового ветра, ловила бы солнечные лучи, словно благосклонные поцелуи Бога… Была бы бестелесной, чистой, парящей высоко, взирающей сверху на скорби людские, на их земную суету… Заберите меня к себе, облака! Нет, вы не облака, вы ангелы – как часто, будучи ребенком, видела я в вас очертания крылатых созданий; и замирала моя душа от прикосновения к великому, запредельному, мне казалось, что вы оберегаете меня, обещаете счастье и покой… Я была уверена, что вы не оставите меня…

Почему же лишилась я нынче благодати Божьей?! За какие грехи со мной происходит такое? Стоит напрячь свой разум и открыть глаза – сквозь красную пелену я вижу суетящиеся мутные силуэты. Слышу собственные слабые стоны и другие звуки… Это человеческая речь – но я не могу, не могу понять ее, словно я не знаю ни одного человеческого языка. Я не хочу думать о том, что происходит со мной в настоящий момент. Нет, нет – иначе снова послышится мне хохот злорадствующих демонов… Я лучше буду разговаривать с облаками… С ангелами…

Сквозь стены взор мой простирается к небесам. Крылатые создания смотрят на меня со светлой грустью – в кудрях их золотых играют блики солнца, одежды струятся, сливаясь с воздухом… Как они прекрасны… Их глаза… В них любовь – безмерная, божественная любовь. И мир, и утешение, и истина… Но я не могу стать одной из них – о, как печально… Я – земное существо, душа моя заключена в бренную оболочку… Внутри меня – мой мертвый ребенок. Точнее, его плоть – а где же его душа? Лишь несколько мгновений, находясь в забытьи, я слышала его голос…

Пусть это закончится поскорее! Чувствую легкое похлопывание по щекам. Ну вот, кажется, и все. Что-то вынули из меня, завернули, всплакнула Анечка. Закончилась назойливая боль, внутри меня пустота. И вместе с появлением этой пустоты что-то необратимо изменилось… Пустота словно была не только внутри, но и вокруг. И я медленно и безнадежно растворялась в ней; исчезала, уходила, сливаясь с Вечностью…

Кто-то меня зовет, слезно и участливо:

– Очнитесь, матушка Александра Федоровна!

Я открываю глаза. Анна смотрит на меня – заплаканная, с покрасневшим носом. За ее спиной мелькает еще кто-то – ах да, это доктор и служанка. Не хочу никого видеть… Я снова закрываю глаза.

– Доктор, что с ней? – слышу горестное восклицание Анечки. Вслед за этим чувствую прохладную ладонь у себя на запястье. Не хочу, не хочу слышать, что скажет доктор! Не хочу слышать вообще ничего… Заткнуть бы уши, но я так слаба, что не могу поднять руку.

– Кровотечение… – доносится до меня, но отчего-то слово это не имеет для меня никакого смысла. – Лед! Принесите лед! Быстрее!

Суетливый топот убегающих ног. Ах, вот бы все они ушли и оставили меня одну! Хочу поговорить с ангелами… Но у меня уже не получается. Ушло то чувство, что заставляло меня смотреть в небо так, словно не существует этих стен. Сейчас мне как-то зябко, неуютно. Мысли в голове ворочаются тяжело. Какой-то серый искристый мрак наползает со всех сторон… Но он не пугает меня. Мрак этот ласков, вкрадчиво он шепчет мне тысячей голосов, зовет… Я улыбаюсь, внезапно поняв, что это за мрак. Это – облегчение, покой, это Смерть… Я уйду туда, куда он меня манит, туда, куда ушел мой сын! Мне не нужна эта жизнь без моего мальчика. Я все равно умру – так зачем же мучиться еще долгие годы? Алешенька! Где ты? Я найду тебя там, в запредельном мире, я буду с тобой, ты не будешь одинок, мой милый мальчик, сыночек мой! Не хочу я жить, жизнь – это сплошное страдание… А теперь, когда нет больше тебя и нет больше надежды… К тому же я ЗНАЮ… Я ЗНАЮ – и этого уже ничего не изменит, я знаю свое будущее, будущее своей семьи… И там тебе была уготована нерадостная судьба, Алешенька, трагическая, мучительная смерть… Теперь ничего этого не будет. Ушел сыночек, не познав жизни со всеми ужасами ее – утешение ли это для меня? В чем же смысл теперь моего существования? Пусть будет так, как и было уготовано – умру я вместе со своим сыном, чтоб не было одиноко душе его…

Боже! Боже Всемилостивый! Утоли мои страдания, забери меня в терем твой пресветлый! Там ангелы поют, там свет живой струится благодати Твоей! Упокоится душа моя в мире, подле престола твоего…

Вот они, ангелы – совсем рядом! Они сами пришли ко мне – спустились с небес и окружили ложе мое, лучатся глаза их и гладят они меня, жалеючи. Светятся их лица и нимбы мерцают над головами… Только смотрю я на них словно сквозь красноватую пелену… В этой пелене клубятся какие-то тени, сливаясь в едва разборчивые картины… Странные, фантасмагорические картины. Они становятся все четче и я вглядываюсь них с каким-то необъяснимым интересом… Бегут толпы народа. Они размахивают красными знаменами, будто только что вымазанными в свежепролитой крови, рты этих людей раскрыты в яростном и торжествующем крике. Это – рабочие, солдаты, матросы, простой люд с петербургских окраин. Воодушевленные, возбужденные, перемазанные копотью и кровью… Солдаты и матросы вооружены винтовками, штыки которых направлены прямо на нас, Романовых. Слышна беспорядочная стрельба. Ненависть, ненависть разлита повсюду, она мажет людей подобно липкой грязи, и виновны в этой разлитой повсюду ненависти только мы сами…

Надвигается кровавый хаос, но мой муж слишком слаб, чтобы бороться с этим ужасом, он не может стукнуть кулаком, не может отдать приказ стрелять в бушующую толпу. Но самое главное – он не может обуздать жадность и наглость различных проходимцев, облепивших его трон подобно тому, как жужжащие мухи облепляют оставленную без присмотра вазочку с вареньем. Это именно из-за них будут бушевать толпы, это из-за них чернь захочет поднять нас на штыки, это из-за них рухнет Империя. Лучше уйти сейчас, когда ничего еще не предрешено – в статусе правящей императрицы, с честью и при всех регалиях… Да, это несоизмеримо лучше, чем с позором сгинуть в гадкой ганиной яме, перед этим потеряв и трон, и уважение людей, и будущее для своих детей…

Красная пелена внезапно исчезла, и теперь я стала еще явственней ощущать прикосновения рук ангелов. Но больше ничего не чувствую. Что-то положили мне на живот – на мое пустое чрево, что исходит кровью – ах да, это лед, но я не ощущаю холода. Кровь – это жизнь, и она покидает меня, освобождая душу из бренной страдающей оболочки, которой больше незачем жить. Господи, прости меня за все, что я сделала плохого, и за все хорошее, что я не смогла или не захотела сделать…

Вся моя жизнь мелькает фрагментами передо мной – нет, это не видения, а воспоминания, удивительно яркие. Детство, отрочество… Замужество, Россия, рождение дочерей… Я умираю? Нет, я возвращаюсь к Богу. Домой. Исчерпан мой земной путь. Мой муж здесь, и он снова держит меня за руку.

Прости меня, Никки… Я старалась быть тебе хорошей женой и не моя вина в том, что это у меня не всегда получалось… О наших девочках пусть позаботится Ольга, ведь она любит их больше, чем любила их я… Никки, Никки, что мы наделали! Прошу, заклинаю тебя – не соверши таких же ошибок, как В ПРОШЛЫЙ РАЗ… Эти люди из будущего – они помогут, они не дадут растерзать Россию… А я с небес буду молиться за тебя, и за них, и за нашу страну… Ведь вы же меня слышите, господин Иванов, ведь это вы, спасая страну, невольно убили меня и моего сына, наша кровь на ваших руках, поэтому будьте добры, позаботьтесь о моем муже, ведь он такой беспомощный… И ты, Никки, зачем ты оставил это проклятые книги там, где я смогла их найти – зачем, зачем, зачем?! Теперь моя кровь и на твоих руках тоже, видишь, какие они у тебя красные?

– Кровь не останавливается… Зовите скорее отца Иоанна! – доносится до меня встревоженный голос доктора Гирша.

– Да-да… – растерянно отвечает кто-то.

Топоток. Приглушенный шепот, всхлипы, тихие молитвы. Зря вы кручинитесь обо мне. Мне хорошо… И то что провожать меня в жизнь вечную будет отец Иоанн Кронштадтский – это тоже хорошо. Только успеть бы попрощаться со всеми своими родными, любимыми… Да и исповедаться… Грешна, я грешна, Господи, и мыслью и делом. И грехи мои в гордыне, тщеславии, небрежении чужим мнением, а также желании во чтобы то ни стало заполучить моего Никки – даже при том, что разрешение на брак ему пришлось вырывать у отца, уже лежащего на смертном одре… Прости меня, Господи за это, а также за то, о чем я сейчас и не упомню…

30 марта 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Императрица Александра Федоровна скоропостижно и крайне тихо скончалась от преждевременных родов, под молитвы, которые читали над ее смертным одром духовник царской семьи протоиерей Иоанн Янышев и примчавшийся на зов Иоанн Кронштадтский, за которым послали, как только обнаружили в царском кабинете бесчувственную императрицу. Перед смертью отец Иоанн Кроншдтский отпустил умирающей все ее грехи, и Александра Федоровна Романова, бывшая Алиса, принцесса Гессенская, отошла в жизнь вечную с радостью и облегчением.

Император Николай, потрясенный всем происходящим, стоя на коленях у своего диванчика, превратившегося в смертное ложе, до самого последнего момента держал свою отходящую супругу за руку и повторял за священниками слова молитв. В то же время я смотрел на разыгрывающуюся перед моими глазами человеческую трагедию, но глаза мои были сухи, а мозг был занят анализом политической ситуации, складывающейся в связи с этой смертью. И в самом деле, как говорил герой одной знаменитой кинокомедии «Ничего не сделал, только вошел».

Ведь тот, к чьему имени так часто обращались и оба священнослужителя, и император Николай, прямо сейчас на моих глазах собственноручно исключил из властной вертикали Российской Империи два самых слабых звена: больного цесаревича Алексея и его властную и истеричную мать, чрезвычайно дурно влиявшую на своего мужа-императора. Все произошедшее этим утром, если рассматривать события «шаг за шагом», было чрезвычайно логичным и естественным, в то же время все происшествие целиком – «от и до» – выглядело, как чистейший Промысел Божий.

Нет, со своей задачей мы с Павлом Павловичем справились и при сохранении жизни этим двум не самым плохим людям, но против Божьей воли не попрешь. Что умерло, то умерло. Теперь как бы за нерожденным цесаревичем и императрицей не засобирался бы в дальний путь и сам Николай… Он тоже может не пожелать существовать без своей любимой Аликс. Будет очень плохо, если он уйдет, не оставив преемника – хоть в смерть, хоть в монастырь – и до того, как наша армия и флот окончательно разгромят японцев, а дипломаты заключат выгодный России мирный договор. Ситуация сложилась такая, что Великий князь Михаил Александрович, сейчас единственный законный наследник императора Николая II, скорее позволит себя четвертовать, чем сядет на престол своих предков. Я помню, что в нашем прошлом настоящая Февральская революция началась только после того, как Михаил отказался занимать трон, освобожденный императором Николаем II. В этом смысле пока ничего не изменилось.

Все остальные кандидатуры, включая и нашу креатуру Великую княгиню Ольгу Александровну, имеют значительную степень сомнительности, и для их продвижения нужна мощнейшая лейб-кампания – куда там гренадерской роте Елисавет Петровны, которая, обладая большой численностью, железной дисциплиной и безоговорочной преданностью, в случае необходимости просто подавит сопротивление недовольных вооруженной силой. Но это в крайнем случае; хотелось бы все сделать так, чтобы и комар носа не подточил и чтобы все заинтересованные в престоле лица только задним числом осознали весь смысл происходящих в России эпических изменений.