30 марта 1904 года, вечер, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Прошла неделя – и британский премьер, первый лорд Адмиралтейства и министр иностранных дел Империи, над которой никогда не заходит Солнце, снова собрались в той же уединенной усадьбе, рассевшись в том же зале у того же камина. Чуть слышно тикающие часы отмечали неумолимо текущее время. И хоть три этих могущественнейших человека этого еще не понимали, но это безвозвратно утекало время Британской империи, подобно тому, как кровь капля за каплей утекает из жил смертельно раненого человека. Империя, созданная трудами не знающих совести пиратов, работорговцев и таких же бесстыжих банкиров, несмотря на наличие контроля над богатствами половины земного шара, неумолимо старилась и дряхлела. Власть над миром, о которой «джентльмены» мечтали ее со времен королевы Елизаветы Первой, раз за разом оказывалась дразнящим миражом, рассеивающимся в воздухе при попытке приблизиться к нему.

Как им казалось, во всем были виновны великие континентальные конкуренты. Сначала это была Наполеоновская Франция, распространившая свой контроль над всей Европой. Потом, едва удалось закатать под паркет Наполеона, в главного конкурента превратилась подвластная Николаю I Российская империя, для укрощения которой пришлось организовывать войну в составе англо-франко-турецко-сардинской коалиции. Едва удалось справиться с Россией, обескровив и обезжирив ее Причерноморье, как, подобно фурункулу, на месте былой тихой и забитой Пруссии выскочила бряцающая оружием Германская империя, а там, глядишь, униженная и разгромленная Россия снова восстала из пепла и опять принялась увеличивать свою территорию. Ну куда бедному джентльмену податься – Россия, кажется, уже окончательно отбилась от японского нападения, Германия энергично сроит военный флот, стремясь занять место второй морской державы, заокеанские кузены пока сидят тихо, но с вожделением посматривают в сторону Канады, и только страх возмездия удерживает их от резких движений.

Одним словом, несмотря на всю военную и политическую мощь, накопленные богатства, а также высокий интеллектуальный уровень, помноженный на беспринципность, мировое господство постоянно ускользает из британских рук. Но потерпев очередную неудачу, джентльмены не унывают, инициируя все новые и новые раунды так называемой Большой Игры. На этот раз экстренно собраться их вынудили известия, почти одновременно поступившие с Дальнего Востока из-под города Порт-Артура и из российской столицы Санкт-Петербурга. Обе эти новости были внезапными, ошеломляющими и меняющими всю наблюдаемую картину мира.

– Джентльмены, – сказал премьер Артур Бальфур, – я собрал вас для того, чтобы вдали от посторонних глаз и ушей обсудить вопросы, имеющие жизненно важное значение для нашей Империи, и принять по ним соответствующие решения. Сэр Генри?

– Нет, сэр Артур, – ответил британский министр иностранных дел, – пусть сначала свой вопрос доложит сэр Уильям, мне кажется, что его информация не то что более важна, а, если так можно выразиться, является первичной по отношению ко всему остальному.

– Хорошо, сэр Генри, – кивнул премьер, – отложим вас вопрос и перейдем к тому, что нам хотел сказать сэр Уильям.

– Сэр Уильям хотел сказать, – с некоторым сарказмом произнес Первый лорд британского Адмиралтейства, – что нашей военно-морской разведке удалось выяснить истинную сущность нашего главного противника в этом раунде Большой Игры.

– Ну, сэр Уильям, – произнес британский премьер, – говорите, что удалось выяснить вашим людям, не томите нас ожиданиями.

– Во-первых, – Первый лорд Адмиралтейства побарабанил пальцами по столу, – должен сказать, что нашим людям в Порт-Артуре наконец-то удалось выяснить, откуда взялся на наши головы тот проклятый отряд русских вспомогательных крейсеров, который уничтожил японский флот и все наши надежды на то, что Россия в этой войне будет разгромлена и унижена.

– Вот именно, сэр Уильям, – лицемерно вздохнул британский премьер, – миллионы фунтов в один момент вылетели в трубу. Мы все должны понимать, что в случае поражения Япония не сможет рассчитаться по выданным нашими банками военным кредитом. А как вы знаете, хуже неплатежеспособного должника может быть только…

– …мертвый должник, – добавил Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, – по Петербургским околовластным кругам, голову которым вскружила последняя сокрушительная победа, ходят разговоры о том, что Японию и вовсе неплохо было бы присоединить к России или, по крайней мере, расчленить на насколько зависимых вассальных государств. Разумеется, все это пока только разговоры, и будем надеяться, что разговорами они так и останутся. Я сейчас, сэр Артур, мы хотели бы услышать продолжение рассказа сэра Уильяма о том, кто же мутит нашу воду на Дальнем Востоке.

– Да, сэр Уильям, – кивнул премьер, – продолжайте, пожалуйста. Нам тоже будет очень интересно узнать о том, кто на самом деле является нашим настоящим противником – немцы, французы или все же американцы?

– Увы, сэр Артур, – пожал плечами Первый лорд Адмиралтейства, – к сожалению, это не первые, не вторые и не третьи. Нашей разведке удалось выяснить, что атаковавшие японский флот вспомогательные крейсера на самом деле не являются никакими не вспомогательными крейсерами, а представляют собой сводный отряд боевых и транспортных кораблей, представляющих русский военный флот сто лет тому вперед…

– Как как вы сказали, сэр Уильям? – переспросил британский премьер, – сто лет тому вперед, я не ослышался?!

– Да, – подтвердил первый лорд Адмиралтейства, – хоть русские власти изо всех сил стараются это скрывать и ради сохранения секретности даже засунули своих потомков на бывшую японскую маневровую базу, но нам удалось достоверно выяснить, что это действительно именно так, и никак иначе. Как только мы получили подтверждение этой информации, стали понятными и фантастические корабли, без дымов дающие тридцатиузловой ход, и чудовищная скорострельность их орудий, и сверхбыстроходные самодвижущиеся мины, которые без промаха поражали японские корабли с огромных расстояний, причем для потопления одного броненосца или крейсера хватало попадания всего одной мины. Наши специалисты минного дела вообще не понимают, как что-то созданное руками человека может двигаться под водой со скоростью в двести узлов. Двести узлов, джентльмены! У японских моряков не хватил времени даже на то, чтобы понять, что происходит что-то ужасное. Но и эта новость не самая страшная. Самое страшное то, что при этом отряде, помимо военных чинов, присутствует очень высокопоставленный гражданский, политик или дипломат – некто господин Одинцов, именующий себя специальным представителем президента. Это именно с ним постоянно советуются и Наместник русского императора адмирал Алексеев, и командующий русским флотом вице-адмирал Макаров. Мы ожидали, что после прибытия Макарова в Порт-Артур они с Алексеевым будут как два скорпиона в банке, но получилось совсем наоборот. В присутствии этого господина Одинцова они оба бодро бегут в одной упряжке, забыв о своей прежней вражде. Именно господин Одинцов был автором идеи по дискредитации Японской империи, через разоблачение ее зверств над мирным корейским населением и именно его люди провели эту операцию с такой безукоризненной ловкостью, что на ближайшие десятилетия за японцами закрепится образ безумных кровожадных маньяков, убивающих безоружных только потому, что им нравится это делать. Мы пока не знаем, сохраняется ли у этих русских связь с их родиной из будущего, но уверенно можем сказать, что здесь и сейчас господин Одинцов является самым главным их начальником и одновременно генератором идей по переустройству мира на русский лад. Судя по тому, как идут дела, это господин очень умен и расчетлив, но, помимо того, обладает свирепостью гризли, кровожадностью белой акулы и мертвой хваткой бульдога, который не разожмет зубов, пока враг не испустит дух. А враги господина Одинцова – это мы с вами, джентльмены. Японцев он за врагов не держит, они для него всего лишь добыча и ничего более.

Первый лорд Адмиралтейства замолчал, и на некоторое время в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только треском разгоревшихся в камине дров, да тиканьем старинных часов. Премьер и министр иностранных лихорадочно пытались уложить полученную информацию в головах.

– Подумайте о том, джентльмены, – добавил еще пять пенсов Первый лорд Адмиралтейства, – что случится, если помимо русских начальников на Дальнем Востоке этот самый господин Одинцов очарует и самого русского императора, который, кстати, и без того тоже относится к нам не самым лучшим образом.

Джентльмены подумали, и, видимо, ничего хорошего им в голову не пришло, потому что Артур Бальфур со вздохом произнес:

– Джентльмены, исходя из того, что сейчас рассказал нам сэр Уильям, наша Империя находится даже в большей опасности, чем мы считали ранее. Если с этим господином Одинцовым невозможно договориться, то он должен быть уничтожен, причем любой ценой.

– Даже так, сэр Артур? – в удивлении приподнял одну бровь первый лорд Адмиралтейства, – а вы подумали о том, что в случае неудачи акции этой ценой может стать прямое военное столкновение нашей Империи с несомненно могущественными пришельцами из будущего? Мы даже приблизительно не представляем себе всей их мощи, а вы уже предлагаете нам делать что-то любой ценой. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность, никаких явных действий, только тайные операции и дипломатическое давление, в первую очередь на союзную русским Францию, чтобы она повлияла на настроения в Петербурге. Если война между нашей Империей и Россией все-таки окажется развязанной, то, во-первых – не мы должны быть ее инициаторами, а во-вторых – к тому моменту на нашей стороне должен быть союз, в который бы входили все европейские государства до последнего, включая даже такого нашего противника, как Германия. Опасность, исходящая со стороны России, настолько велика, что мы должны будем прекратить антигерманскую пропаганду и позвать императора Вильгельма в наш альянс просвещенных европейских наций, призванных противостоять дикому азиатскому варварству русских.

– Это вы хорошо придумали, сэр Уильям, – кивнул британский премьер, – действительно, пусть лучше на русских полях умирают германские гренадеры, чем наши британские солдаты, которых у нас и так едва хватает, чтобы удерживать в подчинении расположенные по всему свету колонии. Сэр Генри, я думаю, что дипломатическая работа в этом направлении должна начаться немедленно. Общая опасность в опасении возможной агрессии со стороны свирепых русских должна сплотить все европейские народы. И еще, сэр Уильям. Я, конечно, понимаю ваше стремление к осторожности, но подданные ее Величества не поймут, если мы так просто бросим нашего союзника в беде. Да и в преддверии заключения возможного общеевропейского союза было бы крайне нежелательно показывать, что мы безразличны к интересам наших друзей. В особых, конечно, случаях, мы можем и поступиться некоторыми своими принципами. Надо показать, что наши нынешние друзья вполне могут рассчитывать на нашу поддержку. Поэтому распорядитесь, чтобы наша Вэйхавейская эскадра немедленно приступила к конвоированию британских торговых пароходов, следующих в японские порты. Посмотрим, как русские крейсера будут осуществлять свои блокадные операции в присутствии доблестных моряков Ройял Нэви. А если с нашими кораблями что-нибудь случится, так все британские моряки – люди военные и давали присягу королю. Зато мы лучше узнаем сильные и слабые стороны противника и проверим, готовы ли русские прямо сейчас идти на прямой военный конфликт с Британией. И с точки зрения политики это почти безопасно, ведь любой неблагоприятный для нас инцидент мы сможем объяснить самовольными действиями командиров кораблей, ведь инструкции им будут даваться исключительно в письменном виде.

– Как прикажете, сэр Артур, – кивнул Первый лорд Адмиралтейства, – инструкции будут составлены так обтекаемо, что из при желании можно будет трактовать в любую сторону. Почему бы и не потрепать нервы русским, если это не будет грозить нам большой войной. Кстати, сэр Генри пока так и не рассказал нам, что же такого произошло в Петербурге, что он срочно захотел нам это поведать.

– Да, сэр Генри, – поддержал Первого лорда Адмиралтейства премьер-министр, – поведайте нам, пожалуйста, и эту историю.

Министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис сделал похоронную физиономию и мрачным заупокойным голосом произнес:

– Несколько часов назад из нашего посольства в Петербурге сообщили о том, что в полдень по местному времени в результате преждевременных родов скоропостижно скончалась русская императрица Александра Федоровна, в девичестве принцесса Алиса Гессенская. Врачи ничего не смогли сделать, все началось рано утром, когда императрица вдруг потеряла сознание в кабинете своего мужа, а к обеду в результате внутреннего кровотечения ее уже не стало. Дополнительно наш агент при семействе Романовых сообщает, что перед смертью русская царица прочла некий доставленный из Порт-Артура документ, лежавший на рабочем столе императора. Предположительно именно информация из этого документа и вызвала тот самый приступ смертельного волнения, который свел императрицу на тот свет. Содержимого самого документа наш агент не знает, но теперь я предполагаю, что это был план войны против Британии, составленный господином Одинцовым и доставленный его эмиссарами в Петербург.

– И что император? – поинтересовался премьер Бальфур, – винит кого-нибудь в этой смерти? Ведь мы прекрасно знаем, как он был привязан к своей жене, в которой он буквально не чаял души.

– А жена его была душой привязана к Британии, – буркнул Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис, – что позволяло нам надеяться рано или поздно поставить эту строптивицу Россию в свое стойло. Но теперь в этом смысле все кончено, и по британскому влиянию на русскую политику нанесен жесточайший удар. Тем более что сам император, находясь в состоянии шока, говорит, что из смертных только он сам виновен в этой смерти и вообще это было проявление Божьей воли и наказание за грехи, и что теперь ему вечно нести этот крест…

– Надо сделать так, – жестко сказал британский премьер, – чтобы газеты всего мира писали о том, что русскую императрицу за ее любовь к Британии отравили агенты господина Одинцова, который, если ему дать волю, перетравит весь свет. И не делайте такие глаза, джентльмены. На войне как на войне. Против ТАКОГО врага хороши все средства. Думаю, что сэр Генри абсолютно прав, и после этой смерти мы потеряли одного из самых сильных своих союзников в русской властной верхушке. Помолимся же за душу безвинно убиенной Алисы, принцессы Гессенской.

– Аминь, – хором сказали Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис и Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн.

31 марта 1904 года 07:05 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Это прекрасное утро не предвещало для меня ничего дурного, тем более что ночью меня не мучили никакие кошмары, и я спала сном праведника без всяких сновидений, после чего проснулась в отличном настроении. Бывают такие дни – когда с самого утра порхаешь как на крыльях и все у тебя получается… Чувствуешь в себе особенный прилив энергии, и откуда-то берется эйфорическая уверенность в том, что «все будет хорошо». И в этот день царит в голове особая ясность ума, и все вопросы решаются легко и быстро.

Однако за завтраком я не могла не заметить мрачноватую задумчивость Павла Павловича, как будто над всеми нами нависла какая-то черная туча грозящая нам грозой. То и дело господин Одинцов бросал на меня странные взгляды – словно собирался мне что-то сообщить и пытался предугадать мою реакцию. Да и остальные люди из будущего выглядели так, словно им известно нечто важное и вместе с тем ужасное. От меня не ускользнуло и то, какими взглядами обмениваются Дарья и Павел Павлович – и в тот момент впервые нехорошее предчувствие закралось в мою душу. Но так не хотелось сбивать радостный настрой – и я убедила себя, что это все мне почудилось. Ну что, в самом деле, могло произойти плохого – сейчас, когда эти люди, посланные нам Богом, всей своей силой и мощью, а также душой и сердцем, стоят на защите интересов России? Уже позже, гораздо позже я поняла, что в то время я находилась во власти ошибочного мнения о том, что эти гости из будущего всесильны. Я приписывала им свойства Бога. Я полагала, что они могут контролировать абсолютно все… В какой-то степени мне многое виделось в розовом свете. Видимо, такой образ мыслей являлся последствием шока от самого этого невероятного факта – попадания сюда людей из двадцать первого века. Мое восприятие слегка исказилось. Я была уверена, что теперь все пойдет так, как задумали эти люди, в своих мыслях я не допускала возникновения никаких непредвиденных обстоятельств, никаких неожиданностей. Но оказалось, что располагает всем действительно Бог…

После завтрака Павел Павлович попросил меня задержаться для важного разговора с глазу на глаз. Поскольку после завтрака все разошлись по своим делам и «Принцесса Солнца» опустела, мы с господином Одинцовым и Дарьей поднялись на самую верхнюю солнечную палубу парохода, с которой открывался прекрасный обзор во все стороны. Прокашлявшись, он сказал:

– Крепитесь, Ольга. К моему величайшему сожалению, я должен сообщить вам прискорбную весть. Вчера, около восьми часов вечера по нашему времени, в результате преждевременных родов скоропостижно скончалась Императрица Александра Федоровна… В связи с этим мы приносим вам свои глубочайшие соболезнования.

Повисла тишина – мы пытались осознать суть сказанного. Мне казалось, что с блистающих вершин я падаю в зловещую пропасть.

– Нет! – не веря в сказанное, воскликнула я. – Не может быть! Вы же говорили, что ей ничего не угрожает, так как же такое могло произойти?

Мой разум отказывался воспринимать услышанное – собственно, так происходило со мной всегда, когда я слышала дурные, трагические вести. Да только ли со мной? Думаю, это знакомо многим.

Я зарыдала. Дарья кинулась ко мне и принялась утешать.

– Расскажите мне, как это произошло? – всхлипывала я. – Алики! Она чувствовала себя прекрасно. Она так ждала сына…

– Для того чтобы убедить вашего брата в ущербности избранного им пути, наши люди передали ему книгу его же собственных дневников, которые он вел до самой смерти и в последнюю книгу был вложен текст с описанием екатеринбургского расстрела. Прочитав эти книги, ваш брат был так потрясен, что грубо нарушил технику безопасности по обращению с секретными документами такого уровня опасности и оставил их там, где их смогла обнаружить его беременная супруга. Дальше вам объяснять не надо. Когда императрица прочла все написанные там ужасы, с ней случился нервный приступ, вызвавший преждевременные роды, в ходе которых открылось смертельное кровотечение, которое доктора так и не сумели остановить. Известный вам капитан первого ранга Иванов, который там присутствовал, говорит, что потеряв долгожданного сына, Александра Федоровна просто потеряла желание жить и после отпущения грехов умирала чуть ли не с радостью…

Подробности этой истории причинили мне настоящую боль. Преждевременные роды, кровотечение, смерть… Бедная Алики! Как же это могло случиться? Она не должна была умереть…

– Почему? Почему? – спрашивала я, в то время как Дарья гладила меня, приобняв, и эта дружеская поддержка в такой момент стоила очень дорогого.

Пятнадцатью минутами позже я лежала в своей каюте, пытаясь примириться с мыслью, что Алики больше нет. Дарья дала мне какие-то таблетки – «от стресса», как она выразилась, но я не стала их принимать. Мне хотелось прочувствовать произошедшее. Я была в каюте одна, попросив не беспокоить меня в течение часа.

Алики, милая Алики! Застенчивая, незлобивая, склонная к приступам меланхолии… Неужели больше я не увижу тебя? Как же так? Но надо смириться. Надо исполнять свой долг. Теперь все стало по-настоящему серьезно…

Впервые я, буквально физически, почувствовало всю тяжесть навалившейся на меня ответственности. То время, когда все было лишь на словах, ушло в прошлое. Теперь мне понадобится сила характера, выдержка, мудрость, а многому придется научиться… Ведь теперь именно мне, а не кому-то иному, предстоит стать Государыней Всероссийской…

Захватывает дух при этой мысли. Но я должна. Я смогу. Раз так говорят потомки – значит, так и есть. Не придется мне стать эмигранткой или простой обывательницей – нет, мне предстоят великие свершения на этом переломном моменте… Надо сделать все возможное, чтобы процветала и укреплялась Россия, чтобы безвременная смерть Алики не была бессмысленной… Теперь мое имя войдет в историю. Но, Боже мой, ведь я абсолютно не тщеславна! Все то, что предстоит мне сделать, я воспринимаю исключительно как долг перед Россией, и никак иначе.

Мысли мои беспрестанно возвращаются к семье Николая. Что теперь с ними будет? Даже не могу вообразить, как они это все восприняли… Как бы мне хотелось оказаться сейчас там, с ними, чтобы утешить и поддержать… Им нужна моя поддержка. Ведь девочки сильно привязаны ко мне… Алики всегда была несколько холодна с дочерьми, страдая навязчивой идеей родить сына, наследника. Вот кого она любила (бы) по-настоящему. Сумасшедшей любовью, которая постепенно сводила (бы) ее с ума, вкупе с вечным страхом за его жизнь…

Что ж, приходится признать, что кончина Алики вместе с неродившимся наследником упростила задачу для потомков – как бы цинично это ни звучало. Теперь Николай, конечно же, захочет уйти в тень. Он любил Алики и жизни без нее не мыслил. Как он теперь без ее советов… Как бы брат вообще не обезумел. Если б я сейчас могла быть там, с ними, я бы помогла им пережить потерю. Теперь же меня терзает мучительное беспокойство о них… Хорошо, что там Иванов и еще кое-кто из потомков – они не допустят смуты и волнений. Но вот что касается моральной поддержки… Найдется ли кто-то, кто поможет им справиться с горем?

Подушка моя намокла от слез. Странно – ведь с утра у меня не было даже малейшего предчувствия, что случится что-то трагическое. Ведь все произошло еще вчера! Как же я не почувствовала… Впрочем, нечего заниматься вздором. Мне следует мыслить более рационально. Не стоит уподобляться тем нервным, излишне чувствительным людям, для которых вся жизнь наполнена предчувствиями и духовными переживаниями. Кстати, как раз такой была Алики. Слишком восприимчивая, эмоциональная, она тяготела ко всему мистическому. Я еще лучше поняла ее суть после того, как прочитала книги потомков. Да, в счет истеричного склада характера она во многом поспособствовала упадку нашей державы. Но это ни коей мере не отменяет того, что я любила ее и люблю ее дочерей, и Алики тоже испытывала ко мне теплые дружеские чувства. Ведь на самом деле она была так одинока! Пусть Господь упокоит ее душу. Она была хорошим человеком и не осознавала, что творила.

Я провела в своей каюте полдня. Мне надо было поразмышлять, многое обдумать, мысленно попрощаться с Алики, помолиться за упокой ее души. Я знала, что выйду из этой каюты другим человеком. Наверняка это понимали и остальные, и потому меня никто не беспокоил.

31 марта 1904 года 11:30 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Великий князь Александр Михайлович Романов, 38 лет.

Известие о смерти Аликс настигло меня неожиданно, как гром среди ясного неба. Сказать честно, и Павел Павлович, сообщивший мне эту печальную новость, тоже выглядел сильно ошарашенным.

– Вы понимаете, Александр Михайлович, – сказал он, – ну не должно было случиться ничего подобного. У нас, вон, Александра Федоровна вполне спокойно доносила цесаревича и родила в положенный срок и то, что началось позже, никакого отношение к процессу беременности не имеет, спросите хоть у наших докторов. А тут такая неприятная неожиданность, хуже которой не бывает.

– Ну почему же неприятная, – деланно удивился я, – ведь императрица Александра Федоровна и не родившийся у нас цесаревич Алексей, насколько я понимаю, были одними из главных виновников гибели Российской империи в вашей истории.

– Только не виновниками, – поправил меня Павел Павлович, – ведь ни императрица, ни цесаревич не ставили перед собой целенаправленной задачи по разрушению государства, которое произошло без всякой злой воли с их стороны. И у нас ни в коем случае не было необходимости в их устранении ради спасения России. До того, как это все произошло, мы считали, что на первых порах будет достаточно устранить внешние симптомы гемофилии у цесаревича. Если бы император с императрицей ежедневно и ежечасно не сходили с ума по поводу опасности для жизни своего драгоценного наследника, то и принимаемые государем решения были бы значительно более разумными, и Григорию Распутину в их окружении тоже было бы неоткуда взяться. Таким образом, у нас бы появилось несколько лет на подготовку постепенной смены власти.

– Господи! – вздохнул я. – Умный вы, человек из будущего Павел Павлович Одинцов, умнее всех нас вместе взятых, а не понимаете такой простой вещи, что в изложенном вами варианте не было бы никакой смены власти. Устранив внешние симптомы проблем, Ники счел бы все задачи решенными и дальше продолжил бы по-прежнему отстреливать ворон и бродячих кошек, не желая менять ничего более того, что было бы изменено по крайней необходимости. Аликс бы просто не позволила ему оставить трон, ведь она видела себя только императрицей и больше никем. В то же время я понимаю, что иначе с вашей стороны планировать по-иному было просто невозможно. Ведь я бы сам, если бы узнал, что вы злоумышляете на Ники или его семью, первый бы восстал против вас, несмотря на все планы по спасению России. Но Господь, который выше и умнее нас всех, решил все сделать по-своему, то есть так, как он считает правильным, и с этого дня все уже точно пойдет совершенно по-иному.

– Вот это точно, – подтвердил господин Одинцов, – с сегодняшнего дня все просто понесется вскачь, а у нас еще ничего не готово – Япония не добита и преемник Николаю Александровичу не подготовлен, и кроме того, основные действующие лица в будущей политической игре находятся здесь, под Порт-Артуром, а не на месте грядущих событий в Санкт-Петербурге.

– Вы знаете, Павел Павлович, – резко сказал я, – может, эта скорость течения событий и к лучшему. Ведь к такому исходу оказались не готовы не только мы, но и наши возможные противники, имеющие другое видение будущего России или просто работающие на свой личный интерес. Помимо супруги, влияние на Ники оказывает целая чертова прорва народа. Это и братья его отца: Алексей Александрович, Владимир Александрович и Сергей Александрович, это и его матушка, а моя теща, вдовствующая императрица Мария Федоровна, это Витте, Победоносцев, а также…

– А также и вы, Александр Михайлович, в том числе, – сухо кивнул господин Одинцов, – как же Безобразовская клика, премного наслышаны.

– Да, – подтвердил я, – это так. А как же иначе можно сделать хоть что-нибудь хорошее, если не оказывать влияние на императора, который в то же время мой друг детства?

– Ну и как, – спросил господин Одинцов, – получалось сделать что-нибудь хорошее для России?

– Не очень, – вздохнул я, – мое влияние на Ники было для этого недостаточным и, кроме того, в государственных делах он и раньше был далеко не сахар даже и без больного Наследника, вкупе с этим вашим Распутиным. В конце концов, это проводимая им политика привела к тому, что Россия была вынуждена вступить в эту войну в самой неблагоприятной конфигурации, какую только можно вообразить. Флот гниет в вооруженном резерве, армия, вместо того чтобы вводиться в Манчжурию на усиление позиций, оттуда выводится, и при этом все уверены, что японец вот-вот нападет, и только Ники и некоторые его советчики убеждены в обратном. В результате, если бы не вы, то мы бы эту войну с треском проиграли.

– Ладно, Александр Михайлович, – сказал господин Одинцов, – раз уж мы с вами в одной лодке, то давайте закончим вечер лирических воспоминаний, а вместо того сядем и подумаем, что в нашей ситуации можно сделать. Капитан первого ранга Иванов, который, как вы знаете, в настоящий момент находится подле священной особы государя-императора, докладывает, что у Николая Александровича такой вид, будто он готов подать в отставку прямо сейчас, что еще больше осложнит ситуацию.

– Да, – подтвердил я, – Ники это может. Он такой. Сейчас, без Аликс, ему и жизнь будет не мила. Накладывать на себя руки он не будет, слишком православный он для этого человек, но вот от управления государством отстранится полностью. Не до этого ему будет. А у нас тут война с Японией на руках. И хоть полдела на этой войне вами уже сделано, японский флот потоплен, остальные полдела по разгрому японской сухопутной армии потребуют просто неимоверных усилий…

– Ну почему неимоверных, – усмехнулся господин Одинцов, – в настоящий момент, насколько я помню, первая армия генерала Куроки, которая только и успела переправиться в Корею, имеет в своем составе три дивизии и насчитывает около шестидесяти тысяч штыков. Правда, существует еще вторая армия генерала Оку такой же численности, которая предназначена для высадки на Ляодунский полуостров. Эти тридцать шесть пехотных и три саперных батальона, а также семнадцать эскадронов конницы и пятнадцать тысяч носильщиков-кули уже погружены на пароходы, которые сейчас находятся на якорной стоянке у порта Цинампо. Это вместе по максимуму – сто двадцать тысяч штыков, которые отрезаны и от снабжения, и от возможных подкреплений. В противовес им наша Маньчжурская армия в настоящий момент насчитывает в своем составе до ста сорока тысяч штыков и сабель. Никаких особых поводов к совершению неимоверных усилий я не вижу. По сути, японская армия находится в окружении, и по мере того, как по ходу боевых действий будут иссякать имеющиеся в наличии боеприпасы и приходить в негодность вооружение, боеспособность ее будет неуклонно снижаться.

– Неимоверные усилия, – ответил я, – потребуются для того, чтобы преодолеть наш извечный русский «авось», лень и безалаберность. Глупейшим, по моему мнению, было решение Ники назначить главнокомандующим генерала Куропаткина. Неплохой военный министр, входящий во все нужды и потребности русской армии, согласно вашим же документам, оказался полностью лишенным полководческого таланта. Уму же непостижимо – проиграть войну заведомо более слабому врагу, который еще и чрезвычайно ограничен в своих резервах. Вот господин Новиков давеча мне сказал, что любой выпускник Павловского пехотного или Николаевского кавалерийского училища, закончивший курс с отличием, провел бы эту кампанию лучше, чем господин Куропаткин.

Господин Одинцов пожал плечами.

– А кого вашему государю императору было назначать главнокомандующим? – спросил он. – Где ваши новые Суворовы, Кутузовы, Румянцевы и Скобелевы? Двадцать пять лет без большой войны и, соответственно, без боевого опыта в армии. Действия против разного рода туземцев в Туркестане и Китае не в счет, потому что это не войны, а, по сути, военно-полицейские операции, проводящиеся совсем по другим правилам. Вот и получилось, что те, кто сумели подняться в мирное время за счет организаторских талантов или протекций и умения подать себя при дворе, и оказались на вершине командования – как генерал Куропаткин или адмирал Рожественский. Из этого нам и требуется исходить и принимать меры к исправлению ситуации на месте, а не предаваться несбыточным мечтам, что к нам сюда пришлют военного гения вроде молодого Скобелева.

– Не пришлют – это точно, – вздохнул я, – вот в чем вы правы, Павел Павлович, так в этом. Да и если бы такой гений у нас в запасе имелся, то вместе с ним нашлось бы и множество завистников и интриганов, способных воспротивиться его назначению. Так что придется выкручиваться тем, что есть, и прилагать к разгрому противника те самые невероятные усилия, против которых вы давеча так возражали. Кстати, как вы собираетесь исправлять ситуацию с господином Куропаткиным, которую, по моему мнению, исправить вообще невозможно?

– Нет для нас с вами ничего невозможного, – буркнул в ответ господин Одинцов, – самый простой выход – это назначить наблюдателем в штаб Маньчжурской армии Великого князя Михаила Александровича. Он же все-таки Государь-Наследник, а значит, второе по значимости лицо в империи, и одновременно находится в полном доверии у своего брата. Думаю, уж такой указ государь-император подпишет без особых проблем.

– Да, действительно, – кивнул я, – Мишкину Ники доверяет почти как себе, и идея назначить его своим представителем при главнокомандующем должна ему понравиться. Но если мы пошлем Мишкина в Мукден, то как же тогда быть с его обучением у подполковника Новикова?

– А вот закончит свою учебу, – хмыкнул господин Одинцов, – хотя бы краткий курс, чтобы иметь представление о нормальной тактике, тогда и поедет. Думаю, что после разгрома своего флота генерал Куроки не будет слишком торопиться с активизацией боевых действий, ведь резервы его армии не безграничны, а линии снабжения на Метрополию у него оборваны. Тут мы своим внезапным появлением выиграли темп и пока лидируем по очкам. Сейчас самые главные события будут твориться не здесь, в Маньчжурии, а в Петербурге и Лондоне. Или вы думаете, что англичане будут просто так сидеть и, сложа руки, смотреть на то, как мы рушим их хитроумную комбинацию с Японией, которая ведет с нами войну по доверенности от их имени?

31 марта 1904 года полдень по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Похоже, что история уже необратимо изменилась, и все больше событий отделяют нас от того момента, когда мы попали сюда; все дальше удаляемся мы от той развилки, что разделила путь развития России надвое. Один путь остался в НАШЕМ прошлом, а вторым мы как раз сейчас и следуем, под руководством тех, кто решительно взял на себя титанический труд – сделать из страны такую державу, которой можно гордиться и перед которой будет трепетать весь остальной мир.

Что ж, изменились и мы, каким-то удивительным образом проявив свои, как бы это сказать, «лучшие качества». Я не принимаю в расчет ту свою нелепую и крайне глупую выходку, о которой, честно говоря, очень сожалею. Тогда я действительно ненавидел всех. Но вот сейчас мне как-то даже приятно осознавать, что и я каким-то боком имею отношение к этим, создающим другую историю, людям – фактически я один из них, и по мере сил и способностей вношу свой вклад в общее дело.

Теперь, когда недовольство и пассивный протест не занимает всех моих душевных сил, я все чаще стал задумываться. Обо всем. Это оказалось увлекательным занятием. И вот, я додумался до того, что и я в некотором роде избранный, раз попал сюда, в прошлое, в ту Россию, которую при некотором чутком руководстве можно спасти от грядущих ужасов и катастроф. А что бы я делал в той, прежней Рашке? Предавался бы пустым мечтам и вместе со всякой школотой ходил на митинги протеста против всего хорошего за все плохое?

Кстати, и мечты те кажутся мне сейчас донельзя глупыми и инфантильными. Я был неспособен здраво и по-взрослому рассуждать. Мечтал об Америке, как мечтают малыши о сказочной стране, где волшебники исполняют все желания, где золушки становятся принцессами, а безродные бедняки – королями… А, собственно, с чего я взял, что все было бы именно так, как мне представлялось? Не было у меня на то никаких гарантий. Мог бы и закончить нищим спившимся бродягой под одним из Нью-Йоркских мостов. Просто уж очень сладкой была мечта – я жил ею, я, стараясь ничего вокруг не замечать, словно тот пресловутый осел, бегущий за подвешенной морковкой…

Сейчас я тоже мечтаю, но по-другому. Мои нынешние мечты имеют под собой весьма внушительное основание. Ведь я действительно вижу, как «работают» Одинцов и созданная им корпорация. Билл Гейтс и Стив Джобс отдыхают и нервно курят в сторонке. Ведь этот человек для достижения успеха не останавливается ни перед чем. Верные ему командиры кораблей получили у Наместника дальнего Востока господина Алексеева каперские патенты и теперь возвращают на моря мрачные времена Моргана и Флинта. И самое главное – денежки, вырученные за перехваченную военную контрабанду, исправно поступают на счет нашей корпорации, и с них мы, собственно, и живем. Кстати, коммерческим директором нашей корпорации Одинцов сделал нашу Аллу Лисовую, и от общения с это рыжей фурией местные купцы и чиновники рыдают просто горючими слезами, но все равно продолжают есть кактус. Да, Аллу Викторовну почти невозможно обмануть (еще чего захотели – обмануть человека с опытом наших девяностых), но зато она ведет дела таким образом, что выгоду от них извлекают обе стороны.

Собственно, без ложной скромности могу сказать, что и я в некотором роде теперь являюсь винтиком мощного механизма по переделке истории, при помощи которого в этом мире мы будем спасать Россию от нищеты и разрухи, от позора и унижения. Вот ведь странное дело – ведь всегда я презирал этих ура-патриотов и не отождествлял себя с ними, презрительно и брезгливо называя их просто «ватой» и «совками». Теперь же во мне вызывает непроизвольную гордость то, что я имею пусть и не самое прямое, но все же хоть какое-то отношение к этим людям. Да, они пока еще презирают меня и не считают за своего, все еще видят во мне потенциального врага и предателя, но я уверен, что рано или поздно они увидят, что я вполне достойный член нашего «нового» общества. Но мне придется запастись терпение, а также приложить усилия к тому, чтобы прежний мой грех был искуплен и прощен.

Наверное, я все же по натуре мечтатель, потому что мне нравится рисовать в воображении картины будущего благоденствия – теперь уже в разрезе могущества России на мировой арене, а также величия ее во всех смыслах. Никогда бы раньше не подумал, что смогу уважать человека, подобного Одинцову… И вот, при сложившихся обстоятельствах, познав некую ускользавшую ранее истину, я и вправду проникся к нему и его соратникам уважением и трепетом, несмотря на то, что они совершенно не похожи на пустоголовых говорунов, подобных моим прежним крикливым кумирам с Болотной площади. Покойник Немцов, Каспаров, Касьянов, гороховый шут Навальный и прочие патогенные политические микроорганизмы. Как я не видел раньше всего их ничтожества и бесцельности всего того, что они делают? Нет, цель у них, разумеется, была, и заключалась она в получении западного финансирования, но мне от этого пирога не доставалось даже крошек.

Зато такие, как Одинцов – это люди дела, как раз от таких и зависят судьбы государств. Энергичные, принципиальные, решительные и в чем-то даже жесткие – ведь без этих качеств не удалось бы «свернуть паровоз истории на правильный путь». Все у них получается, за что бы они ни брались. Планы их выверены и отчетливы. Но самое главное – это то, что они любят, по-настоящему любят Россию и населяющих ее людей… Теперь, когда в их руках такое влияние, они сделают все возможное и невозможное для ее процветания и величия… И ведь в самом деле, стоит приложить определенные усилия – не такие уж и маленькие, но и не запредельные – и Россия уже в начале двадцатого века превратится в единственную мировую сверхдержаву, подобно тому, как у нас Америка была такой сверхдержавой в девяностых и начале нулевых. Одинцов считает, что на примере Японии может и должен сделать все необходимое для того, чтобы больше никто и никогда не рискнул напасть на Россию и объявить ей войну. Пусть все знают, что враждовать с русскими – это смертельно опасное дело и для неосторожных оно может закончиться очень плохо.

А я? Над таким понятием, как патриотизм, я всегда смеялся. Слово «Родина» было для меня пустым звуком. Моя «Родина» была там, где я смог бы стать богатым и успешным человеком. Но теперь я думаю пересмотреть эти взгляды, потому что, за редким исключением, по-настоящему богатым и успешным можно стать только в той стране, в которой ты родился и вырос.

31 марта 1904 года, полдень по местному времени. Внешний рейд Цинампо (Нампхо).

После гибели Объединенного флота адмирала Того для второй армии генерала Ясуката Оку, уже погруженной на корабли и приготовившейся к десантированию на Ляодунский полуостров, потянулись дни тягостной неопределенности. С появлением в Желтом море отряда кораблей-демонов, в одном бою с легкостью разгромившего и уничтожившего лучшее соединение японского флота, шансы на успешную десантную операцию становились весьма призрачными. И до того момента главнокомандующий императорской армией маршал Ояма мог отдать приказ на совершение десантной операции не раньше, чем русский флот будет заблокирован в Порт-Артуре, а первая армия генерала Куроки успешно форсирует пограничную реку Ялу, которая была просто идеальным рубежом для обороны.

Призрачными становились шансы на выживание и у прикрывающего десантную флотилию седьмого боевого отряда Императорского флота, оставшегося огрызком от третьей боевой эскадры, после того как адмирал Катаока лично повстречался в бою с пятнистыми морскими демонами. Командовал соединением прикрытия контр-адмирал Сукеудзи Хосоя, который держал флаг на казематном броненосном корвете «Фусо». Помимо этого двадцатишестилетнего ветерана японского флота, в отряд входили девять канонерских лодок: Хией", "Каймон", "Иваки", "Чокай", "Майя", "Атаго", "Санен", "Цукуба", "Удои", авизо «Мияко», 16-й отряд миноносцев и в качестве единицы «усиления» трофей японо-китайской войны броненосец «Чин-Иен».

В случае столкновения хоть с пятнистыми кораблями-демонами, хоть с пятью вполне дееспособными русскими броненосцами, за седьмой боевой отряд, укомплектованный плавучим вторчерметом, нельзя будет дать и шести сен (6 японских копеек, дневная зарплата военного кули). И такая же цена будет и второй армии генерала Оку, которую, если честно, давно было пора было спускать на берег прямо здесь, по месту якорной стоянки. Вот только главнокомандующий японской армией маршал Ояма, ошарашенный известием о гибели Объединенного Флота, все никак не мог решиться на войну-минимум, целью которой должно быть объявлено удержание уже захваченной японцами Кореи. Ведь именно из-за контроля над этой заморской континентальной территорией по большому счету десять лет назад была затеяна японо-китайская, а в настоящий момент и русско-японская война.

Но на вариант-минимум в первую очередь не были согласны англичане, финансировавшие войну с Россией и осуществлявшие техническую поддержку японских армии и флота. Японскому правительству, совету Гэнро и лично императору Муцухито была обещаны в самое ближайшее время некие военные демонстрации поддержки со стороны британского флота, в том числе и эскортирование британских транспортных кораблей, доставляющих снабжение воюющей Японии британскими же крейсерами. В Токио не были окончательно уверены, что эти самые «демонстрации поддержки» как-то напугают хоть корабли-демоны, которым все равно, кого топить, хоть русского императора Николая, который после вероломного нападения, что называется, закусил удила. Но иного выхода у гордых самураев не было. Если ты должен большие деньги, то пока не расплатишься, будь добр, пляши под дудку своего кредитора.

Вот вторая армия генерала Оку и седьмой боевой отряд императорского флота изнывали в ожидании того момента, когда британские боевые корабли прикроют их своими корпусами от снарядов русских броненосцев и крейсеров, после чего они смогут все-таки осуществить высадку на Ляодунский полуостров, блокировав Порт-Артур с суши и взяв его в осаду. Но ожидание несколько затянулось, потому что сами разговоры о явственной британской поддержке – дело скорое, а вот их реализации ждать придется достаточно долго. Ждать пришлось так долго, что дождались японцы чего-то прямо противоположного. Та русская эскадра, которая в составе четырех броненосцев, одного броненосного и трех бронепалубных крейсеров вчерашнего дня вышла из Порт-Артура, направилась отнюдь не в тренировочный поход.

Когда Артурский берег скрылся за туманной пеленой, на рандеву с эскадрой вышли оба пятнистых корабля-демона. После короткого обмена сигналами и радиопереговоров «Трибуца» с «Аскольдом», на котором держал свой флаг адмирал Макаров, «Баян», присоединившись к «Быстрому», направился на юго-восток к выходу из Желтого моря, а вся остальная эскадра, вкупе с «Трибуцем», взяла курс прямо на ост. Адмирал Макаров решил, что пришло время русскому флоту посетить рейд Цинампо и избавить изнывающих от безделья японцев от тягостного ожидания. Целая японская армия, расположившаяся на пароходах и не в пределах рейда военно-морской базы прикрытого береговыми батареями, была очень соблазнительной целью. Если победа в Порт-Артурском сражении была исключительно делом рук потомков, то за этот не менее эпический погром слава должна разделиться ровно пополам.

На восьми экономических узлах с учетом рандеву с потомками и некоторых неизбежных на море случайностей идти русским кораблям от Порт-Артура до Цинампо предстояло почти сутки. При этом ожидание поддержки со стороны британцев сыграло с японцами очень злую шутку. Когда они узрели на горизонте густые дымы, то решили, что это подходит британская эскадра, и пребывали в этой блаженной уверенности ровно до того момента, пока не разглядели над кораблями Андреевские флаги. Финита ля комедия. Впрочем, предпринимать хоть что-то по этому поводу было уже поздно, потому что внешний рейд Цинампо представляет собой слабо расширяющуюся горловину устья реки Тэдоган, вдобавок ко всему плотно перекрытого минными заграждениями и сетевыми бонами. Одним словом, к тому моменту, когда японцы разглядели среди русской эскадры корабль-демон и поняли, что за ними пришли, единственный выход из этой мышеловки был уже плотно перекрыт.

Когда контр-адмирал Сукеудзи Хосоя разглядел тех, кто к ним пожаловал, он проклял все. Пятнистый корабль-демон вел за собой целую толпу бронированных громил. Четыре русских броненосца – это ровно на четыре штуки больше, чем он хотел бы здесь видеть, да и те два бронепалубных крейсера, которые пришли с отрядом, тоже были далеко не подарком. Даже против «Аскольда» и «Новика» седьмой боевой отряд японского императорского флота годился только в качестве плавучих мишеней. Старье, оно и есть старье.

Тем временем на мостике флагмана адмирал Хосоя обратился к командиру «Фусо» капитану второго ранга Мамору Окуномия и собравшимся вокруг него офицерам:

– Господа, эти русские корабли пришли нас убивать, и помешать этому мы никак не сможем. А посему наша задача – достойно умереть. Помните, что долг самурая тяжелее горы, а смерть легче перышка. Тэнно хейко банзай!

Но, к удивлению японских военных моряков, первый залп шести– и двенадцатидюймовых пушек с развернувшихся в линию и вставших на якорь русских броненосцев пришелся не по броненосным ветеранам японского флота и не по канонеркам, которые только начали разводить пары. Русские снаряды упали на якорную стоянку транспортных пароходов, битком набитых солдатами и военным имуществом. Русские игнорировали японские военные корабли, как будто они были уже полностью безвредны.

И стреляли русские броненосцы не своими любимыми псевдофугасами с минимальным количеством влажного пироксилина, а трофейными японскими шимозными снарядами, которые рвались, даже ударяясь просто об воду. Пытаясь спастись, японские солдаты прыгали за борт, надеясь доплыть не до столь далекого берега, но вода кипела от разрывов снарядов, как кастрюля с супом, забытая на плите нерадивой хозяйкой, и мало кто из тех, попытался спастись вплавь, сумели потом выйти из воды. Пароходы горели, тонули – кто на ровном киле, кто с запрокидыванием на борт, но самой страшной трагедией был взрыв зафрахтованного японским флотом британского грузового парохода, груженого боеприпасами для армейской артиллерии и запасами динамита для саперных батальонов. Ослепительная багровая вспышка, грибовидное облако угольно-черного дыма, и сокрушающая все ударная волна, видимая невооруженным глазом, которая буквально разорвала на части несколько близлежащих транспортов, битком набитых японскими солдатами, а те, что были расположены чуть подальше, получили сильные повреждения. В довершение всего с почерневших от дыма небес на гладь воды и пока еще уцелевшие пароходы, посыпался град из подкинутых в небо обломков злосчастного трампа, среди которых попадались фрагменты людских тел и неразорвавшиеся боеприпасы.

Этот взрыв будто разбудил дремлющие японские корабли. Сначала «Фусо», а потом и «Чин-Иен», еще находясь на якорях*, выбросили в сторону русских броненосцев снаряды главного калибра, но, несмотря на максимальный угол возвышения орудий, недолет составил порядка десяти-двенадцати кабельтовых** (1850-2220 метров)

Примечание авторов:

* для того, чтобы развести пары и дать ход, потребуется не менее часа.

** дальнобойность орудий главного калибра новых русских броненосцев образца 1895 года с длиной ствола сорок калибров примерно на пять километров превосходила дальнобойность устаревших пушек «Фусо» и «Чин-Иена».

С подачи Карпенко адмирал Макаров расстреливал японскую якорную стоянку с безопасного расстояния, зная, что целый час ни транспорты, ни плавучий бронехлам седьмого отряда не сможет двинуться с места и будет представлять собой набор неподвижных мишеней. Прекратив избивать транспорты, русские броненосцы обратили свое благосклонное внимание на японские боевые корабли. А много ли надо древним старичкам, обшитым еще архаичной сталежелезной броней, не предназначенной противостоять двенадцатидюймовым шимозным фугасам.

Уже с третьего залпа стоящие на якорях японские корабли попали под накрытие, тогда же случилось и первое прямое попадание в «Фусо», разворотившее ветерану японского флота ют и выведшее из строя 170-мм кормовую щитовую артустановку. Дальше все пошло по нарастающей. Вскоре оба ветерана японского императорского флота, избитые градом двенадцати– и шестидюймовых снарядов, яростно пылали от носа до кормы, при этом медленно погружаясь в воду. Хода они так дать и не успели и до самого конца боя остались неподвижными мишенями.

Тем временем, пока с японскими военными моряками говорил главный калибр броненосцев, напоминая о деле при Чемульпо, «Адмирал Трибуц» нащупал своей акустикой расположение двух ниток минных букетов, ограждающих якорную стоянку, а также сеть боновых заграждений. После этого, применив реактивные бомбометы, корабль-демон, так же, как и при штурме маневровой базы на Элиотах, проделал в минных заграждениях проходы, достаточные для того, чтобы «Новик» и возглавляемые им миноносцы смогли проникнуть внутрь и своими самодвижущимися минами закончить то, что начал главный калибр броненосцев. Конечно, у японцев еще оставались четыре номерных миноносца, которые могли бы противодействовать русскому вторжению, но там был «Новик», который своими 120-мм пушками Кане кушал такие миноносцы на завтрак, обед и ужин.

В преддверии такого исхода на зафрахтованных японским флотом иностранных транспортных пароходах (естественно, на тех, на которых не было японских солдат, а только припасы) команды начали спешно поднимать белые флаги, сигнализируя о том, что они не хотят умирать в этой кошмарной бойне, устроенной безжалостными русскими варварами. Всего таких британских, голландских, датских и французских пароходов, груженых самой разнообразной всячиной, набралось четырнадцать штук. Те же суда, которые таких флагов не поднимали, беспощадно подвергались минным атакам и шли на дно. Хотя это громко сказано, глубины в устье реки Тэдоган были не очень глубоки и если корабль садился на дно на ровном киле, над водой обычно оставались торчать надстройки, а в некоторых случаях и верхняя палуба, облепленная японскими солдатами и офицерами, как сахар муравьями. Те стреляли в сторону русских миноносцев из винтовок и револьверов, грозили кулаками и выкрикивали японские ругательства и проклятия.

Но все это было уже всплеском бессильной ярости, потому что по совету все того же капитана первого ранга Карпенко с боевых марсов броненосцев и крейсеров были сняты пулеметы «максим», которые неизвестно зачем там находились. Можно было подумать, будто боевые корабли в начале двадцатого века должны сходиться для абордажа, как в веке восемнадцатом и девятнадцатом, во времена Ушакова и Сенявина. Такая же дурь архаического мышления, как таранный шпирон и попытка установления на крейсерах и броненосцах полного парусного вооружения. Так вот, пулеметы, которые поснимали с броненосцев и крейсеров вместе с еще одной 75-мм пушкой Кане, по две штуки установили на миноносцы типа «Сокол» вместо демонтированных бесполезных 47-мм пушек.

И вот теперь, среди грома артиллерийских выстрелов и отчаянных криков погибающих людей то тут, то там раздавалось раскатистое тра-та-та-та-та, сбивающее свинцовыми брызгами с палуб и надстроек полупритопленных трампов ту самую кишащую человеческую массу в мундирах светло-зеленого цвета. Ведь если этих японских солдат и офицеров не убить сейчас, когда они почти беззащитны, то они спасутся, выберутся на такой близкий берег, и же в самом ближайшем будущем, будучи направленными на фронт, примутся убивать уже русских солдат и офицеров. Поэтому программа-максимум этой набеговой операции предусматривала полное уничтожение второй армии генерала Оку. А дальше – на войне, как на войне; когда нет никакой возможности взять противника в плен, его стараются уничтожить до последнего человека. Единственное, о чем сейчас жалели каперанг Карпенко, вице-адмирал Макаров и другие русские офицеры, так это о том, что к 75-мм пушке Кане не было разработано ни шрапнельного, ни фугасного снарядов, которые сейчас помогли бы быстро сократить поголовье японских солдат.

два часа спустя. Внешний рейд Цинампо (Нампхо), Мостик бронепалубного крейсера 1-го ранга РИФ «Аскольд».

Присутствуют:

Вице-адмирал Степан Осипович Макаров – Командующий Тихокеанским флотом РИ

Капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн – командующий крейсерским отрядом Порт-Артурской эскадры