25 декабря 1907 года, обстановка на фронтах.

Зима в Европе – не лучшее время для поездок, особенно если у путешествующих монархов подгорает на плите. Поэтому от идеи устроить саммит в Киле, Гамбурге, а еще лучше в Берлине, как было бы удобно кайзеру Вильгельму, пришлось отказаться. Императрица Ольга, чьи войска были втянуты в разгорающуюся венгерскую кампанию, не желала в это горячее время покидать пределы своей Державы, а в Петербург (дескать, далеко и холодно) отказывался ехать уже кайзер Вильгельм. Немецкая армия тоже участвовала в окончательном решении австрийского вопроса, и удаляться от места событий германскому монарху не хотелось. Как-никак, не двадцать первый век, когда глава государства может получать информацию и отдавать руководящие указания, даже пролетая на высоте десяти тысяч метров над Южной Атлантикой.

Что касается британского короля, то он вовсе уклонился от участия в этом мероприятии. Во-первых – старые кости ноют в зимнее время. Во-вторых – Британской империи от раздела бывшей Двуединой монархии не обломится ни крошки. В-третьих – у короля в Российской империи имеется законный представитель и наследница престола, находящая прямо подле престола императрицы Ольги (в одном экономичном флаконе – посол доброй воли, двоюродная сестра и закадычная подруга).

Местом встречи, которое изменить нельзя, кайзер Вильгельм и императрица Ольга после некоторых обсуждений избрали Бельведерский дворец в Варшаве, а временем – 25 декабря, благодаря чему этот саммит получил название Рождественского. И главным блюдом, которое должны были подать на Рождественском ужине, была запеченная с яблоками и ломтиками зеленой тыквы Австро-Венгерская империя, к моменту встречи уже развалившаяся на несколько кусков.

Первой отвалилась Хорватия. Аграмский Сабор, погрязший в кровавом рубилове хорватско-венгерской войны, на попытку сделать все как при дедушке Франце-Иосифе, отреагировал провозглашением бана Франо Супило Регентом хорватского королевского престола. Мол, не знают хорваты никакого короля Карла, а если он такой храбрый, то пусть приезжает в Аграм и поговорит с депутатами Сабора и народом. До тех пор хорваты его знать не знают и ведать не ведают. И почти одновременно из подчинения Вене вышла Краина (Словения), тут же присоединившаяся к Хорватии, образовав королевство хорватов и словенцев, в котором, правда, пока не было короля.

И подавить бунт хорват и словенцев хунте принца Монтенуово было нечем: со стороны Мюнхена вдоль обоих берегов Дуная к австрийской границе выдвигались германские части. Линц был под угрозой, и эти при том, что сражаться всерьез с немецкими солдатами за «малыша» Карла не хотела ни регулярная армия, ни ландвер. Еще чего придумали – все же на дворе не 1866 год, австрийские немцы желают жить вместе с германскими, а вместо законного императора в Вене сидит какой-то эрзац!

И примерно в то же время итальянские горные стрелки вошли в южный Тироль, а в долине реки Изонцо разгорелось сражение за Триест. Правда, на фронте в Истрии макаронникам пришлось иметь дело не с разваливающейся австрийской армией, а с хорватским домобраном, сражающимся за то, что он уже считал своим, а потому дело у потомков римлян пошло туго: ожесточенные бои с большими потерями и крайне незначительным продвижением вперед. Плацдарм в районе Плавы, который удалось захватить итальянским войскам, подвергался непрерывным ударам, и итальянское командование едва успевало перебрасывать туда подкрепления, а уж о том, чтобы двинуться дальше, не было и речи.

Второй из австро-венгерской колоды катапультировалась Богемия. Тамошние пражские парламентарии, напуганные приближением бравых германских гренадер, быстренько собрались и проголосовали, что они не признают законность воцарения императора Карла и оставляют вопрос и Богемском престоле в не предопределенном состоянии. Чехи и за Франца-Иосифа в нашей реальности воевали с великой неохотой, как свидетельствует господин Гашек, а уж класть головы за ходячее недоразумение по имени Карлуша и вовсе не собирались. Пан Масарик заикнулся было о провозглашении Республики, но на него тут же зашикали. Ишь чего удумал – махнуть в президенты! Богемскую (Чешскую) Республику германский кайзер будет топтать сапогами своих зольдат даже с большим энтузиазмом, чем самодельного императора Карла и его идиотский Регентский совет.

К Богемии хотела было присоединиться и Словакия, но в Будапеште послали в Прессбург (Братиславу) карательные отряды, в силу чего венгерское правительство сумело избежать каких-либо политических манифестаций в этом направлении. И в то же время этим ходом Андраши-младшему удалось еще больше разжечь в словацком народе пламя народного недовольства. Открытого восстания еще нет, поскольку для него недостает организации и запасов оружия, но подспудный огонь уже тлеет, и когда на территорию вступят русские войска, их будут ждать проводники и разведчики. Пока в Будапеште надеются, что преодолеть Карпаты, за исключением хорошо обороняемых перевалов, в зимнее время невозможно – но кто, как не местные уроженцы, владеют информацией о том, где можно пройти, а где нет.

Кстати, правительство Венгрии единственное «правильным» образом отреагировало на действия хунты принца Монтенуово. Граф Андраши-младший высказал путчистам одобрение и поддержку, заверив, что признает власть императора Карла – но никаких практических последствий «на фронтах» от этого хода уже не было. К тому моменту в Галицию с севера и юга уже вторглись русские войска, перемалывая приграничные гарнизоны; начались операция по окружению Кракова и битва за Львов, а на юге князь-консорт и генерал Плеве, получив, наконец, соответствующий приказ из Санкт-Петербурга, перешли к тактике выжженной земли. Причем горели исключительно имения магнатов, а мазанки венгерских крестьян оставались стоять как ни в чем не бывало. Колдовство, да и только.

Парируя угрозу Будапешту, генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши начал снимать войска с Трансильванского направления, и там вмиг полыхнули многочисленные выступления румынских крестьян. Всего-то четыре с небольшим месяца прошло с той поры, как над соседней Румынией установилась русская власть, имеющая указание разговаривать с мужиками по-человечьи, а не по-собачьи, а настроения среди народа уже изменились радикально. Поместья поджигателей войны, относившихся к самым богатым семействам, владеющим обширными угодьями, не продавали с молотка, а отдавали крестьянам-арендаторам в бессрочное и безвозмездное пользование. Все как в Российских губерниях: продать нельзя, заложить нельзя, разделить между несколькими наследниками тоже нельзя, а вот передать по наследству в одни руки можно. И всемогущее Россзерно господина Коншина со своими беспроцентными семенными ссудами тут как тут. Элеваторы уже строятся, и как только весной следующего года начнется посевная, каждое хозяйство получит семян из расчета двенадцать пудов на десятину земли. Вот и трансильванские румыны, прослышав о таком чуде, отчаянно хотят воссоединения с Румынским великим княжеством, где мудрая и добрая княгиня Мария представляет русскую императрицу, которая вообще ангел во плоти.

Итак, пока царствующие особы договаривались о месте встречи, пока собирались в дорогу и пока были в пути, машина войны (а это была уже настоящая война за австрийское наследство) продолжала крутиться, по зимнему времени на малых оборотах. Маневрировали в окрестностях Линца германские и австрийские войска, и там главной заботой германских генералов было понести поменьше потерь и устроить поменьше разрушений (ведь это уже почти свои земли), а австрийцы изыскивали благовидный предлог для сдачи в плен. С другой стороны, германцы без боя продвигались к Вене и Прессбургу через территорию Богемии, причем на приграничных землях с чисто немецким населением сразу устанавливалась германская власть. С правительством в Праге кайзер Вильгельм будет разговаривать потом, и с позиции силы, а пока на местах аннексия производилась де-факто силой оружия.

В Западной Галиции русские войска, не опасаясь удара с фланга, сбили с позиций австрийские приграничные заслоны и взяли в кольцо древний Краков. Штурма города пока не было, потому что командующий Западно-Галицийской армией генерал Иванов (Николай Иудович) в суворовском стиле[142] дал гарнизону время подумать до католического Рождества. Впрочем, пока тикало время ультиматума, русские войска тоже не сидели сложа руки, а прокладывали дополнительные железнодорожные пути и подтягивали к Кракову резервы и некоторое количество осадной артиллерии, которая однажды уже решила дело под Одрином. Впрочем, древняя столица Польши – это не крепость, а крупный, густонаселенный город, а потому штурм с применением осадных пушек непременно приведет к ужасающим разрушениям и жертвам среди мирного населения. Но еще больше императрица Ольга требовала избегать излишних потерь русских солдат, а посему генералу Иванову было наплевать, сколько краковских обывателей падет под тяжелыми бомбами осадных орудий, лишь бы потери вверенных ему войск были минимальны.

В восточной Галиции русские соединения постоянной готовности стремительным маневром оттеснили австрийские войска от Львова в сторону Перемышля, расчищая дорогу к карпатским перевалам. А дальше была пустота, ибо венгерский гонвед, изнемогающий на фронте борьбы с экспедиционной армией генерала Плеве, морским корпусом князя-консорта, сербской армией и хорватским домобраном, ничем не мог помочь сражающимся в Галиции австрийским корпусам. Южный фронт, проходящий по линии Арад-Сегед-Байя-Мохач-Сигетвар-Барч, непосредственно угрожал Будапешту, а по Дунаю в русскую экспедиционную армию все прибывали и прибывали подкрепления и обозы со снабжением.

Еще в начале ноября, когда стало понятно, что дело с Венгрией не будет быстрым, в России открыли набор охотников (добровольцев) среди отставных офицеров, членов ополченческих дружин и нижних чинов запаса, отслуживших действительную службу. Так что напрасно кайзер Вильгельм удивлялся отсутствию мобилизации: бойцов, что сами приходили на вербовочные пункты, вполне хватало и на восполнение потерь, и на формирование новых ударных бригад. А все дело в том, что раз на войну пошел супруг императрицы, сражающийся со своим корпусом в первых рядах, то и прочим мужчинам Российской империи стыдно отсиживаться в тылу. И то еще приходилось отказывать обремененным хозяйством многодетным отцам, все душой рвущимся повоевать за погибающих братушек. «Сиди уже дома, – говорили таким на вербовочных пунктах, – вот твои детушки-братушки рядком сидят по лавкам: сложишь голову за веру, царя и отечество – а ну как не уложится матушка-императрица с делами до сева – что они потом у тебя есть будут?»

Судьба Австро-Венгерской империи уже предопределена, и окончательное решение ее вопроса – только дело времени. Русская императрица считает, что желательно уложиться до весеннего сева, но никто не удивится, если эта история затянется до лета. Более длительного сопротивления от остатков былой роскоши никто не ждет. Теперь самое главное – разделить все по-братски между тремя великими империями, чтобы потом сразу после этой войны не передраться снова из-за обглоданных костей.

25 декабря 1907 года, 16:45. Варшава, Бельведерский дворец, императорские апартаменты.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц;

Наследница британского престола (пока неофициально) Виктория Великобританская.

Встречу в верхах, совмещенную со скромным рождественским ужином «после первой звезды», открыла хозяйка саммита императрица Ольга, заговорив по-немецки. Этот язык среди собравшихся понимали все.

– Друзья мои, господа и отдельно взятая дама, – сказала она, – первым делом я хотела бы минутой молчания почтить память нашего общего друга Франца Фердинанда, которые хотел исполнить самые затаенные желания своих подданных, но недооценил риски, связанные с этим исполнением, и переоценил прочность своего государства. Да и мы хороши – не предотвратили самых рискованных ходов и не оказали поддержки в критический момент, которая помогла бы нашему другу избежать самого худшего. О чем и скорбим.

– Мы тоже скорбим по нашему другу Францу Фердинанду, – сказал кайзер Вильгельм, когда траурная минута истекла, – его смерть должна стать для нас уроком того, что можно, а чего нельзя делать монарху. Он хотел подготовить наилучшие стартовые позиции своим детям, но, как ты, Хельга, правильно сказала, переоценил прочность своего государства, за последние шестьдесят лет обветшавшего до крайности. За это время австрийские войска могли одерживать победы только над итальянцами, а это такая низкая лига, что дальше некуда. И с оказанной помощью тоже вопрос двоякий. По имеющимся у нас сведениям, судьба Франца Фердинанда была решена в тот час, когда он обратился за помощью к Петербургу и собирался просить о том же Берлин. Желание заговорщиков восстановить былое величие (как будто в его падении был виновен Франц Фердинанд) привело к обрушению остатков австро-венгерской государственности, и без того подточенной желанием народов пожить самостоятельной жизнью. Но это невозможно: наступающий двадцатый век – это век великих империй, и любой малый народ, выпавший из состава одной державы, будет сразу поглощен ее более удачливым конкурентом. Другого не дано.

– Павел Павлович, – сказала императрица, – а вы что скажете по поводу слов дядюшки Вилли, ведь, насколько я помню, история у вас там шла прямо противоположным путем?

– Как это ни странно, – ответил канцлер Одинцов, – Вильгельм Фридрихович абсолютно прав. Да, империи там у нас в прошлом распадались, но отколовшиеся от них части тут же становились участниками военно-политических блоков, лишающих их всяческого суверенитета. А в сердцевине таких блоков как раз находилась одна из империй: Французская, Британская, Российская или Североамериканская. И вообще, взглянешь непредвзятым взглядом на процесс – и не понимаешь, в чем дело. Освободившись с криками о свободе и независимости от одной империи, такая маленькая, но гордая нация сразу занимает подчиненное положение по отношению к другому глобальному игроку, гораздо более жестокому, безответственному и беспринципному. Так что империи в мире будущего есть, и только они там по-настоящему суверенны и самодостаточны, а все остальные, гм, образования государствами только называются, на самом деле являясь зависимыми полуколониями. Если такой отвалившийся от павшей Империи мелкий лимитроф то и дело просит у своего патрона денег в виде кредита, но лучше безвозмездно, военной защиты и привилегированных торговых отношений, и в благодарность за даденое все время лает на свою бывшую Метрополию, то какое же он тогда суверенное государство?

– Герр Одинцов, а почему, перечисляя империи, вы не назвали Германию? – спросил кайзер Вильгельм. – Неужели там у вас в будущем она тоже распалась на множество составных частей?

Тот посмотрел на «дядю Вилли» с некоторым сожалением и ответил:

– Германия, конечно, понесла территориальные утраты на западе и на востоке, случившиеся в результате ее очередной попытки силой оружия объединить вокруг себя всю Европу, но сохранилась как государственная целостность, после чего вот так, целиком, была поглощена военно-политическим блоком, находящимся под контролем Североамериканских Соединенных Штатов. Больше всего ваше немецкое государство напоминает раскормленную до безобразия охолощенную свинью в стойле, предназначенную на убой. В самом начале двадцать первого века ее политики еще отстаивали какие-то общечеловеческие ценности, боролись против ненужной им войны и делали вид, что, хотя Германии и запрещено иметь национальные интересы, по крайней мере, внутри своей страны они вполне суверенные правители. Но вот прошло десять лет, и из Берлина не раздается более ничего, кроме одобрительного хрюканья, даже если речь идет об ущемлении коренных германских интересов, поругании идеалов и культивировании самых гнусных пороков и извращений. Думаю, что при таком безразличии к собственной судьбе быстрый и страшный конец Германии, да и всей Европы, наступит в самое ближайшее время. Мечта разменять подчиненную им в Европу на Россию, а самим отсидеться за океаном, сидит в американских головах с пятидесятых годов двадцатого века. Для того и копили они этот актив, чтобы разом бросить его в топку, решив тем самым ключевую проблему своего выживания.

– Шайзе, шайзе и еще раз шайзе! – в сердцах воскликнул кайзер Вильгельм при потрясенном молчании адмирала Тирпица и принцессы Виктории, которую в такие подробности пока не посвящали. – Я не хочу в это верить, но у вас, герр Одинцов, репутация человека, который никогда не лжет, и я даже не знаю, что и думать.

– Все так и есть, дядюшка, – уверенно заявила Ольга, – я, знаешь ли, общалась не только со своим канцлером и супругом, но и с совсем маленькими людьми, и все они говорят то же самое. Будущее, которое готовил нам так называемый «естественный ход исторического процесса», настолько мерзкое и ужасное, что мы готовы бороться против него всеми возможными методами, на ходу, если необходимо, перекраивая свои планы.

– Дорогая сестрица, – тихо заговорила Виктория Великобританская, кротко опустив глаза, – а не получится ли так, что, перекраивая историю, вместо просто плохого результата вы добьетесь чего-нибудь настолько ужасного, что разом поставит точку на всей человеческой истории? И неважно, даже если такой конец случится через тридцать или пятьдесят лет – ведь тогда нам всем, сидящим сейчас за этим столом, не будет прощения.

– Ты не права, Тори, – почти ласково ответила императрица Ольга, – ужасный конец может случиться, если мы будем руководствоваться не интересами своих народов, а банальной алчностью, причем не своей, а некоего заокеанского патрона. Но поскольку собравшиеся здесь монархи абсолютно суверенны и социально ответственны, то мы вполне можем рассчитывать совместными усилиями если не построить Царство Божие на Земле, то хотя бы избежать и бесконечного ужаса и ужасного конца. По крайней мере, я так думаю.

Кайзер Вильгельм криво усмехнулся и сказал:

– И ради этого, ты, племянница, устроила Брестские соглашения, которые чуть было не зажарили нашу Германию как глупого гуся с яблоками? Знала бы ты, каких усилий нам стоило избежать придуманной тобой злой участи… А милейшему Францу Фердинанду твоя затея и вовсе стоила жизни, ибо распад его империи стал следствием предпринятых тобой действий.

Канцлер Одинцов веско произнес:

– Распад Австро-Венгерской империи стал следствием ее внутренней слабости и утраты связей между отдельными частями державы. Зато ваша Германская империя усилилась настолько, что ей стали тесны бисмарковские пеленки и узкая колыбель. Хочется оскалить зубы и на кого-нибудь кинуться, при этом Франция, которую вы уже один раз били, не в счет. Не обещает она никаких особенных просторов, полей, лесов и залежей полезных ископаемых, поэтому, после небольшой заминки, кинуться вы могли только на восток, то есть на нас. Не желая устраивать с Германией эпическую битву добра со злом, что уже два раза было в нашей истории, мы сразу поставили вас в заведомо проигрышное положение, после чего все сладилось ко всеобщему удовольствию.

– О да! – хмыкнул кайзер. – Удовольствие действительно было всеобщим, особенно после того, как удалось вынести за скобки Францию. Место этих противных лягушатников – на галерке истории, и пусть будут довольны, что их вообще не гонят прочь, потому что именно с них начался тот эгалитаристский разврат, который и привел к тому ужасному миру, который знали вы, герр Одинцов. Теперь, когда главный вопрос решен, требуется разделить остатки державы Габсбургов – да так, чтобы не осталось никаких объедков – и понять, что делать дальше.

– А дальше у нас два пути, – мрачно произнес Одинцов. – В первом случае мы объединяем суверенную и самодостаточную Европу в союз социально ответственных монархий и вступаем в затяжную конфронтацию с Североамериканскими Соединенными Штатами, которым тоже становятся тесны пеленки доктрины Монро. В тот момент, когда они выйдут за ее пределы, схватка между нами будет неизбежна. Во втором варианте мы приглашаем эти самые Североамериканские Штаты присоединиться к Брестским соглашениям. Получится нечто вроде союза цивилизованных стран[143], предназначенного держать в подчинении и унижении варварскую периферию. Кому-то нравится, а мне не очень. Во-первых – нормальному человеку о таком противно даже мечтать, во-вторых – периферия тоже не останется в долгу и устроит цивилизованным странам неприятностей как бы не меньше, чем в свое время германцы и славяне устроили цивилизованной Римской империи.

– Мы, герр Одинцов, тоже являемся сторонниками вашего первого варианта, – кайзер Вильгельм с серьезным видом подкрутил ус. – Что было толку устранять из политической жизни Францию, если за океаном останется еще более опасное государство, полное жажды наживы и так называемой демократической демагогии? Но при этом Мы понимаем, что бессмысленно кидаться на цитадель демократии в лобовую атаку. Лоб расшибешь, а ничего не добьешься. Следует объединить наши возможности, укрепить связи, и лишь потом начинать затяжное противостояние, атаковав сперва Аргентину и Чили, и только потом постепенно продвигаясь на север. Малыми шагами к великой цели.

– Давайте договоримся так, дядя Вилли, – сказала императрица Ольга, – южноамериканское направление будет вашей и только вашей прерогативой, а мы с британцами обеспечим вам в этом деле всю возможную поддержку дипломатией, поставками сырья на ваши заводы, и только частично – военной силой. У нас самих нет никакого желания приобретать владения где-то у черта на куличках: своего хватает, не так ли, сестрица?

– О да, – сказала принцесса Виктория, – хватает. Отец кое-что сбросил бы с баланса, да только люди не поймут, а потому приходится соответствовать.

– Ну хорошо, Хельга, – кайзер Вильгельм предвкушающе потер руки, – значит, мы договорились. Теперь осталось поделить наследство несчастного Франца Фердинанда, и можно приступать к рождественскому ужину[144].

– А что там делить, дядюшка? – хмыкнула Ольга. – Мы согласны с вашим предварительным планом, за одним маленьким исключением. Западная Галиция, в которую уже вошли наши войска с целью предотвратить геноцид русинов, отходит не к Германской, а к Российской империи, как и Словакия. Венгрия, Хорватия и Богемия, предназначенные во владения детям Франца Фердинанда, после завершения боевых действий останутся независимыми государствами, Венгрия и Хорватия в нашей зоне влияния, а Богемия в вашей…

– Я думаю, что Ее Величество Хельга поделила австрийский пирог по справедливости, – сказал адмирал Тирпиц, предвосхищая возмущенный вопрос своего кайзера. – Богемия – весьма ценный актив, а хорваты – это такие люди, которые всегда были себе на уме. Те земли, куда ступила нога немецкого солдата, будут немецкими, а те, куда вошла русская армия – русскими. Кровь, пролитая в боях, нуждается в уважении. И вообще, не стоит стегать лошадь, которая и без того идет в правильном направлении.

– О да, – сказал несколько обескураженный кайзер, – Мы и в самом деле помним, что еще легко отделались в этой весьма неприятной истории. В обмен на нашу уступку по разделу Австро-Венгрии мы надеемся, что вы пойдете нам навстречу, когда придет время решать французский вопрос…

– Разумеется, дядюшка, – улыбнулась императрица Ольга, – если вы, конечно, не захотите заглотить галльского петуха целиком, прямо вместе с перьями и пометом.

– Настолько я еще не проголодался! – рассмеялся кайзер. – И вообще, любой, кто попробует заглотить Францию целиком, получит ужасное несварение. Меня устроит, если Франция, вернувшись к благопристойному монархическому образу правления, станет тихой спокойной страной вроде Бельгии, с полным правом пользующейся защитой Брестских соглашений, а из ее наследства меня больше интересуют колонии – например, Французский Индокитай. Впрочем, думаю, что до этого еще достаточно далеко, чтобы обсуждать этот вопрос прямо сейчас.

– Ну ладно, дядя Вилли, – сказала Ольга и хлопнула в ладоши (на самом деле нажала ногой кнопку звонка под столом). – Слуги, несите-ка ужин, мы уже заждались.

25 декабря 1907 года, 20:55. Варшава, Бельведерский дворец, императорские апартаменты, помещения выделенные германской делегации.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц.

Кайзер Вильгельм отхлебнул горячего адмиральского чая с коньяком и посмотрел в пламя ярко пылающего камина. За окном с двойными стеклами, по ночному времени плотно задернутому шторами, завывал беснующийся ветер и барабанил дождь. Такая она, зима в Варшаве – не столько снежная, сколько дождливая. Но тут, в апартаментах, выделенных германской делегации, сухо, тепло и уютно, пылают в камине буковые дрова и теплым желтым светом горят новомодные электрические лампы Санкт-Петербуржского императорского лампового завода. Для королевских дворцов в Берлине и Сан-Суси некоторое время назад начали закупать такие же. Служат они во много раз дольше эдисоновских ламп и дают более ровный и яркий свет.

Да, пришельцы из будущего, возглавляемые канцлером Одинцовым, превратили Санкт-Петербург и вообще всю Россию в эпицентр технического прогресса. Но лампы – это пустяк. Достаточно сравнить русские «Гангуты» – стремительные, зубастые и смертельно опасные – с британским «Дредноутом», на их фоне выглядящим каким-то недоделком. Сражение у Минорки одного такого линкора-убийцы с целым отрядом французских броненосцев «классической» конструкции подняло репутацию русского флота на недосягаемую высоту. И ведь в конструкции этих кораблей нет ни одной детали из будущего, более того, все ее элементы – от ходовых турбин и корабельных башен до последней заклепки – произведены на российских заводах.

Но линкоры-убийцы – это сущая ерунда. Если все же случится русско-германская война, то не они будут решать исход сражений на сухопутном фронте, который в таком случае протянется как минимум на тысячу триста километров от Кенигсберга до южных отрогов Альп. У русского князя-консорта, этого маньяка дикой необузданной войны без правил, за душой наверняка припрятано нечто особенное, что он не счел нужным применить против турецких дикарей, а вот германская армия непременно удостоится такой «чести». Но и без того видно, что русские готовятся к тяжелой затяжной войне, соответствующим образом учат своих офицеров и проводят селекцию генеральского корпуса. Стамбульская операция – только проба штыка: убедившись в достаточно высоком качестве своего войска нового строя, русская императрица увеличила сложность испытания, бросив лучшие соединения против венгров, считающихся более опасным врагом, чем турки. И снова русское оружие добилось успеха: гонвед потерпел от него тяжелое поражение, и теперь уже всем и каждом очевидно не только то, в чью пользу закончится эта война, но и в какие сроки это случится…

От Сегеда, куда недавно вошли передовые части морского корпуса князя-консорта, до Будапешта осталось всего сто пятьдесят километров. И все: господин Андраши, за вами пришли, как уже приходили за японским микадо и турецким султаном. А потом – либо кровавый штурм столицы (как случилось в Стамбуле, когда руины города были завалены трупами местных жителей и турецких солдат, при относительно небольших потерях русской армии), либо венгерским правителям придется пойти на унизительную, как смертный грех, капитуляцию перед русской императрицей. А унижать побежденных кузина Хельга умеет, как, впрочем, и милостиво обходиться без этого. У всех на памяти пример Румынии, где национал-либеральное правительство господина Стурдзы, вплоть до последнего министра унасекомили по полной программе под издевательское улюлюканье простонародья. И в то же время румынская королевская семья осталась при власти, лишь сменив лидера и немного потеряв в полномочиях. И Венгрия тоже из того же ряда. Ее политическую верхушку, отдавшую приказ истреблять любимых ею сербов и русинов, русская императрица готова утопить в выгребной яме, а короля или королевы, по крайней мере, пока, у Венгрии нет и не предвидится.

Может быть, адмирал Тирпиц прав в том, что Богемия, ловко задравшая руки вверх при одном только намеке приближения германских гренадер – это достаточная дополнительная добыча от раздела Австро-Венгерской империи. Зеленая плодородная земля, пригодный для онемечивания трудолюбивый, послушный народ, владеющий множеством разных ремесел, развитая промышленность и густая сеть железных дорог, которые легко впишутся в промышленную систему Второго Рейха. А с венграми, поднявшими уже второе восстание против своего короля за столетие (это еще кайзер не знает о 1919-м и 1956-м годах) пусть возятся русские. Если их императрица захочет, то истребит этот народ до последнего человека, а если в ней проснется исконная славянская жалость, то ей придется перевоспитывать закоренелых бунтовщиков, будто маленьких детей.

Но что после принятых сегодня решений будет с Германией всего через несколько лет? Время течет быстро, Российская империя усиливается буквально на глазах, и не настанет ли в самом ближайшем будущем час, когда российско-германская граница, помимо его, кайзера, желания, вдруг превратится в линию фронта безнадежной для Германии последней войны?

Об этом кайзер хотел поговорить с адмиралом Тирпицем – единственным человеком, которого германский монарх мог назвать своим личным другом. И поэтому сразу после завершения «рождественской» встречи эти два достойных германских политика уединились в выделенных для них апартаментах для приватного разговора. Правда, там были еще микрофоны в стенах, но о них в эти наивные времена еще никто не подозревал.

– У меня такое чувство, мой добрый Альфред, – сказал кайзер, поставив кружку с чаем на каминную полку, – будто я невеста, только что сказавшая «да» перед алтарем. И теперь меня мучают сомнения, все ли мною было сделано правильно, не проявят ли русские из будущего, учитывая их страшную историю, коварство по отношению к Германской империи, ведь, лишившись последнего союзника, мы стали слабы как никогда. Если прежде наш разгром в случае войны был вопросом нескольких лет затяжной бойни, то теперь все кончится за несколько месяцев, даже если Британия ограничится лишь морской блокадой, а на сухопутные сражения будет взирать с галерки.

– Не думаю, мой кайзер, что ваши опасения имеют под собой хоть какие-нибудь основания, – ответил Тирпиц. – Коварство и русские из будущего несовместимы. Они готовятся в случае нашего нападения разбить германскую армию в затяжном сражении, но никогда не будут нас обманывать, ибо ложь разрушает того, кто ее изрек, даже в большей степени, чем того, кто ей поверил. Это у них что-то вроде религии, и спорить с этим бессмысленно.

– Да уж, мой добрый Альфред, – поежился Вильгельм, – русский князь-консорт однажды был готов прилюдно настучать вашему кайзеру кулаками по морде лица, но я уверен, что он никогда не стал бы мне лгать в светском разговоре. Не тот это человек – воин, а не подхалим. Есть еще так называемые военные хитрости, на которые так горазд этот пришелец из будущего, но если дело дойдет до них, то значит, для нас все пропало, потому что война с Россией уже в разгаре.

Адмирал Тирпиц некоторое время помолчал, а потом начал говорить:

– Наша военно-морская разведка с момента воцарения в России государыни Хельги очень внимательно наблюдала за тем, куда движется эта огромная страна, внезапно изменившая свой курс. Религия суровой простоты, которую исповедует новая русская власть, помноженная на огромные просторы и многочисленный народ с непонятным нам образом мышления, в итоге дают страшную силу, способную подмять под себя всю Европу. Но только в случае необходимости, ибо использовать свою силу всуе русские очень не любят. У выходцев из будущего даже есть такая песня – «Meinst du die Russen wollen Krieg (Хотят ли русские войны)». Она осталась им на память о той самой великой русско-германской войне, когда сначала немецкие армии после внезапного нападения подступили к Петербургу и Москве, а потом русские солдаты, после нескольких лет тяжелейших сражений, перемоловших ресурсы Германии, взяли штурмом разрушенный почти до основания Берлин…

И адмирал стал нараспев цитировать: «Meinst du, die Russem wollen Krieg? Befrag die Stille, die da schwieg im weiten Feld, im Pappelhain, Befrag die Birken an dem Rain…» (Хотят ли русские войны, спросите вы у тишины, над ширью пашен и полей и у берез и тополей…)

– Если мы, немцы, – сказал он потрясенному кайзеру, – не извлечем урок из той, другой, истории, то будем иметь дело с совсем иными русскими: умными, свирепыми, безжалостными и не считающими чужих потерь. Пепел жертв той войны стучит в сердце герра Одинцова, герра Новикова, всех остальных выходцев из будущего, а также всех тех, кто сплотился вокруг государыни Хельги, возводя мрачный монумент своего сурового величия. И в то же время – мы это отслеживали особо, – отношение к русским подданным немецкой национальности, а также к выходцам из германской империи ни на йоту не изменилось в худшую сторону. Конечно, кое-кого, с пренебрежением относившегося к своим русским сослуживцам и подчиненным, с треском погнали со службы, но все остальные русские немцы продолжают служить как ни в чем не бывало, делать карьеру и получать очередные чины. Даже если в случае неверных решений с вашей стороны или со стороны ваших наследников Германская империя окажется уничтоженной, то это не станет трагедией для немецкой нации. С момента падения Берлина пройдет совсем немного времени, а выжившие в войне немцы уже будут встроены в имперскую государственную машину Третьего Рима, не делящую людей по национальным сортам.

– Мой добрый Альфред! – воскликнул пришедший в ужас Вильгельм. – Неужели ты считаешь, что гибель нашей империи неизбежна, и все, о чем мы тут договариваемся, было напрасно?

– По моим ощущениям, – ответил адмирал, – полгода назад вероятность самого неблагоприятного исхода была близка к ста процентам. Война, к которой в самом ближайшем времени готовились императрица Хельга и ее супруг, своим острием была нацелена против Германии, и только потом, после длительной мирной передышки и переваривания захваченного, они собирались перейти к североамериканскому вопросу. Дальнейшие действия вашего королевского величества шаг за шагом ослабляли эту угрозу, и на сегодняшнее утро она составляла уже что-то около шестидесяти процентов вероятности неблагоприятного исхода. Опасный момент наступил тогда, когда вы собрались оспорить предложенную вашей племянницей схему разделки туши австро-венгерского гуся. Я понял, что русские не отдадут просто так ни клочка той земли, где уже пролил свою кровь русский солдат, и едва успел вас остановить. Слово за слово – так начинаются войны. Сейчас, когда соглашение достигнуто, вероятность русско-германского столкновения и последующего краха Германской империи уменьшилась до тридцати процентов и отодвинулась на среднесрочную перспективу в двадцать-тридцать лет. С одной стороны, это огромный прогресс по сравнению с первоначальной позицией, а с другой – все еще недопустимо большой риск. Наша главная цель находится за океаном, и только американские плутократы окажутся в выигрыше, если мы, русские и немцы, передеремся между собой.

– Так значит, мой добрый Альфред, ты считаешь, что мы все делаем правильно? – с облегчением выдохнул Вильгельм.

– По моему мнению, – ответил адмирал Тирпиц, – для полного успеха нам необходимо в полном объеме реализовать достигнутые договоренности. Еще один камень преткновения может появиться перед нами в том случае, если дети Франца Фердинанда, о судьбе которых пока ничего не известно, не переживут окончательное решение австро-венгерского вопроса, ибо тогда назначенные им троны потребуется как-то распределять. Насколько мне известно, русская императрица не хочет непосредственного присоединения Хорватии к Сербии, а Венгрии к России, да и нам тоже нежелательно включать Богемию в состав Рейха, по крайней мере, до тех пор, пока ее население окончательно не онемечено.

– И что же ты предлагаешь, мой добрый Альфред? – спросил кайзер. – Насколько я тебя знаю, задавая вопрос, ты всегда имеешь на него готовый ответ.

– Решение должно быть простым, – ответил Тирпиц. – Хорватам, которые сами завоевали себе независимость, следует позволить самим, без вмешательства извне, избрать себе короля по вкусу. При этом импотентным богемцам будущего монарха назначите вы, Ваше Величество. Чем плох ваш четвертый сын Ауви, недавно проигравший болгарские выборы русскому принцу Михаилу? А вот упрямым венграм имя их будущего короля назовет русская императрица Хельга, их будущая госпожа и повелительница. Вряд ли это будет кто-нибудь из Романовых, потому что венгерский король, носящий титул Его Апостолического Величества, непременно должен быть католического вероисповедания…

– Я тебя понял, мой добрый Альфред, – сказал кайзер, – и думаю, что такое разрешение вероятного кризиса из-за возможных спорных тронов будет наилучшим. А сейчас давай посидим, посмотрим на огонь и подумаем о тех временах, когда наш Великий Флот Открытого Моря под вымпелами Германской империи отправится на завоевание южноамериканских владений…

– Кстати, о Великом Флоте Открытого Моря, мой любимый кайзер… – сказал адмирал Тирпиц. – Перед тем, как приступать к его постройке, необходимо иметь не только оборудованные верфи и квалифицированный инженерно-технический персонал, еще нужны самые лучшие в мире проекты линкоров, крейсеров и эсминцев. Таковые, с использованием опыта будущих времен, имеются в русском Остехбюро, которым заведует Великий князь Александр Михайлович, но до того момента, пока между нашими империями не будет полного взаимопонимания, наших инженеров к тамошним конструкторским бюро не подпустят и на пушечный выстрел. Имейте это в виду.

– Хорошо, мой добрый Альфред, – кивнул кайзер, – я учту, что мое хорошее поведение сулит нашей Империи не только мирное сосуществование и взаимовыгодное сотрудничество с одним из сильнейших государств на планете, но и доступ к настоящей сокровищнице знаний из другого мира. И это хорошо.

Тогда же и почти там же, помещения императрицы Ольги.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;

Первая статс-дама и сердечная подруга императрицы Дарья Одинцова-Спиридонова.

Во временном кабинете императрицы так же, с треском, горели дрова в камине, и Хозяйка Земли Русской вместе со своим главным боярином и его боярыней обсуждала дела минувшего дня. Ощущение у царицы было такое, будто огромный груз упал с плеч, и теперь можно выпрямиться и перевести дух. Прежде игра непрерывно шла на повышение – когда почти незаметно, когда резкими рывками; конечный же результат был не предрешен до последнего момента. Особо опасная ситуация сложилась, когда игра милейшего Франца Фердинанда по переустройству своей державы пошла вразнос и стало понятно, что процесс распада Австро-Венгрии больше не управляем. А что если на фоне жестокой ссоры с Францией из-за попытки убийства все того же Франца Фердинанда кайзер Вильгельм примет самое опрометчивое решение в своей жизни и вступит в конфликт с Российской империи в расчете на то, что один на один у него все же появляется шанс на победу? Но пронесло. Кайзер оказался умнее иных прочих, и не поддался соблазну устроить выяснение отношений с фатальным для себя результатом. А у императрицы Ольги и черновик указа о всеобщей мобилизации «в связи с неспровоцированным нападением Германской империи» уже был готов. Но не пригодилось.

Правда, канцлер Одинцов имел на этот счет свое мнение…

– Понимаете, Ольга, – сказал он, – там, в нашем прошлом, Российская империя после Русско-Японской войны и Революции 1905 года выглядела слабой, побежденной и униженной, а о Константинопольской операции тогда и речи быть не могло. Поэтому кайзер Вильгельм и относился к твоему брату с оскорбительным пренебрежением сильного да умелого к слабому и неопытному. А когда примерно в те же сроки британцы поставили русскую кобылу в свое стойло, то он вовсе не обратил на это внимания. Ведь Шлиффен – голова. Стремительный удар по Парижу через Бельгию с обходом основных боевых порядков французской армии в Вогезах – и, не успеют в России провести мобилизацию своих сиволапых мужиков, как победоносная германская армия всей мощью разворачивается на восток. Но тут у нас все совсем не так. Русско-японская война закончилась нашей решительной победой. Порт-Артур, Цинампо и Тюренчен колом встали в глотке у всего прогрессивного человечества, а потом, как доказательство, что те победы не были случайностью, произошла скоротечная русско-турецкая война, увенчанная, будто короной, молниеносной Константинопольской операцией. Перед такой Россией кайзер Вильгельм пасует. Вы помните, Ольга, как он растерялся, когда ваш супруг предложил ему выбор между простонародным ударом в морду и пулей в голову?

– Помню! – вздохнула императрица. – Сашка тогда был неподражаем, а дядя Вилли мигом поделался паинькой.

– Вот именно, Ольга, – кивнул Одинцов, – образ воинственного засранца – для германского кайзера это только игра на публику, сценический образ для театра одного актера; на деле же все он прекрасно понимает. В прошлый раз у него была вера в гениальность плана Шлиффена, но мы с самого начала поставили дело так, что пока он будет возиться с Францией (вероятно, безуспешно), мы с сербами, болгарами и итальянцами сожрем Австро-Венгрию, оставив Германию в одиночестве. Фронт в таком случае будет проходить где-то под Мюнхеном, где у Германии ни оборонительных рубежей, ни значительных водных преград. Во времена моей молодости именно в предгорьях Альп, через Чехию, Австрию и Баварию советские генералы планировали глубокий прорыв на всю глубину построения войск НАТО. В данный момент ситуация для Германии осложнилась настолько, что Австро-Венгрия уже пала, причем часть ее людского потенциала в случае конфликта выступит на нашей стороне, и только австрийских немцев можно будет с грехом пополам призывать в германскую армию. В итоге ваш дядя Вилли понял, что попытка оспорить у России что-то сверх того, что вы ему выделили, может стоить ему короны, а немцам государства, а потому в очередной раз поделался паинькой.

– Думаю, Павел Павлович, что вы правы, – вздохнула Ольга, – но все равно, пока мы с дядей Вилли не договорились, мне было как-то не по себе. Теперь дело за армией, которая должна поставить точку в венгерской истории – штурм Будапешта, если господин Андраши заупрямится, может быть еще тем кровавым делом. Я вообще не хочу класть всю Венгрию пусту, но тамошняя магнатерия закусила удила. Сашка пишет, что дело там кровавое дальше некуда, пленных ни мадьяры, ни наши не берут, а Сегед, разбитый артиллерией и заваленный трупами ополченцев, вооруженных одними винтовками Манлихера устаревших образцов, даже на него производит удручающее впечатление. Ведь Сашка у меня все-таки воин, а не мясник. Теперь я даже не знаю, удастся снова сделать Венгрию независимым государством или придется переселять всех венгров куда-нибудь под Магадан, и взамен заселять эти земли каким-нибудь добрым и работящим народом.

– Ну зачем же сразу в Магадан и зачем всех подряд? – хмыкнул канцлер. – Венгры ничуть не менее иных прочих отзывчивы на добро и ласку, не надо только ставить над ними разных уродов. Просто до них еще не дошло, что прежняя жизнь закончилась навсегда, и возврата к старому не будет. Именно когда Александр Владимирович возьмет Будапешт (а это вопрос времени и человеческих потерь), и начнется переустройство Венгрии на новый лад.

– Ну ладно, не будем толочь в ступе воду, – сказала императрица, – Когда Будапешт падет перед яростью нашего солдата или же степенно капитулирует перед неодолимой силой, тогда и поговорим. Сейчас меня больше беспокоит династический вопрос – что мы будем делать, если дети Франца Фердинанда, одному из которых и предназначен венгерский трон, не переживут этой смуты. Если заговорщики убили Франца Фердинанда и мадам Софию, то кто даст гарантию за жизнь маленьких детей, особенно если учесть, что главарь хунты принц Монтенуово истово ненавидел как Франца Фердинанда и Софию, так и их потомство?

– Но в нашем прошлом после инцидента в Сараево с детьми покойной эрцгерцогской четы ничего не случилось, – возразил канцлер Одинцов. – Они благополучно выросли, а мальчики, если не ошибаюсь, еще успели в офицерских чинах послужить вождю немецкой нации Адольфу Гитлеру. А это совсем не та карьера, которой стоило бы гордиться.

– В вашем прошлом, – хмыкнула Ольга, – когда еще был жив старый император Франц-Иорсиф, чинить расправу над детьми предыдущего наследника престола было невместно. Да и не было им тогда назначено никакой особой судьбы – росли они частными лицами, и в другом качестве их никто не воспринимал. Но тут все другое: после смерти своего отца эти дети превратились в символы, несовместимые с властью хунты. Особенно это верно для Аграма, считающего своего будущего короля из рода Гогенбергов залогом независимого существования и будущего процветания. Именно поэтому хорваты оружия не бросили, даже наоборот, наподдают сейчас и венграм, и итальянцам, чтобы те не совались со своим свиным рылом в их калашный ряд.

– Кстати, – сказал Одинцов, – было бы неплохо, если бы Ваше Императорское Величество напомнило королю Виктору-Эммануилу, что мы не давали ему разрешения на попытку захвата Триеста. Я понимаю, что этот вопрос у него свербит, но нужно быть поскромнее, а то их карликовое итальянское Величество раскатало губу не только на Южный Тироль и Истрию, но и на населенную одними хорватами Далмацию. Хорваты сейчас союзники сербов – а значит, без пяти минут наши союзники. Воевать же против наших друзей чревато жестокими неприятностями.

– Хорошо, Павел Павлович, – согласилась Ольга, – я отобью в Квиринальский дворец телеграмму соответствующего содержания. Нынешний итальянский король просто одержим завоеваниями. Не имея для этого своих ресурсов, он просто таскает куски с чужого стола. Ливию и острова в Ионическом море у турок мы ему взять позволили, но это только разожгло аппетит новоявленных колонизаторов. Теперь им хочется не только всего тобой перечисленного, но и Албании с Эпиром, где мы от греха подальше намеревались устроить независимый магометанский эмират.

– Албания слаба и, самое главное, бедна, а потому нуждается в защите, – назидательно произнес наставник императрицы. – Сейчас, когда отношения между сербами и албанцами лучше некуда, нам нужно как можно скорее признать Эссад-пашу законным эмиром Албании и предложить этому достойному человеку вступление в Балканский альянс, со всеми вытекающими последствиями. То же самое требуется проделать в отношении Хорватии, несмотря на то, что у нее еще нет признанного всеми монарха. Главное, что это уже де-факто независимое государство, а не часть Австро-Венгерской империи. И вот тогда – кто не спрятался, мы не виноваты.

– А не получится ли так, что мы сами нагребем себе такое количество врагов, с которым не сможем справиться армией постоянной готовности? – с сомнением спросила императрица. – Вступать в конфликт с Италией, не закончив дел на Венгерской равнине, мне кажется несколько опрометчивым решением.

– О конфликте речь пока не идет, – возразил канцлер Одинцов, – но удочку на будущее забросить надо. В Албании итальянцы со времен первой Балканской войны контролируют только несколько портов на побережье Адриатического моря, зато вся остальная территория признает над собой власть Эссад-паши. Пока будут идти переговоры, обговариваться условия и совершаться прочие ритуальные действия, без которых не могут восточные люди, дела в Венгрии уже завершатся, а все причастные к ним отправятся к нам на каторгу. То же самое с Хорватией, только там переговоры пойдут поэнергичнее. Мы признаем бана-регента законной властью независимого королевства с тем условием, что в течении года с того момента будет избран новый монарх. Если выживут дети Франца Фердинанда, который в нынешней Хорватии просто национальный герой, то королем станет кто-то из них. В противном случае тамошнему Сабору следует предоставить широчайший выбор. Исключить следует только одну кандидатуру – самого бана Суспильо. Главное – удержать Сербию и Хорватию от слияния. Как стало известно нашей Загранразведке, в хорватских головах уже бродят дурные мысли на эту тему. И при этом никаких угроз в сторону Италии, просто ваше монаршее неудовольствие. Если этот Виктор-Эммануил умный, то он все поймет правильно.

– Этот Виктор-Эммануил, – с усмешкой произнесла молчавшая до того Дарья Одинцова-Спиридонова, – в свое время безо всякой борьбы уступил реальную власть краснобаю, пустозвону и позеру Бенито Муссолини, после чего двадцать два года сидел тихо, как мышка за печкой – так что и не поймешь, в Италии еще король Виктор-Эммануил или император Новой Римской империи Бенито Первый. Так что, думаю, и в этот раз все обойдется без скандала и битья посуды. Освободившиеся от венгерского фронта хорваты выкинут итальянцев за Изонцо, после чего итальянскому королю ради спасения лица придется подписывать мир, отговариваясь тем, что войну он объявлял не независимой Хорватии, а Австро-Венгерской империи.

– Ну хорошо, – сказала Ольга, – вы оба правы, а потому, Павел Павлович, напишите соответствующее поручение господину Дурново, а я его контрассигную. Пусть начинает работу. С той поры, как мы примирились с Германской империей, старик стал счастлив как ребенок, и новое поручение, являющееся знаком Нашего доверия, будет ему только в радость. А сейчас давайте посидим тихо и помечтаем о временах, когда война в Венгрии закончится, и наши солдаты вернутся по домам. Знали бы вы, как я соскучилась по моему Сашке – сил нет ждать того момента, когда он снова сможет войти в мою спальню…

1 января 1908 года, полдень. Венгрия, Будапешт.

Новый 1908 год начался для Венгрии, мягко выражаясь, интересно. Вечером тридцатого числа стало известно, что русские войска[145], замкнув кольцо окружения вокруг оттесненной к крепости Перемышль Восточно-Галицийской группировки[146], прорвали довольно слабые заслоны на Карпатских перевалах и вышли к Ужгороду. Перемышлем и окруженной вокруг него группировкой русское командование намеревалось заняться позже, когда осядет пыль сражений за Будапешт и Краков, после чего любое сопротивление станет бессмысленным. А пока все в стиле героя Тюренченского сражения безумно-храброго генерала Федора Эдуардовича Келлера: вперед и только вперед.

В западной Галиции командующий блокированным в Кракове первым армейским корпусом генерал от инфантерии Мориц фон Штейберг отказался от почетной капитуляции, предложенной генералом Ивановым, и теперь там густым басом рявкают восьми-, девяти- и одиннадцатидюймовые осадные мортиры, неумолимо превращая древний город в груду битого кирпича. Пехота идет в атаку не ранее, чем на оборонительном рубеже будет полностью подавлено организованное сопротивление. Решение австрийского командующего сопротивляться до последнего горожанина и последнего солдата было идиотским, и более того, бессмысленным. На один австро-венгерский армейский корпус (не получивший, кстати, пополнения мобилизованными) навалились два русских корпуса постоянной готовности и осадный артиллерийский корпус резерва главного командования, уже показывавший свои чудеса во время осады и штурма крепости Одрин.

На южном направлении для венгерского правительства тоже кисло: местность к северу от Сегеда до самого Дебрецена заполонили многочисленные, как саранча, и злые, как осы, дикие всадники императрицы Ольги. Они жгут поместья магнатов, разрушают оборудование железнодорожных стаций, мосты и пути, перерезают линии телеграфной связи, убивают помещиков, чиновников и телеграфистов. От крупных отрядов венгерских войск эти разбойники уклоняются, а мелкие истребляют до последнего человека. Ведет их воистину страшный человек – первая шашка русской армии, генерал от кавалерии Федор Артурович Келлер. За то, что венгерские магнаты взбунтовались против своего короля, русская императрица поставила своим верным слугам цель разорить и уничтожить их как политический класс. От жадной и много о себе понимающей так называемой «элиты» проблемы будут в любом государстве. А посему те из венгерских магнатов, что выживут в этой мясорубке, остаток своих дней проведут в местах, весьма далеких от благословенной Венгерской равнины – там, где зимой птицы замерзают на лету, а летом тучи комаров и мошки закрывают солнце.

Тридцатого декабря, закончив перегруппировку и подтягивание резервов после кровавого штурма Сегеда, генерал Плеве и князь-консорт возобновили вроде бы медленное, но неудержимое продвижение в направлении Будапешта. Наскоро пополненные и кое-как вооруженные части гонведа, за два месяца войны понесшие изрядные потери, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стали откатываться по направлении к своей столице. Пройдет неделя или десять дней – и перед жителями этого крупного города во весь рост встанет вопрос повторения Краковской трагедии, причем в еще более крупном масштабе. Брать упорно сопротивляющиеся города русская армия умеет, правда, при этом пощады не бывает ни правым, ни тем более виноватым.

И если правительство графа Андраши-младшего, закусив удила, готовилось эвакуироваться в Дьер, Прессбург (Братиславу) или к черту на кулички, то большинству обитателей этого крупного города, особенно его рабочих кварталов, уходить было некуда. И тут свое веское слово сказала непарламентская, но очень влиятельная венгерская социал-демократическая партия, внутри которой, как эмбрион в курином яйце, уже сидел зародыш будущих коммунистов. Непарламентской эта партия была исключительно потому, что большая часть ее электората отсекалась от выборов имущественным цензом. В Венгрии того времени избирателями могли быть только уважаемые и состоятельные люди – владельцы недвижимости и обладатели счетов в банке. И законы их избранники писали исключительно в свою пользу. Такая ситуация в любом государстве непременно приводит к социальному взрыву, чаще всего случающемуся по итогам проигранной войны. Недаром же самыми радикальными из всех ландскнехтов революции, отметившихся во время Гражданской войны в России, были особи из числа мадьярских военнопленных.

На излете двадцатого века в России после падения Советского Союза некоторые либеральные «мыслители» тоже призывали ввести такую систему, резко сужающую электоральное поле за счет неимущих и малоимущих. Но тогдашние власти побоялись проводить такой «эксперимент», ибо в эпоху, когда шахтеры стучали касками по Горбатому мосту, а на Кавказе была проиграна Первая Чеченская война, громыхнуть могло так, что не каждый владелец недвижимости сумел бы добежать до финской границы. На память о той эпохе нам остались измышления Виктора Пелевина и других, на данный момент позабытых властителей либеральных дум, себе желавших всего хорошего, а «быдлу» и «анчоусам», соответственно, всего плохого.

Начальник Загранразведки полковник Баев, великий знаток человеческих душ и подледных политических течений, эту ситуацию улавливал во всем ее разнообразии. Еще в четвертом году, когда им с товарищем Мартыновым удалось увести в лагерь императрицы Ольги Ильича и Кобу, началось тихое срастание левых революционных и национально-освободительных движений Европы с зарубежной резидентурой Загранразведки. По этим каналам европейским союзникам большевиков поступало финансирование и агитационно-методические материалы, а некоторые деятели, подвергавшиеся преследованию полиции, находили на российской территории политическое убежище. Не миновала доля сия и венгерских социал-демократов, левый фланг которых был очарован творящимися в России социальными преобразованиями. Для вожаков левой оппозиции в сирой и убогой Венгрии, политически застрявшей в середине девятнадцатого века, Россия, разом шагнувшая на сто лет вперед (только без парламента и разных либеральных благоглупостей), сразу стала маяком и жизненным идеалом.

Правда, солидный партийный социал-демократический мейнстрим, представителей которого левые крыли «оппортунистами», наотрез отказался от сотрудничества с Загранразведкой, ведь русские – это так плохо, что хуже и не бывает. Но полковник Баев от этого не расстроился. Он уже сделал ставку на одного молодого прогрессивного персонажа, главного редактора газеты «Непшава» Дьюлу Альпари (Мозеша Адлера), и теперь ускоренными темпами готовил его в диктаторы Будапештской коммуны и вожди будущей Венгерской коммунистической партии. Помогали будущему главному венгерскому коммунисту испанский товарищ Хосе де Ацеро[147], под личиной которого скрывался наш старый знакомый Коба, а также аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, богатая вдова и весьма прогрессивная особа, которую превратности жизни вместо Белграда занесли в Будапешт. Блеск титула и бриллиантовая пыль в глаза в классовом обществе способны решить многое, если не все. Дьюла Альпари был вхож в дом донны Марии как интересный собеседник, а товарищ Хосе служил при ней управляющим и кем-то вроде штатного любовника. А что: он молод, умен, знатен, хорош собой – что еще надо для молодой вдовы, желающей сочетать приятное с полезным?

За время ускоренного обучения несостоявшегося товарища Сталина не только провели по всей программе Санкт-Петербургского университета (а учиться Коба умел и любил), но и на приличный уровень подтянули ему немецкий и испанский языки. Так что теперь никто и не подозревал, что это молодой прогрессивный испанец (вот еще одна социально отсталая страна, буквально кишащая революционерами) совсем не испанец, а вовсе даже русский грузин, проходящий спецкурс подготовки на очередного Великого Канцлера Империи. Если от господина Одинцова мировое сообщество в тихом ужасе, то можно представить, что начнется через пятнадцать-двадцать лет, когда его место займет очередная инкарнация товарища Сталина, на этот раз тщательно подготовленная к своей роли и отточенная до бритвенной остроты.

На деятельность этой троицы венгерское правительство не обращала никакого внимания, потому что она казалась никак не связанной с войной, которую вели против Венгрии русская, сербская и хорватская армии. Но вот пришел критический час, когда Будапешт был готов вскипеть от ужаса и безысходности, и как раз в этот момент через резидентуру Загранразведки в Германии по телеграфу поступило сообщение: «Бабушка приезжает, обеспечьте встречу. Тетя Хельга». Обычная такая телеграмма, подобная тем, что в мирное время каждый день прибывают сотнями, но именно она поставила на уши все левое крыло социал-демократической партии и глубоко законспирированную резидентуру Загранразведки. План «Бабушка» был составлен с целью избежать тяжелого штурма города с многочисленными жертвами среди мирного населения и предусматривал организацию вооруженного восстания силами социал-демократов, а также прочей прогрессивной общественности. Опорой восставших должно было стать народное ополчение, сформированное буржуазными властями из рабочих будапештских заводов. По плану господ Андраши и Екельфалушши, эти люди должны были дотла сгореть в безнадежные городских боях, забрав с собой на тот свет десять-двадцать тысяч русских солдат, но у русской императорской верхушки на этот счет было свое мнение.

В полночь с тридцать первого декабря на первое января, когда всем порядочным людям положено желать друг другу доброго нового года, на улицы Будапешта вышли мрачные колонны вооруженных людей в новенькой еще необмятой форме гонведа. Трепетали во тьме алые флаги, красной краской были закрашены королевские кокарды на кепи, и красные повязки отличали «своих» от «чужих». Все делалась в соответствии с «Советами постороннего» от милейшего Ильича: Центральный Телеграф, телефонная станция, вокзалы, арсеналы, мосты и банки стали первой целью восставших. А вот на королевский дворец (он же Будайская крепость) сил во время первой ночной атаки уже не хватило. Очередь главной цитадели венгерской власти наступит после перегруппировки и пополнения сил уже первого января, при свете дня.

Новогоднее утро; присыпанный тонким слоем снега, Будапешт встретил трепещущими повсюду алыми стягами. К полудню вооруженные колонны с пением «Марсельезы» выдвинулись к королевскому дворцу, но не нашли там никого и ничего. Еще в середине декабря, когда стало понятно, что после убийства милейшего Франца Фердинанда российская империя не намерена признавать императора Карла и, напротив, намеревается повести войну на уничтожение Венгерского королевства, на господствующей над городом горе Геллерт в так называемой цитадели Франца-Иосифа силами королевской гвардии начали оборудовать узел обороны. Этот укрепленный пункт, возведенный после восстания 1848 года с целью в случае повторного мятежа подвергнуть венгерскую столицу уничтожающему артиллерийскому обстрелу, уже десять лет был разоружен и заброшен. И теперь на вершину горы снова натащили пушек, виноградники на склонах вырубили, а отрытые по периметру окопы заняли истово преданные Андраши части, которые на фронт никто пока не отправлял.

Именно там, в последней крепости старого мира, и нашло себе убежище правительство Дьюлы Андраши-младшего, ибо в такой ситуации бегство из Будапешта означало для этих людей гибель всего и вся. С другой стороны, правительство Тьера в аналогичной ситуации окопавшееся в Версале, в окрестностях мятежного Парижа одержало победу над французскими революционными массами, и Андраши с подельниками всерьез рассчитывали на повторение той истории. К тому же пушки, которые королевские гвардейцы втащили на гору, могли из края в край простреливать всю венгерскую столицу, а потому обломки былого величия были уверены в своей победе.

5 января 1908 года, полдень. Венгрия, Будапешт, гора Геллерт, Цитадель императора Франца-Иосифа.

Уже пять дней Будапешт находился во власти мятежного простонародья, а территория, контролируемая законным правительством, сузилась до маленького пятачки вокруг горы Геллерт. От этого известия фронт, и без того дышащий на ладан, развалился, отдельные части гонведа сами повернули к Будапешту, чтобы прийти на выручку своему правительству, другие же стали расходиться по домам. Зачем воевать, если все уже рухнуло, и в самом Будапеште народ поднялся против войны, которую магнаты развязали из-за того, что не желали терять доходы от владения Воеводиной и Хорватией, фактически превращенными ими в колонию. Какое дело до Хорватского вопроса рабочему, фермеру или мелкому лавочнику? Будет правительство в Будапеште контролировать Хорватию или нет – от этого подавляющему большинству венгров ни холодно, ни жарко. Некоторое время, даже при отсутствии общности интересов, государственная машина венгерского королевства крутилась по инерции из-за привычки низших подчиняться высшим. А потом – крак! – и под тяжелыми ударами русской армии все посыпалось мелким песком.

Впрочем, с победой революции не все было так однозначно. Еще когда королевская гвардия готовилась защищать свою столицу от русского вторжения, она втащила в цитадель два десятка тяжелых пушек с боекомплектом, в том числе и четыре новейших для Австро-Венгрии того времени 240-мм осадных гаубицы Шкода, на тот момент единственные в австрийской армии тяжелые орудия с противооткатными устройствами. В артиллерийском вопросе государство сверхконсервативного императора Франца-Иосифа фатально отставало от всех прочих империй, включая Российскую. К 1907 году на вооружение австро-венгерской армии только-только успели принять легкую полевую пушку с противооткатными устройствами, в то время как в германскую армию подобная пушка поступила в 1896 году, затем на вооружение в 1897 году свою пушку приняли французы. В русской армии полевую пушку принимали на вооружение даже два раза: сначала, в 1900 году, не очень удачную модификацию, а затем, в 1902 году, уже знаменитую «трехдюймовку», она же «коса смерти»… Причем модель 1900 года частью распихали по разным полусоюзникам вроде Болгарии, частью передали в мобрезерв на хранение (вдруг война).

Но с вершины горы Геллерт даже устаревшие австро-венгерские пушки накрывают с гарантией тогдашний Будапешт, вплоть до самой дальней северо-восточной окраины. И вот премьер-министр почти павшего правительства Дьюла Андраши-младший, разъяренный случившимся афронтом, приказал открыть по собственной столице огонь на уничтожение: «да не доставайся же ты никому!» Шандор Векерле протестовал против такого варварского решения, но разве закусившего удила бешеного бабуина остановишь? Если «отец венгерской демократии» Лайош Кошут в упор «не замечал» разных словаков и хорват, то его последователи взяли за правило игнорировать собственный народ. Тяжелыми бомбами по поднявшим красный флаг жилым кварталам собственной столицы – это ведь так демократично. Взрывы, пожары, разрушенные дома, убитые мирные обыватели – что еще надо засранцу, чтобы вписать свое имя в историю? Крепость, которая пятьдесят лет была символом тирании императора Франца-Иосифа над свободолюбивым венгерским народом, подтвердила свое ужасное реноме. Правда, полного разрушения венгерской столицы не получилось. Той артиллерии, которую смогли втащить на гору королевские гвардейцы, для этой цели оказалось недостаточно.

Да и восставшие, несмотря на обстрел из тяжелых пушек, капитулировать отнюдь не собирались. Еще чего! Расшвыривая во все стороны прелые лохмотья разбегающегося гонведа, к Будапешту стремительно приближались армия генерала Плеве и морской корпус князя-консорта, и телеграф передавал вождям Коммуны сообщение: «Держитесь, помощь близка». Четвертого января утром передовая бригада полковника Дроздовского без боя вошла в оставленный венгерскими силами город Кечкемет, расположенный как раз на полпути между Сегедом и Будапештом. Никаких верных венгерскому правительству войск, способных воспрепятствовать соединению наступающей армии и повстанцев, поблизости не имелось. А впереди русских солдат птицей летел манифест императрицы Ольги, в котором говорилось, что она воюет не против венгерского народа, и даже не против венгерского государства, а против взбесившегося правительства господина Андраши, поднявшего бунт против своего законного повелителя и бросившего свой несчастный народ в пламя уничтожающей войны. Народная Коммуна в Будапеште называлась в этом манифесте благим делом, предназначенным уменьшить число человеческих жертв, а участникам народного восстания против правительства Андраши-младшего русская императрица обещала не только прощение, но и любовь.

Впрочем, забаррикадировавшиеся в Цитадели осколки прежней Венгрии об этом манифесте не ведали, ибо ведущий туда телеграфный кабель варварски обрубили и с окружающим миром господин Андраши общался только при помощи мортирных бомб и прилетающих в обратную сторону шрапнелей полевых пушек. Поэтому и господин премьер, и его министры пребывали в полной уверенности, что стоит русской армии дойти до Будапешта, как она первым делом примется подавлять народное восстание – ведь твердой монархической власти противны любые мятежники, и те, что пошли против классового общества, даже опаснее тех, что взбунтовались только против короля. Впрочем, по расчетам генерала Екельфалушши, русские войска подойдут к Будапешту не ранее десятого числа, и только потом смогут приступить к процессу подавления народного бунта. И в то время, когда в городе будут идти жесточайшие уличные бои, венгерское правительство, о котором все наверняка позабудут, собиралось исчезнуть, не прощаясь.

Но все пошло совсем не так, как планировали господа венгерские министры. Русский князь-консорт (вот ведь неугомонный человек) во время наступления на Будапешт не отсиживался глубоко в тылу, а лично присутствовал при штабе бригады полковника Дроздовского. Вслед за этим авангардом двигался весь корпус, а за ним, как нитка за иголкой или плуг за лошадью, на Будапешт наступала вся экспедиционная армия генерала Плеве, подавляя только отдельные узлы сопротивления. Развязка драмы надвигалась стремительно, поэтому в первых рядах было необходимо присутствие человека, облеченного правом отдавать безусловные приказы от имени самой императрицы.

Первые эшелоны в рывок на Будапешт выехали из Кечкемета еще в предрассветных сумерках, около восьми часов утра пятого января (даже на черепашьей скорости в тридцать верст в час, расстояние от пункта А (Кечкемет) до пункта Б (Будапешт) преодолевается менее, чем за три часа). И вот, наблюдатели на восточном бастионе Цитадели увидели, как через присыпанную тонким снежком равнину за парком Неплигет в сторону города мчит железнодорожный состав, оставляя за собой тонкую полоску паровозного дыма. Если взять бинокль и глянуть на происходящее вооруженным взглядом, то в поле зрения попадает трепещущий над локомотивом русский военно-морской флаг – синий косой крест на белом поле. И следом за первым составом где-то вдали видны дымки следующих поездов.

Остановившись на пригородной станции Хедьялья, находящейся за пределами досягаемости даже самых дальнобойных орудий Цитадели, головной поезд выбросил из себя густую россыпь пехоты в черных морских мундирах, тут же принявшуюся занимать оборону вокруг места высадки. Минут через пятнадцать к станции подошел второй поезд – на его платформах отчетливо виднелись шесть укутанных брезентом артиллерийских орудий. Почти одновременно на дороге Иллей (такая магистральная улица, почти проспект), ведущей из Будапешта в восточном направлении, показалась одиночная пролетка под красным флагом. Свернув с магистрали на улицу Боттьян Вак, ведущую прямо к станции, пролетка беспрепятственно миновала оцепление солдат в черном (у тех на этот счет имелись конкретные приказы). Очевидно, что ее седока с нетерпением ждали.

Граф Андраши, лично прибывший наблюдать эту непонятную картину, даже не догадывался, что имеет честь наблюдать очаровательную улыбку оскалившего зубы толстого полярного лиса, пришедшего как раз по его душу.

Пушки на платформах были не просто пушками, а пятидюймовыми гаубицами нового строя, со всеми возможными новшествами, присущими изделиям, порожденным информацией из будущего – типа дульного тормоза, раздвижных станин и прочих прибамбасов. При том же осколочно-фугасном снаряде с головным взрывателем, что и у морского универсального орудия, гаубица использует не унитары, а раздельное гильзовое заряжание с переменными зарядами, при максимальной дальнобойности в десять с половиной километров. С позиций возле станции Хедьялья, недоступной для орудий Цитадели, эти гаубицы «сделают» последнее прибежище венгерских элитариев как на полигоне. Свою цель наводчики наблюдают визуально, и в то же время противник не в силах огрызнуться по ним ответным огнем.

Эти новейшие орудия не успели на войну в Проливах, которая первоначально планировалась на лето следующего года. Не попали они и на освобождение Воеводины. Одну экспериментальную батарею прямо с завода кружным путем по Дунаю доставили в армию генерала Плеве, а вторая батарея «зажигает» у генерала Келлера (Федора Эдуардовича) на Карпатских перевалах. Так что сейчас орудия снимут с платформ и развернут на позициях на ближайшем к станции пустыре. А потом русским артиллеристам придет время ставить точку в этой дурацкой войне, начавшейся с невинной политической комбинации императора Франца Фердинанда и заканчивающейся полным распадом Австро-Венгерской империи.

Но самым интересным был человек, приехавший на пролетке на станцию Хедьялья. Им оказался ни кто иной, как товарищ Хосе – второй человек в руководстве Коммуны, людям из будущего более известный под псевдонимом Коба. И встречался он там со светлейшим князь-консортом Александром Владимировичем Новиковым собственной персоной. Уж так сошлись звезды. Все было предрешено, но до момента истины еще оставалось какое-то время.

5 января 1908 года, час до полудня. Венгрия, Будапешт, ж.д. станция Хедьялья.

Командир лейб-гвардейского корпуса морской пехоты, князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков.

В свете позднего зимнего утра затянутый дымами Будапешт выглядел величественно, и в то же время жалко. С вершины горы Геллерт, ставшей цитаделью старого мира, грохотали тяжелые пушки, и там, где падали их снаряды, в городе занимались пожары. Господин Андраши и его подельники начали с того, что приказали убивать славян, хорват, сербов и русин, а закончили убийством своих соплеменников венгров, ибо отдать приказ стрелять из тяжелых орудий по жилым кварталам собственной столицы может только полный отморозок.

– Василий Петрович, – сказал я командиру разгружающейся экспериментальной гаубичной артбатареи капитану Синевичу, – у меня в штате корпуса только скорострельные трехдюймовки и тяжелые минометы, так что вся надежда только на вас. Будьте добры, заткните глотку этим негодяям, чтобы не было их нигде и никак. Четырехметровые стены вы своими пятидюймовыми снарядами, конечно, не снесете, но этого и не требуется. Тяжелые орудия стоят совершенно открыто прямо во дворе крепости, потому что затащить в казематы эти громоздкие бандуры у венгров не было никакой возможности.

– Будет исполнено, господин генерал-лейтенант, – козырнул в ответ Синевич и, круто развернувшись через левое плечо, отправился руководить развертыванием батареи на позициях.

Хорошо, хоть при этом меня не обозвали «императорским высочеством» и «светлостью», а то были уже прецеденты. Но капитан Синевич – яркий представитель молодой железной поросли, и видит во мне, скорее, успешного военного вождя, командующего самым крутым и победоносным соединением русской армии, а не паркетного шаркуна, тишком пробравшегося в постель императрицы. Павел Павлович говорил мне, что последний раз нечто подобное Россия переживала во времена любви императрицы Екатерины и князя Потемкина-Таврического. Только замуж за своего милого друга та Великая Императрица так и не вышла. А зря. Сделала бы его после отстранения Гиреев вассальным Владетелем Крымским, а потом с чистой совестью – под венец. Да только вот зажравшейся нашей элите подобное было бы как серпом по фаберже, а потому Потемкина сперва отодвинули в сторону от императорского тела, а потом и вовсе отравили. Ольга у меня в этом смысле молодец, не в пример шлюховатой Екатерине – верная жена-однолюбка и ласковая мать, души не чающая в юном цесаревиче Александре Александровиче. Но полномочия у меня не меньше, а может, даже и больше, чем у князя Потемкина. Ведь тот был как бы с боку припеку, любовник императрицы, а я – законный князь-консорт с бумагой, которая гласит, что тут, в Венгрии, мои повеления равны императорским, потому что на месте событий виднее. Поставить в этом деле не только военную, но и политическую точку – как раз моя работа.

И ставить ее мы будем вместе с Кобой, которого местные знают как испанского борца за свободу народов товарища Хосе де Ацеро. В прежние времена мы с ним не часто пересекались, он больше работал с Павлом Павловичем, который натаскивал его как своего преемника. А вскоре после кампании в Проливах Коба и вовсе пропал с горизонта, но только для того, чтобы вплыть в самом нужном месте в самое нужное время. Рулит Будапештской Коммуной местный кадр Дьюла Альпари, весьма прогрессивный молодой товарищ правильной политической ориентации, а вот товарищами-помощниками у него товарищ Хосе и товарищ Мария (она же прогрессивная аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман).

Когда мне открыли тайну этого псевдонима (ибо на моем уровне играют только открытыми картами), я на некоторое время впал в состояние полного очешуения. Силен товарищ Мартынов, силен: это ж надо – суметь «перековать» несостоявшуюся цареубийцу Дору Бриллиант в «товарища Марию», яростного бойца невидимого фронта, сражающегося на нашей стороне. Хотя стоп! Если девушка с самого начала стремилась бороться за справедливость, а не просто с бомбой в руке бунтовала против мрачной действительности (это далеко не одно и то же), то перемена стороны в борьбе непременно пойдет ей на пользу. Тут, среди нас, не делят людей по национальным сортам, не обманывают и не предают на смерть – и не потому, что «нет отбросов, а есть кадры». Азефа, Савинкова и прочих им подобных товарищ Мартынов спихнул в выгребную яму истории и прикрыл крышку, чтобы не воняло. Не было никогда таких – и точка.

Впрочем, на первую встречу Коба прибыл один, без доньи Марии. У часовых имелись соответствующие инструкции, так что пролетку под красным флагом беспрепятственно пропустили к самой станции. Товарищ Коба, то есть Хосе, был неподражаем. Пышные «испанские» усы с чуть подкрученными кончиками и бородка клинышком, как у Дзержинского, совершенно меняли привычный облик будущего «лучшего друга советских физкультурников». Дополняли облик вождя венгерской революции «ковбойская» шляпа из черной кожи и такая я же кожаная куртка-косуха, перетянутая офицерской портупеей, на которой висел автоматический пистолет маузера в деревянной кобуре – не столько оружие, сколько знак власти, как и красная повязки на рукаве.

– Здравствуйте, товарищ Новиков, – пожимая мне руку, сказал Коба по-немецки. – Местные товарищи очень рады, что окончательно разбираться с венгерским вопросом будете именно вы, человек из будущего, с сочувствием относящийся к борьбе трудового народа за свои права.

– Здравствуйте, товарищ Хосе, – ответил я на том же языке. – Местные товарищи правы, я тут оказался не случайно. Особая работа для особого человека. Надеюсь, все прошло без эксцессов?

– Да нет уж, – усмехнулся Коба, – товарищ Одинцов просветил меня, как правильно ниспровергать прогнившие режимы, и чего при этом делать не стоит ни в коем случае, потому что тогда тебя возненавидит весть мир. Все было сделано в белых перчатках, и даже если кого-то пришлось изолировать от общества, то эти люди живы-здоровы, и даже не побиты кулаками. Все эксцессы случились только с противоположной стороны…

И он мотнул головой в сторону горы Геллерт, вершина которой время от времени разражалась вспышками выстрелов тяжелых орудий.

– В таком случае, – сказал я, – никакого кровавого подавления восстания не будет, как и возврата к прежней жизни. Детали мы еще обговорим, но для ваших товарищей они будут вполне благоприятны. Что касается противоположной стороны, то у меня для нее есть хорошая таблетка от дерзости. Думаю, что после курса лечения питательными клизмами господин Андраши и господин Екельфалушши станут куда сговорчивей…

И в этот момент с пустыря, где на позициях развертывалась артиллерийская батарея, прогремел оглушительный выстрел. Я машинально вскинул к глазам десятикратный артиллерийский бинокль (весьма нужная штука для любого командира, если под рукой нет командно-наблюдательного пункта со стереотрубой). После положенных секунд полета снаряда по баллистической траектории на склоне горы Геллерта ниже Цитадели и немного правее встал султан фугасного разрыва. Еще не накрытие, но уже достаточно близко к тому. Второй выстрел другим орудием и вовсе ушел в молоко: видимо, снаряд прошел выше гребня горы и разорвался на ненаблюдаемом отсюда обратном скате. Но капитан Синевич не успокаивался, и третьим выстрелом залепил снаряд прямо в стену восточного бастиона. Из облака черного тротилового дыма и белой, как снег, известковой пыли во все стороны полетели брызги щебня. Стена толщиной в четыре метра оказалась сложена не из несокрушимого гранита или литого фортификационного железобетона, а из известняка, добытого в местном карьере. В середине девятнадцатого века, в эпоху дульнозарядных орудий, стреляющих чугунными ядрами, толщина стены считалась важнее ее прочности, в крайнем случае, бастионы из кирпича и известняка облицовывали относительно тонкой каменной рубашкой. И точно: когда рассеялись дым и пыль, в бинокль стало видно, что в стене после взрыва осталась хорошая диагональная выщерблина полуметровой глубины и двухметровой длины.

Но, несмотря на такой хороший эффект, чтобы снести эту дурацкую Цитадель до основания, потребовалось бы несколько артполков РГК, укомплектованных «Гиацинтами», а еще лучше «Пионами» или даже «Тюльпанами»[148]. Или один «Тюльпан» с тремя-четырьмя фугасными минами (для пристрелки) и одной ядерной мощностью две килотонны. И все – неудачливое венгерское правительство можно было бы выносить за скобки при минимальном расходе боекомплекта. Но, к сожалению, а скорее всего, к счастью, такого тяжелого молотка у меня под рукой нет и не предвидится, а значит, будем обходиться тем, что имеется. И эти гаубицы сами по себе как армейский инструмент чудо как хороши.

Впрочем, капитан Синевич и без моих указаний понимал бесперспективность разрушения Цитадели до основания силами огня своей батареи. Так что после очередной поправки черный султан следующего взрыва выметнулся откуда-то из крепостного двора, и еще два пристрелочных снаряда легли примерно туда же. А вот так жить уже можно; после некоторой паузы, должно быть, последовала команда «десять снарядов, беглый огонь» – и пушки замолотили в темпе «бери больше, кидай дальше». Коба, совершенно оглушенный этой канонадой, открыл рот. И правильно – барабанные перепонки целее будут.

И вот, когда артиллерийская вакханалия была в самом разгаре, во дворе Цитадели, где один за другим вздымались перекрывающие друг друга султаны разрывов, сверкнула ярчайшая ярко-розовая вспышка, и вершину горы затянуло белесым облаком, через которое прорывались черно-смоляные клубы дыма, вызванные разгорающимся пожаром. Тем временем батарея капитана Синевича, не исчерпав отпущенного лимита снарядов, продолжала молотить в прежнем темпе. Вот грохнул последний выстрел, настала благословенная тишина, а над Цитаделью, изрядно разрушенной взрывом артиллерийского боекомплекта, через некоторое время прекратили взметываться султаны. Ветер медленно сносил в сторону от вершины горы Геллерт завесу гари и пыли – и вот на траурно-черном фоне пожарища, сначала робко, а потом все увереннее, затрепетал белый флаг капитуляции. Честное слово, ничего не сделал, только вошел…

Коба потряс головой, как купальщик, вышедший из воды, еще раз посмотрел на руины Цитадели, над которыми полоскался белый флаг, и потрясенно сказал:

– Умеете вы, товарищ Новиков, объяснять людям серьезность своих намерений. Эти гады пять дней пили у нас кровь, а вы едва появились, и сразу показали результат!

– Все очень просто, товарищ Хосе, – сказал я, – нашим артиллеристам удалось объяснить противнику, что с недоступной для венгерских пушек дистанции они будут делать с ним все, что захотят, лишь бы по железной дороге вовремя подвозили боеприпасы. Героев там, на горе, нет, герои не стали бы стрелять из тяжелых пушек по мирному городу, по женщинам и детям. Запомните этот момент. Если вы когда-нибудь еще столкнетесь с подобными нелюдями, то знайте, что их ни в коем случае нельзя отпускать живыми. Ведь они даже не могут отговориться тем, что просто исполняли чьи-то распоряжения. Нет, они сами принимали преступные решения, разрабатывали политику и отдавали приказы. Так что теперь их ждет капитуляция, а потом военно-полевой суд и вывешивание на просушку. Иначе нельзя.

– Говоря о преступных решениях, вы имеете в виду их бунт против императора Франца Фердинанда? – поспешил спросить Коба. – А то что-то я вас, товарищ Новиков, не пойму…

– Бунт против императора, – сказал я, – это сущая мелочь на фоне их приказов уничтожать мирное население сербо-хорватской и русинской национальности, что потом вылилось в приказ подвергнуть артиллерийскому обстрелу жилые кварталы собственной столицы. Если бы дело было только в бунте против австро-венгерского императора, нам не пришлось бы подвергать их Цитадель гаубичному обстрелу, и вообще не понадобилось бы штурмовать Будапешт. И ваше восстание тоже было бы избыточным, ибо первоначально моя супруга собиралась только забрать у Венгрии сербские и хорватские земли, да еще обязать местных правителей некоторыми народолюбивыми кондициями, вроде тех, что уже действуют в Российской империи. Ну, вам, товарищ Хосе, эти условия известны…

– Да, – кивнул Коба, – эти условия известны, и они вполне устраивают венгерских товарищей – разумеется, за исключением необходимости сохранить в Венгрии абсолютную монархию. Но, как я понимаю, с этим условием спорить бесполезно.

– Бесполезно, – подтвердил я. – Впрочем, следующий монарх совершенно нового типа в Венгрии планируется далеко не сразу, ибо ему еще требуется вырасти и набраться разума в специальных учебных заведениях, а пока Венгрией будет править Регентство. Хотите стать Регентом, товарищ Хосе?

– Нет, товарищ Новиков, – отрицательно покачал головой Коба, – не хочу, потому что не чувствую родство с этой землей и этим народом.

– И правильно, – сказал я, – повышающую квалификацию работу мы вам найдем где-нибудь в другом месте, а сейчас, раз уж принуждение старого правительства к капитуляции уже исполнено, давайте сядем в поезд и поедем на Восточный вокзал, знакомиться с народом. Время пришло.

5 января 1908 года, час после полудня. Венгрия, Будапешт, Восточный вокзал.

Аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, для своих «товарищ Мария»

Будапештская коммуна – это мои лучшие дни и часы. Тут я чувствую себя среди своих, народной героиней, с красным знаменем наперевес поднявшейся на баррикады. Конечно, иногда меня преследуют мысли, что вся это красота ненадолго: придет русская армия и снова поставит взбунтовавшееся простонародье в стойло… Но я гоню такие подозрения прочь. Люди, которых я узнала на протяжении своей второй жизни, никогда не опустятся до подлости и низости. Они и страдающий народ Доры Бриллиант отпустили на свободу без всяких условий – что им какая-то венгерская революция.

Первоначально моим местом работы должен был быть Белград, но когда пакетбот «Заря Востока» доставил странствующую аргентинскую графиню, ее свиту и багаж в Неаполь, поступила новая вводная – Будапешт. Что ж, одна европейская столица ничуть не хуже другой, поэтому я сразу изменила свои намерения. Деньги у меня были, так что я провела в гостинице только несколько дней, пока расторопные слуги подыскивали для меня подходящий особняк за приемлемую сумму. И как только соответствующее жилье нашлось, я переехала под его кров. Я, богатая, прогрессивная, немного взбалмошная аргентинская графиня, вступаю в контакты не только с представителями местной аристократии, но и просто с интересными людьми. В мой дом были вхожи не только графы и бароны, промышленники и фабриканты, но и врачи, прогрессивные журналисты, писатели, врачи и адвокаты.

К богатеньким (аристократам и буржуа) при этом я относилась как повар к кроликам и цыплятам, миленьким живым существам, предназначение которых – быть зажаренными в кипящем оливковом масле. А чего их жалеть – они-то ради своих прибылей тоже никого не жалеют. Зато местный простой народ сделался непосредственным предметом заботы донны де Гусман. Никто не выделял так много денег на благотворительность, как одна взбалмошная заокеанская графиня. На самом деле средства, конечно, были не мои, а русской Загранразведки, но это было неважно, потому что там не жалели денег на создание нужных политических настроений в соседних странах, а Венгрии, как выяснилось позже, и вовсе отводилась особая роль.

Однажды, в конце сентября, в мой дом вошел человек, которого местный венгерский бомонд теперь знает как испанского кабальеро весьма прогрессивных взглядов – Хосе де Оцеро. Он предъявил настолько весомые верительные грамоты, что я сразу взяла его к себе управляющим. Сложно жить одинокой молодой графине без сильного мужского плеча… Но когда я узнала его поближе, Хосе стал мне не только помощником в финансовых и хозяйственных делах, но и личным другом. А потом мы стали любовниками… Впрочем, еще увидев впервые этого человека, я уже тогда поняла, что между нами непременно что-то будет. Наверняка и у него тогда промелькнула эта мысль: об этом свидетельствовал желтый блеск, зажегшийся в глубине его глаз, который он тут же поспешил потушить. Но как бы он ни старался скрыть свой мужской интерес, женское чутье сложно обмануть… Он вообще напоминал мне хищника, молодого тигра – что-то было в нем дикое, необузданное, до поры до времени дремлющее под оболочкой благовоспитанного сеньора. Меня сильно влекло к нему, и, конечно, он не мог этого не заметить.

Словом, Хосе, с его горячим темпераментом, совершенно затмил несбыточные мечты о господине Мартынове. Да и как личность, Хосе еще более велик и многозначен, чем господин охранитель из будущего, и именно с Хосе я впервые стала по-настоящему счастлива как женщина.

В прошлой жизни мы – эсерка Дора Бриллиант и эсдек Коба – наверное, вовсе не смогли бы встретиться, а если бы и встретились, то между нами сразу же вспыхнули бы бессмысленные и бесплодные споры о том, чей метод борьбы за народное счастье вернее. Впрочем, у Савинкова я бы, пожалуй, долго на свете не зажилась. Большая часть тех, кто доверился его руководству, заканчивали жизнь либо на виселице, либо с бомбой на теракте, абсолютно бессмысленном с точки зрения развития революции. И потому, когда я узнала о смерти этого человека, сердце мое осталось холодным. Гори он в аду, мерзкий мизерабль, губитель душ невинных девиц, которые летели на его отравленную славу, будто мотыльки на пламя свечи! Теперь, когда Савинков умер, душа моя окончательно успокоилась. С прошлым покончено навсегда. Я – новая, и я живу!

С товарищем Хосе у нас все по-другому. Мы с ним состоим в одной организации, исповедуем одни и те же идеалы, делаем одно дело, а по ночам делим одну постель. Ох уж эти жаркие ночи на смятых простынях, когда двое, становясь одним целым, в утомлении засыпают, переплетаясь руками и ногами… Именно эти бурные предреволюционные ночи оставили во мне будущую сестренку или братишку малыша Алекса, отчего я тоже оказалась весьма счастлива.

Тем временем над Венгрией сгущались тучи, гремел гром, а в отдалении уже лязгала металлом война. Гроза была все ближе. То, что началось как бунт венгерских элит против переустройства государства Габсбургов на федеративный лад, превращалось в ожесточенную межнациональную войну, в которую на стороне Хорватии ввязались Сербия и Россия. Оказалось, что в далекие времена, лет двести назад, Венгрии достался кусок сербских земель, и теперь это маленькое, но очень дерзкое королевство потребовало их обратно. А чего бы не потребовать, если за их спиной стоял старший русский брат и непринужденно поигрывал шипастой дубиной-моргенштерном. Убиение в Черноморских проливах Больного Человека Европы глазами газетных корреспондентов наблюдал весь мир, и одного это должно было хватить для того, чтобы венгерская элита покорно склонила голову и добром выполнила все условия своего императора и русской царицы.

Но добром не получилось. Прогремели выстрелы, пролилась кровь, а венгерское правительство распорядилось уничтожать в приграничной зоне все селения с нелояльным невенгерским населением. Я могу сказать, что премьер-министр Андраши в таком случае действовал как слабый человек, поступающий назло своему противнику, даже если и во вред себе. Хосе потом лично мне наедине на пальцах ног объяснил, что такое монархическая версия Соединенных Штатов Европы, в которую хотел перестроить свое государство несчастный Франц Фердинанд, и почему эта идея является утопией чистейшей воды.

Так и получилось. Никакого альянса корон, объединенных одной головой, не вышло, а получилась картина лебедя, рака и щуки. Сначала, когда воевали где-то далеко, в Воеводине и Славонии, в самом Будапеште обстановка была спокойная. Но потом, по мере того, как русские и сербы отодвигали фронт от Белграда, положение становилось все хуже. Цены на все съестное поднимались, и многие из беднейших слоев населения стали голодать. Особенно больно было смотреть на отощавших детей. И это при том, что запасы продовольствия в Будапеште имелись, только принадлежали они богатым людям, извлекающим из голода дополнительные прибыли. Графиня де Гусман, конечно, использовала свои средства для помощи голодающим, но по сравнению с масштабами бедствия ее возможности были до неприличия малы.

А потом русская армия еще раз прорвала фронт под Сегедом, и в самый канун Нового Года мы получили приказ на проведение вооруженного восстания. В самый раз, ибо, промедли мы еще немного – и стихийный бунт доведенных до отчаяния людей был бы неизбежен. И вот ведь что интересно: венгерские власти совершенно не замечали настроения своего народа. Для отражения ожидающегося в ближайшее время штурма своей столицы русской армией они стали формировать в будапештских районах батальоны резервной гвардии. Десять районов – десять батальонов, в то время как преданных правительству войск в городе было не более двух батальонов: один размещался в Будайской крепости, а второй в Цитадели. Никто из резервистов не хотел умирать за правительство графа Андраши, которое будет свергнуто в любом случае – неделей раньше или неделей позже – так что никого особо убеждать не понадобилось. Тем более что по Будапешту в списках уже ходил манифест русской царицы, в котором она объявляла, что воюет не против самой Венгрии, а против ее дурных правителей.

Восстание у нас получилось на «отлично» – все точно по инструкции, пересланной из Петербурга. Главным коммунаром мы сделали местного товарища, известного вожака левого крыла социал-демократической партии Дьюлу Альпари, а уже при нем состояли советники-интернационалисты: товарищ Мария и товарищ Хосе. Вот так графиня де Гусман еще раз сменила облик, превратившись в богиню революции товарища Марию, выступившую с красным знаменем впереди батальона резервной гвардии, направлявшегося брать под контроль здание Центрального телеграфа.

Сказать честно, такую полноту жизни я не ощущала никогда, даже в то время, когда в бытность Дорой Бриллиант готовила покушение на русского императора Николая. Тогда я была несчастной затурканной дурочкой, закованной в узы своих национальных предубеждений, которую ловкие интриганы втемную использовали в своих интересах… Зато сейчас я представляю политическую картину во всем ее многообразии, понимаю свое место и роль в сложившейся диспозиции. Да, я сознательно выступаю на стороне моих бывших врагов, ибо, изменив к лучшему Россию, они теперь в том же направлении меняют весь мир.

Дом, который я купила в Будапеште, был разрушен во время артиллерийской бомбардировки. Видимо, там, на горе Геллерт, кто-то прознал о той роли, которую я играла в революции, и решил если не убить строптивую иностранку, то хотя бы отомстить ей материально. Но я не обратила на это никакого внимания – главное, что спаслись все мои домашние и самый дорогой для меня человек – малыш Алекс. Зато на местных произвела большое впечатление та легкость, с которой сиятельная графиня де Гусман махнула рукой на дымящиеся руины. Местные графья так не могут, и будут сутки напролет завывать над каждым гнутым форинтом, и за гнутый же форинт готовы убивать без счета.

А сегодня утром под Будапешт прибыл супруг русской императрицы генерал Александр Новиков. Хосе, который сошелся с этими людьми из будущего гораздо ближе моего, рассказывал, что англичане называют этого человека Воином Пришельцев и ужасно его боятся. Надо сказать, что не прошло и часа с момента его прибытия, как эта репутация подтвердилась в полном объеме. Какие-то совершенно новые пушки (я в этом не разбираюсь), изготовленные по проектам иных времен, прибывшие вместе с мужем русской царицы после недолгой публичной порки, заставили заткнуться батареи Цитадели, тиранившие город, а ее гарнизон из королевских гвардейцев после этого выбросил белый флаг.

Прежде я никогда не встречалась с русским князем-консортом лично, а видела только его изображение на портретах. На меня этот человек произвел впечатление подавляющей все силы и непререкаемой правоты. Куда там до него главному охранителю господину Мартынову, который оказался только слабой копией с великолепного оригинала… Если бы не некоторые обстоятельства, то я бы захотела ребенка уже от этого самого лучшего из всех возможных человеческих самцов. Но, во-первых – я уже непраздна, во-вторых – на самом деле я люблю Хосе, в-третьих – попытка залезть в постель к супругу императрицы может быть смертельно опасной или вовсе бесполезной. Даже весьма злоязыкий российский Высший Свет и клубящееся вокруг него облако дам полусвета по поводу интрижек князя-консорта предпочитают не распространяться – то ли потому, что их нет, то ли оттого, что сплетники не желают иметь дела с милейшим Евгением Петровичем (Мартыновым). Этот язык отрежет, поджарит и заставит сожрать…

Поэтому, когда Хосе представил меня мужу русской императрицы, под серым взглядом суровых очей я только скромно потупила глаза и сделала книксен.

– Сделано хорошо, товарищ Мария, – по-немецки сказал князь-консорт, пожимая мне руку. – Моя супруга чрезвычайно довольна и намеревается наградить вас за заслуги перед Российской империей орденом Святого Станислава Первой Степени. Так что готовьтесь к поездке в Санкт-Петербург на аудиенцию к Ее Императорскому Величеству Ольге Александровне Романовой.

После этих слов русского князя-консорта собравшийся на привокзальной площади народ разразился радостными криками, потому что их любимицу заметили и высоко оценили, а я застыла в удивлении, будто пораженная столбняком. Хосе говорил мне, что и императрица, и ее супруг прекрасно осведомлены о том, кто на самом деле скрывается под вывеской графини де Гусман. И даже после этого от меня не пытаются отделаться тугой пачкой банкнот (ведь считается, что все еврейки до предела меркантильны), а вместо того делают вид, что я и в самом деле урожденная графиня, и награждают одним из высших орденов Российской империи. Невероятно…

Из ступора меня вывел Хосе – он крепко взял меня за локоть и по-испански[149] сказал:

– Тс-с-с, дорогая товарищ Мария… Не надо так волноваться. Супруг русской императрицы очень странный человек, но еще более странная сама царица, которая ломает все представления о том, какой должна быть правящая особа. Я знаю этих людей уже почти четыре года, но каждый раз они вновь удивляют меня. Для них и в самом деле нет ни эллина, ни иудея, ни мужика, ни графа, и каждого они оценивают только по его заслугам и достоинствам. Так что выпрями спину, улыбнись и сделай шаг вперед, и помни, что весь мир смотрит только на тебя.

Так я и сделала, спасибо Хосе за хороший совет. Еще раз присев в книксене, я сказала, что польщена столь высокой оценкой своих скромных заслуг. Не думала я ни о какой награде, а только о том, чтобы как можно лучше сделать свое благое дело. И это – святая истинная правда, клянусь Пресвятой Девой…

8 января 1908 года, 11:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов.

После того, как в Будапеште окончательно пало правительство Андраши-младшего, война в Венгрии прекратилась как-то сама собой. Гонвед просто начал расходиться по домам, зачастую прихватывая с собой оружие, а части регулярной имперской армии или окольными путями пробирались к Вене, или капитулировали перед победителями. Хорваты и сербы, державшие фронт по своим естественным границам, вдруг поняли, что противник перед ними просто исчез. Радости-то у них было – ибо без участия русских армий, взявших врага в железные клещи, эта война с Венгрией грозила затянуться надолго.

Сербы, конечно, с радостью отхватили бы себе куски территории с чисто венгерским населением, но их жестко одернули из Петербурга, а хорватский домобран развернулся на сто восемьдесят градусов вокруг левого плеча – разбираться с назойливыми пожирателями макарон, которым захотелось немножечко Триеста. Но молодому независимому хорватскому королевству (смерть Франца Фердинанда окончательно разорвала связь Аграма и Вены) крайне нужен был первоклассный порт на Адриатическом море, в то время как у Италии таких оборудованных портов как у дурака махорки. Ничего личного, только финансовый интерес пропускать чужие экспортно-импортные потоки через свою таможню и пополнять таким образом бюджет. Ровно из тех же меркантильных побуждений Греция стремилась отжать у Болгарии порт Салоники, но в данной версии реальности вовремя остановилась, напоровшись на решительное «Фу!» из Санкт-Петербурга.

А вот итальянцы от соблазна не удержались – скорее всего, потому, что отношения Хорватии, считавшейся частью Австро-Венгерской империи, и патронируемого Россией Балканского союза до сих пор никак не были формализованы. Вроде бы и союзник, но пока неизвестно, как будет дальше. Но то, что было невозможно при живом Франце Фердинанде, с момента его смерти превратилось в насущную необходимость. Специальная делегация от хорватского Сабора уже выехала в Белград вести переговоры по присоединению к Балканскому союзу, и в ближайшее время ожидались результаты этого визита. От Болгарии, а заодно и Российской империи, в переговорах должен был участвовать болгарский царь Михаил Четвертый, он же любимый брат русской императрицы Великий князь Михаил Александрович. В сложившихся обстоятельствах единственным способом для Виктора-Эммануила избежать больших неприятностей было вовремя извиниться и оттянуть войска за линию границы. Не было никогда никакой войны – и точка.

В Австрии осторожничающие германские генералы в первых числах января подошли на ближние подступы к Вене. В любом другом случае кайзер Вильгельм приказал бы крушить все подряд направо и налево, но в Австрии он хотел показаться своим будущим подданным добрым господином. Поэтому Вторая (или третья, если первой считать ту, что была при Фридрихе Великом) австро-прусская война шла в крайне щадящем, можно даже сказать, игривом режиме. Германцы нежно щипали австрийцев за ляжки и спрашивали: «Не пора ли сдаваться, камрады?». Некоторые сдавались, другие, избегая столкновений, отходили все ближе к столице. Идея, что все немцы должны жить в одном государстве, овладела массами по обе стороны фронта, а австрийские солдаты к тому же совершенно не хотели умирать за внезапно свалившегося им на головы «императора» Карла Первого и его регентов-кукловодов. Покойный Франц Фердинанд еще имел определенный авторитет во всех слоях общества, но о нынешних властях такого сказать было нельзя. Генерал-полковник Франц Конрад фон Хётциндорф сразу после переворота был отправлен в отставку, но среди офицеров Генерального штаба и армейских генералов у него имелось большое количество сторонников и единомышленников. В условиях, когда Венгрия уже пала, гонвед разошелся по домам, и Австрия осталась одна в неравной борьбе против кайзера Вильгельма, который играет с ней как кот с мышью, военный переворот в пользу прекращения войны с братским германским народом становился практически неизбежен.

Если бы австрийская пропаганда в течение двадцати-тридцати лет (примерно со времени предыдущей войны) талдычила только о том, какие плохие эти пруссаки, впитавшие в себя изрядную толику автохтонного славянского населения (хотя в самих австрийцах славянских кровей не меньше), а кайзер Вильгельм вообще исчадие ада – тогда межнемецкая война удалась бы на славу. Но дело в том, что старый император Франц-Иосиф сорок лет обрабатывал свой народ в прямо противоположном ключе (прямо как Моисей, только наоборот). Его пропаганда твердила, что Германия – это лепший друг и партнер, единственный союзник и залог существования Двуединой империи, и что нет у австрийцев народа ближе, чем немцы. И вот, когда Франца-Иосифа не стало, а его наследники уже не внушали людям такого доверия, германский кайзер Вильгельм пришел собирать урожай. Он и в нашем прошлом тоже забирал бы Австрию[150], да только поражение в Первой Мировой войне помешало сбыться этим намерениям.

В самой Венгрии обстановка тоже была, мягко выражаясь, мутной. Будапештская Коммуна контролировала саму столицу и пригородные земли вокруг нее. На северо-востоке вплоть до Дебрецена и на юго-востоке до Сегеда поддержание правопорядка временно лежало на оккупирующих эти земли частях русской армии, на прочей же территории Венгрии, включая Словакию, творились хаос, анархия и безвластие. Наивысшая концентрация смуты и беспорядка охватила Трансильванию, где до сих пор горели помещичьи имения, а большие и малые города выглядели, как древнеримские крепости, осажденные взбунтовавшимися варварами.

А в Российской империи в разгаре промышленно-экономический подъем, в Сибири в меридиональном (с севера на юг) направлении к месторождениям полезных ископаемых строятся железные дороги, вокруг узловых станций как грибы растут города. По зимнему времени, плотно, как в войну, в восточном направлении отправляются эшелоны с переселенцами, а навстречу им на запад идут составы с зерном нового урожая для прокорма растущих промышленных центров. В Петербурге и Москве строятся первые моторостроительные, автомобильные, и даже самолетные заводы; первый разведывательный аэроплан Гаккеля (не успевший на войну в Проливах, как и новомодные гаубицы) уже пробороздил небеса. И в то же время на закрытых от посторонних глаз полигонах уже месят снег гусеничные машины, которым предстоит стать первыми русскими танками. Все на пределе возможности: «скорее, выше, дальше, быстрее, мощнее». Не зря кайзер Вильгельм опасался внезапных сюрпризов, ох не зря…

И как раз в этот горячий момент русская императрица решила обсудить с канцлером Одинцовым вопрос, что делать дальше с этой Венгрией, оторвав того от не менее важных дел.

– Павел Павлович, – сказала она, усевшись в свое персональное кресло, – победа в Венгрии достигнута, но положение проще не становится. Никакого законного правительства, с которым можно было бы договориться, на территории Венгрии не имеется, и законного монарха тоже. А ведь мы первоначально совсем не намеревались настолько глубоко влезать в эти венгерские дела, и лишь хотели гарантировать интересы и безопасность нашей союзницы Сербии. Воеводина – и ни верстой дальше. А все обернулось совсем по-другому. Кашу заварили, теперь требуется расхлебывать, а ведь по плану окончательным улаживанием ситуации должен был заниматься Франц Фердинанд.

– Нет больше Франца-Фердинанда, – сказал канцлер Одинцов, – и государственности у Венгрии тоже нет. Коммуна в Будапеште – это не государственность, а только ее эрзац…

– Совершенно с вами согласна! – воскликнула императрица. – Из мятежа не может произрасти ничего хорошего, только кровь, горе и убийства. Но, к сожалению, восстание простонародья во вражеской столице оказалось единственным доступным Нам способом для уменьшения человеческих жертв среди мирных жителей Будапешта и потерь среди наших солдатиков. Мы с самого начала в этом сомневались, а вы с Игорем Михайловичем (полковник Баев) заранее знали это наверняка, и, более того, загодя приготовили для этого восстания все необходимое – и людей, и средства. Но теперь, когда дело сделано, а нужный нам порядок так и не наступил, что делать дальше?

– Временно, до проведения всеобщих выборов, – сказал канцлер Одинцов, – править Венгрией должен триумвират из вождя Коммуны левого социал-демократа Дьюлы Альпари, премьер-министра последнего довоенного правительства Шандора Векерле и Вашего представителя и одновременно командующего оккупационной армией генерала Плеве…

– Постойте-постойте, Павел Павлович! – всплеснула руками императрица. – Каких выборов? Разве вы собираетесь учреждать в Венгрии Республику?

– Ни в коем случае, – ответил Одинцов, – до выяснения всех обстоятельств я намереваюсь учредить Регентство. Но оно тоже может опираться либо на законного, но временно недееспособного монарха, либо на законно избранный Парламент, учреждающий Регентский совет и инициирующий процедуру элекции основателя новой династии. С недееспособным, но законным монархом, насколько я понимаю, у нас пока в Венгрии туговато, да и Парламент, избранный по старым законам, отсекающим от этого процесса большую часть венгерского населения, тоже не может считать легитимным представителем мадьярского народа.

– Да, – прикусила губу Ольга, – так и есть. Германские войска заняли замок Артштеттен, являющийся семейным владением императора Франца Фердинанда и императрицы Софии, но не нашли там никого, кто мог бы просветить нас по поводу судьбы детей последнего законного австрийского императора. Да и по поводу венгерского парламента я с вами полностью согласна. Ведь именно он сформировал то самое правительство, которое, взбунтовавшись против своего короля, развалило Австро-Венгерскую империю, и в итоге погубил огромное множество людей, включая Франца Фердинанда. Кстати, по поводу Шандора Векерле – разве он не того… не взлетел на воздух вместе с господином Андраши и прочими министрами?

– Нет, – усмехнулся канцлер Одинцов, – с Шандором Векерле все благополучно. Когда Дьюла Андраши-младший приказал начать обстрел Будапешта из тяжелых орудий, наш герой из-за этого поругался с ним настолько жестоко, что угодил в тюремное подземелье под Цитаделью, где благополучно пересидел все последующие перипетии. Потом, когда после взрыва гарнизон капитулировал, пришли повстанцы, извлекли из подвала жертву тирании и без грубостей отправили в городской дом под домашний арест. Все ваши установки о непричинении вреда деятелям предыдущего режима выполняются восставшими с неукоснительной точностью, хотя первоначально пан Векерле шипел и плевался, как какой-то дикий кот.

– Ничего, – кивнула повеселевшая императрица, – после разговора с Сашкой господин Векерле станет как новенький. Умеет мой супруг вразумлять воинствующих упрямцев: если не ударом кулака в лицо, так тихим добрым словом.

– Такие сильные меры не понадобились, – хмыкнул канцлер, – данный персонаж согласился сотрудничать с народным правительством после разговора с графиней де Гусман, которую он очень ценит за объем благотворительных пожертвований и искреннее сопереживание венгерскому народу.

– Графиня де Гусман? – с сомнением в голосе произнесла императрица. – Насколько я помню, под этим сценическим псевдонимом скрывается иудейка, при рождении носившая имя Дора Бриллиант… Мы послали ей известие о награждении орденом Святого Станислава и о приглашении на личную аудиенцию, а теперь находимся по этому поводу в сомнении…

– Вы, Ольга, произнося эти слова, в первую очередь находитесь в плену предубеждения, как и ваш ПапА, – назидательно произнес Одинцов. – Христос сказал, что нет ни эллина, ни иудея, и тем исчерпал суть вопроса. В нашей общей истории имелись отборные уроды, в жилах которых не текло ни капли еврейской крови, и, наоборот, чистокровные иудеи показывали первосортные душевные свойства. А если углубиться в суть эволюции человека, иначе именуемую антропогенезом, то выяснится, что обусловленная наследственностью модель поведения одинакова по всей планете, все различия скрываются внутри этнокультурных систем, проистекающих из воспитания. Прав ныне еще здравствующий господин Киплинг: если взять младенца и бросить его волчице, то получится волчонок, а если овце – то ягненок. И если человек сам, при минимальной посторонней помощи, сумел порвать тенета деструктивной этнокультурной системы, в которой был воспитан, то честь ему за это и хвала. Раскаявшемуся грешнику не следует напоминать о том, что он грешил и, более того, родился во грехе… И вообще, для Всевышнего такой человек дороже трех праведников, ибо Господь ценит каждую спасенную душу, а такую, мятущуюся, в особенности.

– Да, Павел Павлович, – сказала Ольга, – вы правы, и графиню де Гусман мы должны любить не меньше, чем кого-то другого, оказавшего нам великую услугу. Мне даже стало интересно, что в своей душе может чувствовать особа, пережившая такой коренной перелом сознания? Но это потом, а сейчас я думаю, не пора ли отзывать Сашку вместе с его корпусом в Санкт-Петербург? Со всеми усмирительными и политическими делами, которые еще могут случиться в Венгрии, прекрасно справится и Павел Адамович (Плеве), один раз уже успешно управившийся для Нас с румынской проблемой.

– Я думаю, что Вы правы, – согласился канцлер Одинцов, – и Александр Владимирович в ближайшее время будет нужен нам здесь. Вот только должность у генерала Плеве должна быть такая, чтобы, пока в Венгрии все не утрясется, он там был главным персонажем, а не просто стоял рядом с местными деятелями. Если венгерские дела пустить на самотек, то тамошние революционеры и контрреволюционеры устроят такое, что нормальному человеку и в голову не придет. Были, знаете ли, прецеденты в нашем прошлом…

– Венгрия – страна побежденная, а следовательно, подчиненная, – ответила императрица. – Поэтому полномочия у Павла Адамовича по наведению порядка будут драконовские. Должность его будет называться… «начальник русской военной администрации Венгрии и председатель Регентского Совета». Измениться это положение может не раньше, чем мы утрясем вопрос с престолонаследием и формированием легитимного венгерского правительства, с которым можно будет подписать мирный договор.

– Насколько я понимаю, должность короля или королевы Венгрии закреплена за одним из детей покойного Франца Фердинанда, ибо это было обещано их отцу? – спросил Одинцов.

– Да, Павел Павлович, – ответила Ольга, – так и есть. Императорские обещания надо выполнять вне зависимости от того, жив человек, которому вы обещали, или умер. И только если все дети Франца Фердинанда гарантировано умерли – только тогда мы перейдем к кастингу среди сторонних претендентов. Но это уже совершенно особая статья, потому что я совершенно не представляю, где взять лояльного России принца-католика.

– Лояльных России католиков, способных претендовать на какую-либо корону, вполне возможно приискать в Польше, – ответил Одинцов, – чай, не бином ньютона. Многие поляки из знатнейших семей служат вам верой и правдой. Но не это должно быть сейчас предметом нашей заботы. Скажите, что мы будем делать, если дети Франца Фердинанда и мадам Софии пропадут безвестно, не обнаружившись ни среди живых, ни среди мертвых. Принц Монтенуово – это тот еще пакостник, готовый мстить своему старому врагу даже за гранью жизни и смерти. То, что императорскую чету похоронили без подобающих ритуалов – это полбеды; беда, с точки зрения престолонаследия, может случиться, если сейчас детей Франца Фердинанда ошибочно посчитают мертвыми, а лет через десять или пятнадцать они объявятся – живы-здоровы, воспитаны в крестьянской семье. Или это будут не настоящие Гогенберги, а подходящие по возрасту самозванцы, предназначенные для того, чтобы устроить смуту внутри сферы нашего влияния.

– Да, Павел Павлович, это вполне может быть, – согласилась Ольга. – Хорваты у себя как хотят, дядюшка Вилли с Богемией тоже пусть поступает по своему усмотрению, а с Венгрией дела нужно вести тщательней. И если у нас не будет стопроцентной уверенности в судьбе потомков Франца Фердинанда, в ожидании прояснения вопроса потребуется учредить Длинное Регентство, при котором королевский трон будет вакантен, а обязанности монарха станет исполнять назначенный нами человек.

15 января 1908 года, 12:10. Париж, Набережная д’Орсэ.

По набережной рядом с серо-стальными водами Сены, в которых отражаются низкие лохматые облака, вдоль ограды здания Министерства Иностранных Дел и Бурбонского дворца, где размещается Национальное Собрание, движется бесконечный поток людей – такой же серый, как и зимнее небо над их головами. А в воздухе над этой толпой реют алые транспаранты, и начертаны на них не слова «СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО», а «ХЛЕБА, ХЛЕБА И ЕЩЕ РАЗ ХЛЕБА!» и «ТРЕБУЕМ ТВЕРДОГО МАКСИМУМА ЦЕН!». Когда народ проходит мимо Национального Собрания, тысячи глоток изрыгают проклятия в адрес господ депутатов, в то время как те сидят смирно, как мыши под веником. Для полного колорита, помимо транспарантов и алых знамен, над толпой не хватает колышущейся щетины ружейных стволов, пик, или хотя бы крестьянских вил. Возле Бурбонского дворца толпы круто сворачивают налево и по мосту Согласия движутся в сторону Елисейских полей. Там в одноименном дворце, временно оставшемся без хозяина, заседает правительство, там находятся люди, что могут решить их вопросы.

Нынешние протесты намного жестче и непримиримее, чем то, что творилось в Париже в конце сентября, когда взбрыкнувшее «общество» высказалось против выдачи на международное судилище месье Клемансо. И правильно: тогда по улицам маршировал так называемый «средний класс», зажравшийся и самодовольный, а сегодня идут работяги с парижских заводов, железнодорожники и работники городских служб. Хлеб во Франции еще есть, и его немало, ибо полностью запасы в элеваторах закончатся только к концу весны, но «невидимая рука рынка» вздернула цены на съестное на такую недосягаемую высоту, что люди победнее уже вынуждены выбирать, поесть самим или накормить своих детей.

И, кстати, разные иностранцы, даже такие упрямые, как господин Мережковский, давно покинули Ля Белле Франсе, перебравшись в места, гораздо более удобные для жизни. В Германии, милитаризированной, да еще и поменявшей свои политические предпочтения, таким людям неуютно, в Британии на них смотрят с высокомерием, как на унтерменшей. Поэтому они едут поездом через бельгийскую границу (где пропускают всех, кроме обладателей французских паспортов) до Гента, там садятся на пароходы и отправляются в путешествие через океан в самую демократичнейшую страну в мире, славный город Нью-Йорк. Там эти пена эмигрантского сообщества и оседает в ожидании момента, когда злокозненная власть императрицы Ольги рухнет, и им можно будет с гордо поднятой головой вернуться в Россию. Другие – те, что попроще или поумнее (вроде Бальмонта) – вернулись по домам сразу, как только начались неустройства, только их головы при этом были стыдливо опущены. Они больше не призывали Русь восстать против ужасной тирании, а, наоборот, стремились скорее смешаться с толпой и сделаться по возможности незаметными. Вроде бы никто и никуда не уезжал.

А тут еще в воздухе подобно порыву штормового ветра пронеслось известие о Будапештской Коммуне, бередящее память в народе о старых славных денечках Парижа, штурме Бастилии и отчаянных боях на революционных баррикадах. В прошлом, когда становилось совсем плохо, парижский плебс умел сказать свое веское слово, и сейчас власть имущие боятся, что голодный Париж полыхнет самым безобразным мятежом – ведь Будапешт полыхнул. Правда, французам неведомо о той роли, которую в Венгерской истории сыграла русская Загранразведка, а также о том, что Париж русской императрице ни в каком виде не нужен, поэтому ее люди (которые во французской столице, конечно же, имеются) только наблюдают за ситуацией, но ни во что не вмешиваются.

Наблюдает из окна своего особняка за творящимся безобразием и посол Германской империи в Париже принц Гуго фон Радолин граф Лещиц фон Радолин-Радолинский, отпрыск давно онемеченного польского аристократического клана. Германская Империя непроизвольно смотрит на свою западную соседку, как на пышную куриную котлету, которая соблазнительно исходит паром и соком. И хоть в Берлине знают, что вся эта вкуснятина – не более чем морок и отрава, слюна на государственном уровне у немцев выделяется не хуже, чем у собаки Павлова. Если правительство Франции свергнут бунтующие толпы (президента у Франции уже нет), то защищающие эту страну Брестские соглашения перестанут действовать, и германская армия сможет войти в Париж, чтобы навести порядок. Так что не исключено, что в толпе имеются не русские, а как раз германские агенты, которые подогревают ее настроения и указывают направление ненависти. Вавилон – то есть Вашингтон, то есть Карфаген, то есть Париж – должен быть разрушен.

Тогда же и почти там же. Елисейский дворец, заседание правительства.

Премьер Аристид Бриан в раздражении мотнул головой в сторону занавешенного окна, за которым по проезжей части двигались галдящие толпы, и сказал:

– Господа министры, должен вам сообщить, что Третья Республика на краю гибели. И причиной тому не вражеское вторжение и даже не транспортная блокада, в которую нас взяли монархические державы. Нет, причиной нашей погибели станет алчность наших буржуа, решивших, что цены на все необходимое можно взвинчивать до бесконечности. О безумцы! Если народ взбунтуется и бросит вас с чадами и домочадцами под пилы, железные молоты и топоры, то разве помогут вам неправедно нажитые богатства, разве сможете вы их забрать с собой в ад, разве послужат они вам утешением на Страшном Суде?

– Но мы не можем ограничить инициативу наших предпринимателей! – воскликнул Жан Дюпуи, министр торговли и промышленности. – Попытка ввести максимум, как того требует плебс приведет к тому, что продовольствие и вовсе исчезнет из свободной продажи, ибо французские крестьяне не захотят отдавать покупателю свою продукцию за бесценок.

Несколько лет назад, в бытность министром сельского хозяйства, этот персонаж поучаствовал в учреждении банка Креди Агриколь и теперь этот монстр, контролирующий примерно треть внутреннего сельскохозяйственного производства Третьей Республики, являлся главным выгодополучателем от стремительного роста цен на продовольствие. Ни о каких фермерах-крестьянах в середине января речи уже не шло, владельцами запасов зерна являлись частные банки и аффилированные с ними структуры. Это именно они наживались на полуголодном существовании французского народа, а не фермерские кооперативы, которые непосредственно пашут землю и собирают урожай. Ну а месье Дюпуи исполнял роль лоббиста этих финансовых учреждений во властных структурах.

Когда императрица Ольга и канцлер Одинцов создавали корпорацию «Росзерно», со всеми ее ссыпными пунктами, элеваторами, селекционными станциями и программами беспроцентных семенных ссуд, они преследовали цель развития российской деревни, изрядно истощенной сорока пятью годами выкупных платежей. Прибыльность корпорации желательна, но не обязательна. Главная прибыль для государства должна была заключаться в расширении посевов, улучшении урожайности и повышении благосостояния крестьянского сословия. А когда создавали банк, то думали в первую очередь о прибыли, и только о ней. С иными целями банки не создают, даже если в их названиях мелькают слова «сельскохозяйственный», «инвестиционный», «реконструкции», «развития» и т. д. Главное слово все равно «банк».

Видимо, Аристид Бриан подумал примерно о том же.

– Вы, Жан, не говорите ерунды, – сказал он. – Когда им это надо для сохранения внутреннего спокойствия, на горло буржуазной алчности умеют наступать и Россия и Германия. Вы думаете, русская царица создала свое «Росзерно» только для того, чтобы наложить свою императорскую руку на денежные потоки от экспорта пшеницы? Да нет, дополнительные деньги в русскую казну – это лишь побочный результат от создания этой корпорации, а главным итогом ее деятельности стало увеличение производства зерна на одну треть. На треть всего за три года – вы можете себе это представить? А ведь прежде там тоже орудовали люди, стремящиеся скупить товар подешевле и продать подороже, но русская императрица в своей неумолимой манере освободила их от этих хлопот. А если где-то случается неурожай, как у нас сейчас, государственная корпорация из своих резервов начинает продавать хлеб по демпинговым ценам, чем препятствует попыткам русских буржуа нажиться на людском несчастье. Ваша же затея довольно неплохо работала в спокойные годы, но сейчас, когда мир встал на дыбы, она просто убивает нашу Милую Францию.

– Все равно установление ценового максимума приведет только к тому, что хлеб с прилавков исчезнет совсем, – сказал Жан Дюпуи. – И в то же время у вас просто нет никаких государственных амбаров, откуда вы могли бы осуществлять сбивающие цену хлебные интервенции, и нет денег, чтобы купить еду и просто раздать ее голодающим.

– Да, – подтвердил министр финансов Жорж Кошери, – денег нет, причем не только на хлеб для плебса, но и на что-нибудь еще. Я бы ввел дополнительные налоги, но вы же знаете, как к этому отнесутся все круги общества – от простонародья до самой богатой буржуазии. Никто не любит отдавать свое, и неважно, будет это пара сантимов или миллионы франков. Все думают, что государство должно функционировать бесплатно. Быть может, мы продадим что-нибудь ненужное – например, нашего милейшего Жоржа (Клемансо), который уже обошелся нашей Милой Франции в изрядное количество золотых франков?

– Да, – поддержал коллегу Жан Дюпуи, – месье Клемансо – единственная ценная ненужность, которая у нас есть. Отдать его на суд международного трибунала – и все у нас будет почти так же, как и до этой дурацкой истории. «Почти» – это потому, что политическую репутацию нашей Милой Франции будет крайне сложно отчистить от налипших на нее обвинений, ведь это вам не костюм, на который уронила свой помет ворона, а нежная и деликатная субстанция.

В ответ на эти словесные эскапады двух министров Клемансо только слабо дернулся, будто усталая лягушка, к которой в очередной раз приложили проводки с электротоком. Такие словесные атаки в последнее время чрезвычайно участились, и только ленивый не напоминал бывшему премьеру о том, какой он бяка. Нет, если бы план разжечь большую войну удался, то Клемансо оказался бы на коне, но так как провокация провалилась, то и данный персонаж сдулся, словно проткнутая ножом резиновая кукла. Был лидер нации – и нет его.

– Месье, – с надеждой сказал он, – о чем вы говорите? Еще немного – и у тиранов одна за другой заполыхают революции. Коммуна в Будапеште уже случилась, на очереди Вена, Берлин и Петербург…

– Жорж! – воскликнул министр юстиции Луи Барту. – Коммуна в Будапеште – это дело рук русской Загранразведки, или что-то вроде того. Супруг русской царицы месье Новиков побывал во взбунтовавшейся венгерской столице и был с восторгом принят вождями переворота. Построив у себя монархический социализм, русские увидели, что это хорошо, и принялись внедрять эту систему везде, куда дотянутся их руки. И этот их социализм – гораздо более радикальный, чем могут помыслить себе даже самые радикальные социалисты во Франции. Сейчас я опасаюсь, что стоит кому-нибудь в Санкт-Петербурге потерять терпение и щелкнуть пальцами, как мирные протесты у нас под окнами тут же обернутся самым безумным бунтом, и мы не успеем оглянуться, как ревущая толпа вознесет на трон нового Бурбона или Бонапарта. И неважно, что такого человека не видно поблизости: когда в претенденте на престол появится необходимость, господин Одинцов, аки Господь, слепит его из глины и палок, а потом вдохнет в свое творение душу.

– Аминь, месье Барту, – хмыкнул Аристид Бриан. – Вы достаточно ярко обрисовали нашу перспективу. А теперь скажите, что мы должны, по вашему мнению, делать?

– Я думаю, – ответил тот, – что мы уже достаточно поиграли в упрямство, и эта игра уже стоила нам немало – как в деньгах, так и в человеческих жизнях; а уж если в Париже случится революция, то наши головы наверняка окажутся в корзине под гильотиной. Поэтому я присоединяюсь к мнению предыдущих ораторов. Пора признавать поражение, сажать милейшего Жоржа и его подельников в клетку, перевязывать ее атласной ленточкой и начинать переговоры с монархическим альянсом об урегулировании ситуации.

Клемансо хотел было с возмущенным видом вскочить с места, но решительный жест Аристида Бриана опрокинул его обратно.

– Вы, Жорж, уже сказали все, что могли, – устало сказал премьер-министр, – и не только, как свинья, вляпались в грязную историю, но и втащили в нее нашу Милую Францию. Пожалуй, месье Барту прав, и дальнейшее выжидание будет смерти подобно. Чем быстрее мы закончим с этим делом, тем лучше. Отсюда вы отправитесь не к себе домой, а в тюрьму, и будете находиться там до той поры, пока мы не урегулируем вопрос с вашей экстрадицией в руки международного правосудия. Месье Пишон, телеграфируйте, пожалуйста, в Лондон, Берлин и Санкт-Петербург о том, что мы готовы вступить в предметные переговоры по урегулированию кризиса, сложившегося между нашими странами. В Вену ничего сообщать не надо, поскольку тамошние власти, скорее всего, тоже окажутся на скамье подсудимых. Германский император их вот-вот дожмет…

18 января 1908 года, 13:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов.

Императрица с самого утра пребывала в приподнятом настроении: совсем недавно закончилась венгерская история, и любезный Сашка вместе со своим корпусом направился в Санкт-Петербург; а тут еще Париж, поломавшись для приличия четыре месяца, выкинув белый флаг, вступил в переговоры об улаживании политических вод, взбаламученных злосчастным Белградским инцидентом. Весь день семнадцатого января Париж, Лондон, Берлин и Петербург перестукивались телеграммами, пока не пришли к взаимоприемлемым решениям. Во-первых – трибунал над неудачливыми поджигателями Мировой Войны пройдет в древнем германском городе Нюрнберге, и там же впоследствии разместятся судебные органы Брестского Альянса, предметом заботы которых станут преступники, покусившиеся не на одну страну, а на несколько государств разом. Во-вторых – дело Клемансо-Пикара-Дюпона не будет объединено с делом хунты принца Монтенуово, потому что тот преследовал личные политические интересы, никак не связанные с желанием французов чужими руками отвоевать Эльзас и Лотарингию. Убийц императора Франца Фердинанда по своим законам будет судить кайзер Вильгельм, так как место преступления, да сами преступники, с момента завершения Австрийской операции окажутся в его юрисдикции. В-третьих – с момента передачи международных преступников в руки германской полиции режим транспортной блокады Французской республики упраздняется. Пароходы «Росзерна» с грузом пшеницы и готовой муки в ожидании распоряжений стоят на рейде Генуи.

– Итак, – сказала императрица, усаживаясь в свое «личное» кресло, – не прошло и четырех месяцев с начала блокады, а французы уже спеклись. Я-то думала, что, проявив упрямство в самом начале, они продержатся подольше…

– В самом начале пресса объясняла народным массам, что если чуть-чуть поужаться с потреблением хлеба, то можно дотянуть до следующего урожая, – хмыкнул Одинцов. – А по факту получилось, что основные запасы муки и зерна в Третьей Республике принадлежат хозяевам жизни французов, то есть господам Ротшильдам, а те без малейшего содрогания воспользовались ситуацией и взвинтили цены до небес. В результате во Франции стала складываться классическая революционная ситуация, когда низы доведены до отчаяния и не хотят жить по-старому, а верхи утрачивают инструменты для сдерживания их ярости. Ведь армию и полицию тоже следует хорошо кормить, а средств на это нет, ибо хозяева жизни любят брать, но крайне неохотно отдают. Бюджет пуст, жалование чиновникам и офицерам задерживается, рационы в армии сокращены до минимума. Если хотите, мы можем вызвать сюда господина Ульянова, и он, как специалист, бегая из угла в угол (разве что не по потолку), разъяснит вам французскую ситуацию во всех подробностях.

– Нет уж, Павел Павлович, не надо господина Ульянова, – улыбнулась Ольга, вспомнив эмоциональные объяснения «вождя мирового пролетариата», – мне и ваших слов достаточно.

– В таком случае должен добавить, – сказал Одинцов, – что к более решительным действиям парижских деятелей подтолкнула… Будапештская Коммуна. Эти кадры возомнили, что и в Париже у нас есть такая же глубоко законспирированная организация, и что, мол, стоит вам щелкнуть пальцами, как случится всеобщее народное восстание, головы нынешних министров упокоятся в корзинах с отрубями, а на французский трон воссядет представитель бурбонской, орлеанской или бонапартистской династии. Монархический социализм российского типа постепенно стал входить в моду, ибо он исключает революционные эксцессы и следующий за ними период смуты, гражданской войны и прочих неустройств.

В ответ Ольга разразилась смехом, представив себе французских министров, напуганных ими же вымышленной угрозой.

– Грешно смеяться над больными людьми, – с укоризной вымолвил канцлер Одинцов, когда она просмеялась.

– Не могла удержаться, Павел Павлович, – сказала Ольга, утирая слезы, – уж больно смешно вы все это представили.

– Я бы заметил, – сказал тот, – что гораздо сильнее французских министров должен был пугать риск военного переворота, осуществленного каким-нибудь харизматичным генералом, провозгласившим себя Спасителем Отечества. Бывали, знаете ли, прецеденты – когда самая непотребная демократия через такие перевороты впадала в вопиющую военно-полицейскую деспотию. Так хозяева жизни спасают себя от народного гнева, подставляя под удар ничего не значащих статистов. А вот это уже будет не смешно. Диктатура латиноамериканского толка в Европе нужна нам даже меньше республики.

– Но все же единственная республика в Европе – это стыд и позор на наши монархические головы, – сказала императрица.

– Почему единственная? – удивился канцлер Одинцов. – А как же Швейцария?

– Швейцарцы – люди без амбиций, – отрезала Ольга. – Ты их не трогай, и они никого не тронут. Деньги из банка могут не отдать наследникам, если те не предъявят достаточных доказательств – это факт. Но и только. Ни организации политических убийств, ни попыток государственных переворотов, ни интриг, как бы разжечь войну поужаснее, с их стороны ждать не стоит. А с Францией уже были примеры подобного: то Робеспьер, то Наполеон Первый, то Наполеон Третий, то вот Клемансо – и каждый раз на нашу русскую голову.

– Робеспьера прикончили еще до того, как он успел доставить неприятности России, – сказал Одинцов, – но я, кажется, понимаю ход вашей мысли. По-латыни слово «Республика» обозначает «общее дело», но даже тогда, в позапрошлом тысячелетии, общим это дело было только для представителей патрицианских семей, заседавших в Сенате. Прямой аналог из нашей истории – Семибоярщина времен Смуты или наше ЦК КПСС при правлении Горбачева…

– Скажите, Павел Павлович, – с интересом спросила Ольга, – ежели древнеримский Сенат – это аналог Семибоярщины, то как Римская Республика смогла развиться в самое могущественное государство тогдашнего мира?

– Э нет, – покачал тот головой, – изначальный Сенат Рима совсем не походил на собрание избалованных бездельников, не поднимавших ничего тяжелее пергаментного свитка. Это были победители, полководцы, дипломаты и администраторы, которые силой оружия и продуманной политикой раздвинули границы своего государства от городских стен на половину тогдашней Ойкумены. И когда подобные качества из господ сенаторов стали исчезать, пришел Цезарь и учредил Империю. И тако же было с Советским Союзом нашей истории. Пока в Центральном Комитете Партии сидело поколение победителей, с боями прошагавшее под овеянными славой красными знаменами от стен Москвы до Берлина и Вены, СССР был грозен и несокрушим. Но как только их сменили люди глубоко вторичные, интриганы и наушники, рухнуло все и сразу, ибо они не умели биться даже за то, что считали своим, а уж попятить соседа с его земель для правителей времен Перестройки было и вовсе немыслимо. Что касается Семибоярщины, то предки сидевших в ней людей не создавали государство своими трудами и кровью. Великие государи Иваны Васильевичи Грозные, Третий и Четвертый, согнали силой оружия предков этой шоблы в одну большую кучу, обязав потомков бывших великих и удельных князей службой Московскому государству. Пережитки минувшей эпохи, не чувствовали они в себе ни сил, ни умений управляться с этой страной, а только гребли под себя кто сколько мог, как в старые времена.

– А какое положение было у вас там, в двадцать первом веке? – поинтересовалась Ольга. – Ведь там тоже, как считалось, была Республика – она была общим делом или нет?

– Там шел переходной процесс между Семибоярщиной и Второй Империей, – ответил Одинцов. – Всем хорош Владимир Владимирович, но основателем новой династии он быть не может, ибо воспитание его детей было пущено на самотек. Не до того было главному человеку страны, когда на нее со всех сторон толпами лезли насильники и убийцы, да и его супруга тоже, скорее всего, имела по этому поводу свое мнение. И вообще, это у нас вопрос непубличный: вроде бы как есть у главы государства две дочери, а вроде их и нет. С другой стороны, сам народ чувствовал государство своим общим делом, и в случае какой беды поднимался как один драться за него до конца. И в то же время во власти в достаточном количестве имелись моральные уроды, готовые при малейшей угрозе сдать врагу все и сразу. А времени было все меньше, ветер выл, гром гремел, запах пороха бил в ноздри… Бой кровавый, святой и правый, за право жить на этой Земле, был уже не за горами. И когда он грянет там, в двадцать первом веке, либо народ сумеет выкинуть все пережитки «святых девяностых» во тьму внешнюю, либо сам навсегда сойдет с исторической сцены. И здесь, у нас, именно это чувство ожидания великой беды заставило меня, Александра Владимировича и всех остальных с первых минут на полных оборотах включиться в схватку за будущее этого мира. Сейчас, когда вся эта история заканчивается, оглядываясь назад, даже не верится, что мы все-таки смогли своротить громаду России на новые рельсы, и ближайшая беда четырнадцатого года, несмотря на определенные неудачи, все же отступила от нас. Европе больше не грозит бессмысленная кровавая бойня с миллионными жертвами, а Россия не будет втянута в еще более жестокую братоубийственную Гражданскую войну. Груз неимоверный упал с плеч, и можно немного расслабиться. Аминь…

Потрясенная эмоциональным выплеском своего «главного боярина», императрица Ольга сначала некоторое время молчала, а потом как-то осторожно спросила:

– Так все же, Павел Павлович, что вы предлагаете делать с Францией, ибо негоже оставлять ее в нынешнем виде? Мало ли чего еще взбредет в голову так называемым «демократическим политикам», которых на выборах сменяют с той же легкостью, что и дамское нижнее белье, а потом, отстирав от кровавых потеков и накрахмалив, возвращают обратно.

– Общим делом в классическом понимании Французская республика не была никогда, – ответил тот. – Политиков много, но ни один из них не выражает интересов значительной части населения, а потому избирательная система устроена таким образом, что поднимает наверх лучших из худших. Лучшие из лучших не могут пробиться, потому что на их избирательную компанию не дадут денег хозяева жизни и смерти, а это обязательное условие. Наполеон Третий сумел вскарабкаться на трон, сначала избравшись на должность президента Республики, а потом совершив военный переворот. Повторно такой рокамболь[151] исключен. Изменить политическую систему Франции возможно, только если победить ее военным путем и расчленить на несколько частей, что противоречит условиям Брестских соглашений. Идеально без единого выстрела уложив на лопатки Германскую империю, мы в то же время дали гарантии существования Французской республике. Другого способа избежать общеевропейской войны и дать России так нужные ей годы для мирного поступательного развития у нас не было.

– Да, Павел Павлович, – согласилась императрица, – я это понимаю. Но все же «французский» вопрос меня беспокоит. Как бы чего не вышло, и через эти врата греха к нам на Европейский континент не вползла заокеанская беда. Ведь не только дядюшка Вилли может двумя ногами влезть в Аргентину и Чили – заокеанские толстосумы, чья система сродни французской, с тем же успехом могут влезть во Францию – и вот тогда мы обнаружим, что линия фронта проходит прямо у нас под боком.

– От российских рубежей до Франции весьма приличное расстояние, – хмыкнул канцлер Одинцов, – и даже сфера нашего влияния никак не соприкасается с французскими границами. Обеспокоены в таком случае должны быть, скорее, власти Британии и Германии, для которых Франция – это действительно буквально под боком. Но я понимаю причину вашей тревоги, и думаю, что этот вопрос потребуется вынести на всеобще обсуждение на конференции по окончательному урегулированию французского кризиса. По моему личному мнению, Францию следует вынудить согласиться на отказ от самостоятельной внешней политики, ибо таковая однажды уже поставила Европу на грань жестокой войны. На этом условии мы их и принимали: они сидят на попе смирно и не тявкают, а мы их защищаем. А оно вот как обернулось. Если же французским политикам такое требование покажется неприемлемым, то и их членство в Брестском альянсе станет недействительным. Вот вам Бог, а вот и германские гренадеры, ать-два. За все следует платить, и за авантюру месье Клемансо тоже. А вот если Франция станет нормальной монархией, то этот статус может быть пересмотрен в сторону полноценного членства со всеми правами и полномочиями.

– А еще следует потребовать от французских деятелей свободы монархической пропаганды, – добавила Ольга. – Чтобы сторонники монархии и традиционных ценностей могли высказывать свои взгляды, а полиция не смела затыкать им рот. И вообще следует ввести балльную систему, и на каждое французское прегрешение начислять штрафные баллы. Сто баллов набралось – и все, дело передается в канцелярию дядюшки Вилли. И уже он будет решать, прямо сейчас пускать свинью Марианну на мясо или немного погодить.

– Ольга! – с деланной укоризной воскликнул Одинцов. – Когда в отношении твоего брата цареубийство задумали британские политики, ничуть не более чистоплотные, чем французы, ты не была так жестока в их отношении.

– В той истории, – стиснув зубы, сказала Ольга, – главными интересантами и зачинщиками были не англичане, пребывавшие на подхвате, а мои дражайшие родственнички Владимировичи. Вот с ними я разобралась по полной программе – так что нет их больше нигде и никак, а дядю Берти только постращала. И это возымело свое действие. Будущая британская королева сейчас моя сердечная подруга, а сама эта страна – наш ситуативный союзник, причем обстановка такова, что союз этот очень и очень надолго. А Франция нам сейчас не настоящий союзник, а вынужденная обуза и источник проблем. Тамошние политиканы должны понять, что либо они исполняют то, что мы им говорим, либо все они кончат так же, как и месье Клемансо. Поди, не первый раз нам приходится принуждать французов делать то, что для их же пользы. Понятна тебе, Павел Павлович, такая диспозиция или нет?

– Диспозиция понятна, – кивнул тот, – и при такой постановке вопроса я с ней согласен. Франция должна демонстрировать нам свое ответственное поведение, а любую безответственность нам следует воспринимать как нарушение Брестских соглашений.

– То-то же, – кивнула императрица. – Значит, быть посему. Я телеграфирую дяде Вилли и дяде Берти, что настало время для еще одной конференции, на этот раз по французскому вопросу. А там поглядим.

27 января 1908 года, 17:15. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, Малахитовая гостиная.

Военный переворот в Вене случился в тот момент, когда три дня назад эшелоны овеянного славой лейб-гвардейского корпуса в районе Радзивиллова пересекали бывшую австро-российскую границу. Участок до Львова был уже перешит на российскую колею, и составы мчали с ветерком. Поэтому известие о полном завершении всех европейских дел настигло князя-консорта уже на следующее утро в Барановичах, когда у штабного эшелона меняли паровоз – ординарец принес своему командиру императорскую телеграмму. В газеты эта информация попадет двумя-тремя днями позже, а пока о ней ведали только особо осведомленные люди.

История получилась до предела некрасивая. Солдаты восставшего первого боснийско-герцеговинского горнопехотного полка, взявшие штурмом Шенбруннский дворец, перекололи штыками всю правящую хунту, не исключая викария Вены епископа Готфрида Маршала. А что такого: дикие же люди, магометане – для них ничего не значит епископская сутана. Пусть этот мятежник против своего монарха скажет спасибо, что ему не отрезали голову… Был убит и принц Монтенуово, а так называемого «императора Карла» застрелили в спину при попытке бегства. Очевидно, кто-то, не менее влиятельный и могущественный, чем принц Монтенуово, но более умный и осторожный, а потому участвовавший в заговоре из вторых рядов, решил таким образом замести следы, расправившись с засветившимися подельниками чужими руками. Раз-два – и концы в воду. Кайзер Вильгельм – государь суровый и негуманный: засунет виновного в одиночную камеру тюрьмы Моабит и забудет, что такой жил на свете. При этом, как из Берлина телеграфировали императрице Ольге, судьба отпрысков Франца Фердинанда так и осталась невыясненной. Когда все явные виновники и участники переворота умерли, задавать вопросы стало некому.

Вечером двадцать шестого числа первые эшелоны начали прибывать в Гатчину, а там, над главными воротами пункта постоянной дислокации, уже был растянут бордовый транспарант, поздравляющий вернувшихся с победой, истоплена гарнизонная баня (ибо иначе с дороги невместно) и готов первый «домашний» праздничный ужин. Как же иначе – ведь герои вернулись домой с победой. А в канцелярии уже были составлены списки тех, кто сложил голову за Веру, Государыню-императрицу и Отечество: отдельно господа офицеры, отдельно рядовой состав. Князь-консорт ненавидел термин «нижний чин», а потому в своем корпусе приказал исключить его из документооборота. Но льготы для семей и тех и других были почти одинаковыми: детей и малолетних братьев-сестер погибших бойцов и офицеров в казенные учебные заведения на полный кошт (это будущая государственная элита), а вдовам и престарелым родителям – разовое материальное вспоможение и постоянный пенсион. А на дом табличку: мол, тут родился и вырос настоящий герой, его родным – почет и уважение.

Ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое января у князя-консорта прошла в заботах о размещении личного состава в ППД и подписывании множества бумаг, а утром он сел в персональный литерный поезд и всего-то через два часа был в Питере. Вместе с ним в столицу прибыла героиня Будапештского восстания графиня де Гусман, в очередной раз решившая сменить место жительства, а также ближние к ней люди, в том числе и управляющий Хосе де Оцеро. Ночь эти люди провели в гарнизонной гостинице (есть и такая для разного рода штатских гостей), а утром отправились в Санкт-Петербург вместе с князем-консортом, только пока не на аудиенцию к императрице в Зимний дворец, а в отель «Европа», где для заморской графини уже был забронирован специальный «генеральский» номер.

За время путешествия из Будапешта в Гатчину князь-консорт пристрастился к вечерним беседам втроем. Донья Мария обладала тонким и острым умом (иначе господин Мартынов не переквалифицировал бы ее из медовой ловушки на мелких коррупционеров в агенты-резиденты международного класса), а Коба и сам по себе очень интересный собеседник. И теперь, когда эти двое по полной программе засветились в Будапеште, пришло время выводить их из игры или переводить в новое качество. И первый шаг к этой трансформации – совместная поездка с мужем императрицы. Это по его рекомендации государыня Ольга примет решение, что предпринять в отношении заморской «графини» – наградить и отпустить или же использовать в каком-либо качестве внутри Российской империи.

Но сначала, до всех других дел, императрица обняла своего долгожданного супруга. И война шла не четыре года, и накал сражений не был слишком жестоким, но все равно женскому сердцу не прикажешь. Пришел муж с фронта – надо встречать широко раскрытыми объятьями. Впрочем, объятья (дело личное, скрытое от посторонних глаз) имели место на семейной половине, а тут, в Малахитовой гостиной, где присутствовали люди ближнего круга, все было более чем благопристойно. Помимо канцлера и первой статс-дамы, присутствовали примчавшийся с Мурмана адмирал Карпенко с супругой, главком флота адмирал Макаров, экс-император Николай и Алла Лисовая, каперанг Иванов, руководители имперской безопасности: полковник Мартынов и полковник Баев, министр труда Владимир Ульянов и специальный агент Загранразведки Коба – человек доверенный и допущенный к тайнам.

Все приглашенные расселись вдоль длинного стола с пышущим на нем самоваром и служанки-кореянки принялись разливать по чашкам крепкий цейлонский чай.

– Итак, товарищи, – сказал князь-консорт, – поздравляю вас с тем, что путем упреждающих действий нам все-таки удалось избежать первой мировой войны.

– Но зато, – парировал полковник Мартынов, – Германия после последних новаций впитала в себя Австрию и приобрела конфигурацию границ, соответствующую тысяча девятьсот сороковому году нашей истории. Не получится ли так, что, самоуспокоенные достигнутыми успехами, мы расслабимся и через некоторое время пропустим внезапный удар со стороны вполне зрелого европейского хищника, желающего наших лесов, полей и рек?

– Вы, Евгений Петрович, – покраснев, сказал экс-император Николай, – как нам кажется, в плену своей профессиональной подозрительности. Наш кузен Вильгельм – честный и порядочный человек, трепетно относящийся к подписанным соглашениям. Будучи участником Двойственного Союза, он проводил против России одну политику, а присоединившись к созданному господином Одинцовым Брестскому соглашению, станет действовать прямо противоположным образом.

– Желания монархов в политических раскладах значат очень мало, и горе тому из них, кто будет гладить госпожу Историю против шерсти, – веско произнес полковник Баев. – А потому я согласен со своим молодым коллегой: политические выкрутасы со стороны Германии не исключены, причем в самом ближайшем будущем. А если кайзер Вильгельм будет противиться желаниям своих элит, то те уконтрапупят его со всей возможной аристократической решимостью: сунут бомбу под зад или выставят на позицию маньяка с пистолетом – как это бывает, мы, люди будущего, знаем. И наследник будет посговорчивее. Насколько нам известно, кронпринц Фридрих не любит Россию до печеночных колик, в чем сходится со значительной частью старой аристократии и промышленников.

– Возможность такого развития событий мы тоже учитываем, – сказал канцлер Одинцов. – А потому увеличение боевых возможностей нашей армии и усиление укреплений на западной границе не будут прекращаться ни на минуту. Но при этом в Берлине даже самые воинственные бабуины понимают, что в нынешней конфигурации Германия лишена союзников, заранее блокирована, и в случае конфликта с первичными участниками Брестских соглашений, не продержится и нескольких месяцев, каковы бы ни были ее первоначальные успехи. А мы при этом должны делать так, чтобы политическая конфигурация в Европе еще сильнее сдвигалась в сторону от войны, и немцы все больше думали о колониальных захватах в Южной Америке, и все меньше – о великом походе на Восток, где их будут хоронить пятерых под одним крестом. В желание всех прочих игроков урвать чего-нибудь из нашей зоны влияния я не верю. Британия переобременена колониями, затраты на содержание которых скоро превысят получаемую прибыль, а Франция парализована своим республиканским устройством и пессимизирована последними политическими неудачами.

– В ответ на сии высокомудрые речи, – сказала Алла Лисовая, – должна заметить, что политические акторы в своих решениях зачастую исходят не из рациональных, а из иррациональных мотивов. Это в бизнесе все понятно: «товар-деньги-товар», и вследствие операций – прибыль или убыток; а в политике по большей части работают застарелые национальные комплексы, предубеждения и новомодные политические теории, провозглашающие борьбу за мировое господство или такую же мировую демократию, что, собственно, одно и то же. При этом за начертанными на знаменах символами веры зачастую скрывается самая банальная алчность: и британцы, и французы строили свои колониальные империи ради ограбления заморских территорий, и сейчас в эту гонку стремятся включиться Германия и САСШ. Снимаю шляпу перед Павлом Павловичем – идея стравить между собой двух жесточайших хищников, чтобы тем самым ослабить их обоих, кажется мне достойной какой-нибудь особой Макиавеллиевской премии, которую следует давать за особо хитроумную политику.

Экс-император Николай, приосанившись, с гордостью посмотрел на свою супругу: мол, смотрите, какая у меня умная жена.

А канцлер Одинцов, хмыкнув, ответил:

– Да я, собственно, Алла Викторовна, тут ни при чем. Милейший кайзер Вильгельм, когда искал выход из построенной нами идеальной мышеловки, сам додумался до данного хода. А нас в нем все устраивало, ибо уводило германскую экспансию на максимальное удаление от наших границ и влекло за собой, как вы правильно заметили, столкновение двух жесточайших хищников. При этом должен отметить, что с кайзеровской Германией, наевшейся колоний до разрыва брюха, мы соседствовать сможем, а вот с Соединенными Штатами, ненасытными в принципе – уже нет.

– Должен добавить, – сказал князь-консорт, – что, пока наша армия демонстрирует боевые возможности, свойственные временам Петра Великого, Суворова, Кутузова, Жукова и Рокоссовского, с Россией просто будут бояться связываться, ибо страшно. Именно по этой причине кайзер Вильгельм сделался записным паинькой. И чем дальше шли дела, тем сильнее становилось у него чувство страха. Сами мы ни на кого не нападем, война сама по себе нам не нужна, но за свою честь, за своих друзей и братьев мы любого разорвем в клочья. И именно это ощущение бренности своего существования, которое наступит, стоит перейти невидимую черту, и предотвратило самые очевидные глупости с германской стороны. Теперь хотелось бы остановиться на том, что произошло с Австро-Венгрией. Благие намерения, как известно, ведут прямо в ад. Империя, скрепленная волей императора Франца-Иосифа, рухнула сразу после его смерти, ибо никаких других скреп у нее не имелось. На будущее Павлу Павловичу следует тщательнее продумывать свою политику, ибо исторический опыт нашего мира несет в себе не только зерна истины, но и заблуждения. Как человек, непосредственно участвовавший в процессе распада австро-венгерского государства, могу сказать, что в нем было что-то схожее с крахом Югославии, только тогда государство, слепленное из разнородных кусков, постепенно ветшая, в отсутствии объединяющих скреп, смогло продержаться еще двенадцать лет с момента смерти своего основателя.

– Из этого, Сашка, – сказала императрица Ольга, – стоит сделать вывод, что всякий федерализм или его подобие является предтечей государственного распада. Если ты внутри своего государства проводишь условные границы, отделяя одну ее часть от другой, деля людей по расам, нациям и религиям, то через некоторое время по этим надрезам твое государство начнет расползаться на части. Из этого следует сделать два вывода. Первый – не стоит соединять несоединимое, что мы и делаем, упреждая создание большой Югославии и соединяя сербов к сербам, хорватов к хорватам и болгар к болгарам. Второй – не следует разделять то, что уже объединилось и чувствует себя одним целым. Как говорил мой прадед Николай Павлович, нет у меня ни немца, ни великоросса, ни еврея, ни малоросса, а только верноподданные и скверноподданные. Теперь у нас будет такая политика, что к русскому национальному ядру, обеспечивающему прочность нашего государства, мы присоединим и другие народы, чтобы они, в полном соответствии с учением господина Гегеля о диалектике, чувствовали свое разнообразие в культурной жизни и единообразие в политических целях, а также исторической судьбе. Dixi! Я так сказала! А теперь давайте прекратим разговоры о политике и переключимся на радости жизни. Сегодня с войны вернулись мой дорогой муж и наш общий друг Сосо, к которому мы чувствуем наше благоволение.

31 января 1908 года, 12:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, Малахитовая гостиная.

Аудиенция, которую императрица Ольга дала графине де Гусман, носила частный характер. Присутствовали сама государыня с супругом, канцлер Одинцов, первая статс-дама Дарья Михайловна, прошлый куратор фигурантки полковник Мартынов и нынешний – полковник Баев. Ах да, помимо этой блистательной компании, тут находится скромный сердечный друг графини де Гусман – он же Хосе де Оцеро, он же Коба, он же Сосо, он же Иосиф Джугашвили.

Ольга встретила свою гостью чрезвычайно приветливо; не переменившись в лице, обняла и расцеловала в обе щеки.

– Весьма рада видеть у себя столь добродетельную и храбрую особу, – сказала императрица, закончив с поцелуйным обрядом. – Наш общий друг Сосо рассказал о вас, донна Мария, много хорошего.

– Ваше Императорское Величество, – покраснела от смущения Мария де Гусман, – я совершенно недостойна Ваших похвал. Откуда вы знаете, ведь у меня за спиной может иметься самое темное прошлое, другое имя и род занятий, а также, с точки зрения Высшего Света, более чем сомнительное происхождение…

– Достойны, милочка, и никак иначе, – отрезала императрица. – Уверяю вас, что темное прошлое вашей прежней жизни не имеет к вашему светлому настоящему почти никакого отношения. То, что было раньше, забыто и похоронено во тьме. За все грехи, совершенные вашим прошлым воплощением, вы понесли заслуженные страдания, но не сломались, а преобразились и обрели новую жизнь. Теперь Мы знаем аргентинскую графиню Марию Луизу Изабеллу Эсмеральду де Гусман, а несчастная Дора Бриллиант, по которой мы скорбим, умерла, и больше нет ее.

– Дора Бриллиант, – осторожно сказала Мария де Гусман, – боролась за счастье людей, отчего и пострадала…

– Мы тоже боремся за счастье людей, – парировала императрица, – и делаем это не ради одобрения образованной публики и обретения народной любви. К этому нас побуждают наша совесть, которая говорит, что кому много дано, с того много и спросится, а также государственные интересы, требующие, чтобы народ в Нашей богоспасаемой Державе был многочисленным, разнообразным культурно, довольным и зажиточным. И несчастные соплеменники Доры Бриллиант – не исключение. Только мы знаем, что на огромную глыбу людского горя и нищеты бесполезно бросаться с кулаками. Действовать следует хоть решительно, но аккуратно, и при этом четко соразмерять свои силы. Наш брат, которого так ненавидела Дора Бриллиант, не обладает способностью чувствовать Нашу огромную страну как самого себя, зато Мы наделены этим даром в полной мере. Шаг за шагом, медленно, но неотвратимо Мы делаем все возможное, чтобы уврачевать накопившиеся с былых времен раны и язвы. Спешка в таких делах хуже бездействия, ибо, торопясь, вместо одних ран можно нанести другие, не менее опасные. В первую очередь это касается некоторых соплеменников Доры Бриллиант, которые, не будучи обременены никакими моральными ограничениями в отношении тех, кто не принадлежит к их народу, сделали обман и мошенничество неотъемлемой частью своей национальной культуры. Когда Моисей уводил свой народ из Египта, он повелел чтобы девушки его племени взяли у египтянок на время самые красивые украшения и унесли их с собой в Исход. И было в том Египте много горя и слез, ибо украдено было самое дорогое и красивое. Так вот, милочка: в Российской империи такому более не бывать. Если потребуется, на каторге сгною гешефтмахеров всех до единого, но отучу от такого поведения и, самое главное, образа мыслей.

Графиня де Гусман опустила очи и робко произнесла:

– Дора Бриллиант, Ваше Императорское Величество, никогда не преследовала личной выгоды, а только боролась с теми, кто держал ее народ в рабстве. По крайней мере, так она думала. Потом ей объяснили, какая она была дура, но было поздно, потому что она была уже не она, а сиятельная графиня Мария де Гусман.

– Вот это ценное наблюдение, – с довольным видом улыбнулась императрица. – Чтобы понять истину, часто требуется подняться над собой. Нам это тоже хорошо известно, потому что государыня-императрица Ольга Александровна только кажется похожей на забитую и затурканную Великую княжну Ольгу, которая позволила, чтобы тираническая мать окрутила ее с мужеложцем. Все мы, по большей части, рабы обычаев и привычек, но чтобы разорвать эти цепи, не нужно идти с бомбой на теракт.

– Но все же, Ваше Императорское Величество, – сказала графиня де Гусман, – что станет с бедным, несчастным страдающим народом Доры Бриллиант? А то, насколько мне известно, некоторые газеты антисемитского толка писали о предстоящей поголовной ассимиляции…

– Ассимиляция – личное дело каждого, гм, иудея! – отрезала императрица. – На веревке в Царство Божие я никого силой тащить не собираюсь. Тем, кто не совершал тяжких преступлений, но не желает жить с Нашим Величеством в одном государстве, Мы купим билеты на пароход до города Нью-Йорка и выдадим на дорогу напутственный пинок. И все. Как говорят некоторые мои знакомые из будущих времен, счастливого полета по баллистической кривой без права возвращения. А ко всем, кто пожелает остаться и строить вместе с Нами Прекрасную Россию Будущего, мы отнесемся со всем возможным уважением и любовью, без различия их нации и веры.

– Дора Бриллиант хотела бы остаться и быть полезной Вашему Императорскому Величеству, – тихо сказала графиня де Гусман, – потому что вы отплатили ей предобрейшим за презлейшее…

– Вот и замечательно, Мы рады, милочка, что вы Нас правильно поняли! – воскликнула довольная Ольга. – Однако мы заболтались. Дарья! Давай сюда большую звезду и орденскую ленту Святого Станислава, мы желаем собственноручно возложить их на нашу новую кавалерственную даму. Графиня Мария де Гусман оказала нам ценные услуги, и Мы уверены, что и в дальнейшем будем узнавать о ней только хорошее.

С этими словами императрица вручила в руки рдеющей как помидор «заморской графине» рескрипт о награждении, коробочку с большой восьмиконечной звездой, и с помощью Дарьи перекинула через правое плечо награждаемой орденскую ленту с большим крестом. Проделав это, Ольга три раза хлопнула в ладоши и негромко сказала:

– Арина, У Тян, проводите нашу гостью графиню де Гусман в дамскую комнату и помогите ей привести одежды в соответствие с ее новым званием.

И правильно – чтобы закрепить орденскую звезду, награжденной пришлось бы расстегивать платье, но делать это в присутствии посторонних мужчин было бы верхом неприличия. Дополнительным плюсом для императрицы от этой операции приведения в порядок графини де Гусман была возможность обменяться мнениями со своими ближними боярами, пока их не слышит та, что подвергнется обсуждению. Поступить иначе было бы невместно, или же обсуждать Дору-Марию пришлось бы уже после аудиенции.

– Очень милая, скромная и храбрая девушка, – сказала императрица, когда графиня де Гусман вышла. – Теперь я убедилась, что вы, Павел Павлович, были правы, когда говорили, что праведник, как и грешник, может родиться в любом народе. Теперь надо подумать, как наилучшим образом использовать таланты этой замечательной женщины в интересах российского государства. А что таланты имеются, нет никаких сомнений.

– В первую очередь, – с легкой усмешкой сказал полковник Баев, – следует выдать нашу графиню замуж. Насколько нам известно, она уже три месяца как непраздна, и будущий счастливый отец тоже находится среди нас…

«Блистательный кабальеро Хосе де Оцеро» смущенно перемялся с ноги на ногу, однако при этом он смотрел на Ольгу открытым взглядом – так, словно даже гордился своим «подвигом».

– Так, Сосо… – императрица со строгим видом развернулась к виновнику торжества, – вы любите графиню де Гусман или это была только мимолетная интрижка без обязательств? Мол, графиня – дама состоятельная, и способна сама прокормить любое количество потомства…

– Всей душой люблю! – воскликнул Коба; глаза его сверкнули желтым блеском. – Но товарищ Мария такая самостоятельная, что даже слышать не хочет о замужестве…

– Мы думаем, что совместными усилиями мы все сумеем переменить это ее предубеждение, – сказала Ольга. – Плотский грех сладок, но еще слаще для женщины любовь мужа и детей, тепло домашнего очага и мир в душе, которую покинули все демоны до последнего. А иначе зачем жить? И вам, Сосо, тоже следует понять, что с этого момента все, что вы сделали или не сделали, падет на голову этого вашего еще не рожденного ребенка.

– Я понимаю… – неожиданно хрипло сказал будущий жених, – и всей душой стремлюсь к тому, чтобы стать ее мужем…

– Ну вот и хорошо, – кивнула Ольга; в глазах ее читалось удовлетворение. – Значит, мы можем посвататься от вашего имени к графине Марии Луизе Изабелле Эсмеральде де Гусман – и будьте уверены, что нам не откажут. – Он глянула в сторону двери и подняла палец вверх. – А сейчас все, тихо! Кажется, они возвращаются…

И вот в Малахитовую гостиную вошла графиня де Гусман во всем великолепии своего нового облика кавалерственной дамы – с алой атласной орденской лентой через правое плечо и большой восьмиконечной звездой на левой груди.

– Ну вот и замечательно! – воскликнула Ольга. – Вы, милочка, просто великолепны! Еще Мы хотели бы произвести графиню де Гусман в свои доверенные статс-дамы, но для этого она должна быть замужем за одним из моих подданных. По счастью, поблизости имеется один молодой человек, который любит заморскую графиню всей душой и готов предложить ей руку и сердце. Иосиф Джугашвили, готовы ли вы взять в жены донью Марию де Гусман, молодую вдову и мать, и быть ей надежным другом и в горе и в радости, чтобы она могла опереться на вашу руку – точно так же как я при нужде опираюсь на руку своего мужа?

– Да, – ответил Сосо и покраснел.

– А вы, донна Мария, – Ольга перевела свой взгляд на графиню де Гусман, – согласны ли взять в мужья этого молодого человека, чтобы одаривать его своей лаской и добротой, рожать его детей и быть любящей матерью и доброй женой? Не торопитесь отвечать на мой вопрос, подумайте… ибо то, от чего вы откажетесь сегодня, не вернется к вам более никогда.

Графиня де Гусман некоторое время стояла, в волнении кусая пышные розовые губы, а потом, наконец, решившись, ответила императрице:

– Я согласна, Ваше Императорское Величество. Некоторое время назад я думала, что мы между собой несовместимы, и вспыхнувшая между нами страсть – это сугубо временное явление, но теперь я переменила свое мнение. Если графине де Гусман не придется больше скитаться по свету, то уютный дом и любящий муж – это как раз то, что требуется ее мятущейся душе, да и детям тоже нужен отец…

– Ну вот и замечательно! – улыбнулась Ольга, чрезвычайно довольная тем, как она устроила судьбу этих двоих. – Свадьбу сыграем для своих прямо здесь, в Зимнем дворце. А потом вас, мои дорогие, ждет медовый месяц и свадебное путешествие по некоторым из наших губерний. Конец зимы и начало весны – это весьма интересное время года. При этом мне понадобится точный и чрезвычайно правдивый отчет по творящимся там безобразиям. Вы, Сосо, должны будете обратить внимание на чиновников, полицмейстеров, предводителей дворянства и прочий начальственный люд, из которого, очевидно, уже выветрился страх от первого года нашего царствия. А вам, Мария, предстоит обследовать состояние дел в беднейших слоях населения, чтобы выяснить, насколько адекватна наша политика, и в какой мере она искажается на местах. Разделавшись в основном с европейскими делами, Нам снова следует обратить внимание внутрь страны, ибо жизнь народа должна становиться лучше и веселее.

31 января 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург, Отель «Европа», генеральский номер.

Аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, для своих «товарищ Мария»

Собственно, я никогда не задумывалась о замужестве, ибо предполагала, что жизнь моя будет короткой, а ее конец неопределенным. Я много раз повторяла себе, что подобные мне долго не живут, так что привыкла к этой мысли. И потому для меня стало полной неожиданностью предложение императрицы вступить в законный брак. У меня даже не было времени подумать, да и вопрос был поставлен так, что вариантов не оставлял. Так что я не стала жеманиться. Я понимала, что решение императрицы выдать меня замуж продиктовано заботой обо мне. Я видела, как она счастлива тем, что позаботилась о моей судьбе. Ведь она сама – счастливая жена и мать… Ну а мне еще предстояло осознать, насколько изменится моя жизнь, когда Хосе станет моим законным мужем.

С тех пор, как испанская графиня стала моей основной сущностью, я стала ловить себя на том, что даже мысленные фразы строю не так, как прежде. Не «я стану женой Хосе», а «Хосе станет моим мужем» – именно так. Не «я должна отправиться туда-то», а «меня ждет поездка туда-то». Не «я хочу купить эту вещь», а «эта вещь украсит мою гостиную». Наверное, размышлять в таком ключе свойственно всем богатым и самодостаточным, уверенным в себе личностям – так, словно весь мир крутится им в угоду. Теперь я была именно такой.

Впрочем, иной раз я задумывалась: а кто я на самом деле? Образ испанской графини сросся со мной настолько плотно, что порой я даже забывала, что когда-то была Дорой Бриллиант – сумрачной революционеркой, свято убежденной в необходимости террора. А Дора, в свою очередь, некогда была некрасивой девочкой, отчаянно и безнадежно мечтающей о славе… А кто такая Мария де Гусман? Гордая и своенравная аристократка, для которой существует мало ограничений. Красивая и блистательная графиня с капиталом, умная и образованная, способная без труда обольщать мужчин… Уж конечно, я бы никогда и не подумала, что что могу стать такой, если бы не стечение обстоятельств.

Но все же я не была ею… И порой, вдруг проснувшись среди ночи, я начинала горько сожалеть о том, что я – фальшивая графиня. Эти крамольные мысли опутывали меня точно липкая паутина, и тогда что-то горестное и темное вползало в мою душу, терзая меня до боли. «Ты – террористка, ты хотела убивать!» – кричала из глубин моей сущности эсерка Дора Бриллиант. «Ты – жалкая, бестолковая, некрасивая девочка!» – кричала маленькая толстая еврейка. «Ты никуда от нас не денешься! – говорили они со злорадством. – Мы навсегда останемся с тобой, потому что мы – это и есть ты настоящая, а испанская графиня – это всего лишь роль, обман, фикция!»

«Я знаю, что я – не она, – примирительно говорила я им. – Я – агент, который выполняет задание, притворяясь ею. Я помню. Но и вы – это не я. Уже не я. Не беспокойте меня больше. Я хочу забыть вас…» И зарывалась в подушку, чтобы не слышать их голоса.

А утром начинался обычный день, и все забывалось, и я вновь наслаждалась жизнью, смотрела в зеркало и видела там прекрасную черноглазую испанку…

«Вжиться в роль» – так это называлось. Так меня учили – что необходимо именно стать тем, кем необходимо. И это у меня получилось довольно легко. Наверное, потому, что это была приятная роль… Я имела все, о чем может мечтать женщина. Ничто в этой роли мне не претило, ничто не вызывало внутреннего протеста, когда пришлось бы сказать себе: «Надо!». Кроме того, я осознавала важность своей работы. Я втайне гордилась собой… Я просто упивалась этой своей жизнью, полной интриг, приключений и интересных встреч.

Мне не хотелось думать о том, что будет дальше. Мне было достаточно, что мое существование осмысленно и служит великой цели, совпадающей с моим собственным мироощущением. Но все же иногда я чувствовала, что что-то не так… И дело во мне. Графиня де Гусман не должна была подавлять мою собственную личность, а она это делала… Это проявлялось в том, что мне стали нравиться побрякушки и роскошь. Что я не могла удержаться от флирта. Что порой я вела себя надменно. Да что там – иногда я напрочь забывала свое настоящее имя…

Меня это беспокоило. Товарищ Мартынов предостерегал меня от этого, но он подробно не разъяснил, как это преодолевать. Мне лишь следовало всегда помнить, кто я на самом деле. Но кто я на самом деле? Глубоко в душе я стыдилась своего прошлого. Я не любила себя – ту, прежнюю. Мне нравилось думать, что как личность я родилась в тот момент, когда попала в спецшколу Службы Имперской Безопасности, которой заведовал ротмистр Познанский.

И я никому не могла поведать о своих затруднениях. Мне было стыдно. Графиня де Гусман – та красавица из зеркала – с легким презрением смотрела на две мои прежние ипостаси. Она отвергала их. Она не хотела иметь с ними ничего общего – с такими несчастными, заблудшими. И этим она раздражала меня.

Конечно, она многое дала мне. Она раскрыла все мои скрытые способности. Она чудесным образом преобразила мою внешность. Сделала меня уверенно-обольстительной, решительной, вдумчивой. Конечно, все это было во мне изначально… но появилось и много такого, что раньше было мне несвойственно, и даже вызывало неприятие… А плохо это или хорошо – я так и не смогла определиться.

И вот теперь я выхожу замуж. Но кто выходит замуж и за кого: Дора Бриллиант за Сосо Джугашвили или графиня Мария де Гусман за кабальеро Хосе де Оцеро? Первый вариант даже звучит как-то нелепо, а если брать в расчет не только фамилии, но и «подноготную фигурантов», то он навевает на меня ожидания не очень благоприятного будущего – уж слишком эти двое в своих исходных ипостасях были разными, чтобы составить счастливый супружеский союз. Второй же вариант звучит как музыка… В этом сочетании – гармония и мир. Таковым, я думаю, и будет наш брак. Впрочем, по большому счету, неважно, какие мы носим ныне имена…

И вообще, я чувствую, что супружество пойдет мне на пользу. Прошел всего лишь час после того, как состоялась наша «помолвка», а я ужу как-то по-другому смотрю на вещи. Удивительно, до чего меняет женщину статус невесты. Прежде я и вправду гордилась своей «самостоятельностью» и была убеждена, что это и есть истинная свобода, которая делает меня счастливой. Но только сейчас я поняла, что мне всегда не хватало рядом того пресловутого «сильного плеча», на которое можно опереться во время жизненных невзгод или душевных терзаний. «Муж наставляет жену» – ведь так, кажется, говорится в Священном Писании? Муж – это не то что любовник или друг. Муж – это тот, с кем ты можешь быть сама собой… Кому полностью доверяешь и с кем можно поделиться самым сокровенным. Ну, это в моем идеалистическом представлении муж должен быть таким. Далеко не всегда так бывает, конечно… Но у меня это будет так. Ведь не зря же мы с Хосе такая красивая пара… Ведь не зря же нам так хорошо вместе… Я почему-то уверена, что у нас не будет глупых мещанских ссор. Из-за чего нам ссориться? Хосе всегда уступает мне. И он такой романтичный… Впрочем, об этом мало кто знает.

Я улыбнулась, вспомнив, как у нас все началось… В тот вечер он куда-то отлучился. Был дождь… Через час он постучал, я сама открыла ему дверь, а у него в руках – огромная красная роза! И он такой счастливый, взволнованный, весь мокрый, с волос стекает вода. И глаза его тигриные горят в полумраке прихожей… Так он меня тогда обжег своим взглядом, что я замерла на несколько мгновений. А он мне эту розу протягивает, и от нее такой дивный, чувственный аромат… И все молча. Он, кажется, хотел что-то сказать, но, наверное, слова тут были лишними… Шум дождя, я в одной сорочке, с шалью на плечах… Я взяла розу, поднесла к лицу… а он вдруг подхватил меня на руки и понес в спальню… По лестнице легко взлетел, будто на крыльях. Я и слова не сказала. Только зажмурилась. А он бережно опустил меня на постель и снял с себя свою мокрую одежду. С какой страстью я отдавалась ему! Свежестью веяло из приоткрытого окна, и все время я чувствовала упоительный запах розы. Только утром мы обнаружили на полу всеми забытый цветок. Удивительно – он еще не успел увянуть. Я поставила его в вазу…

А потом, когда мы, утомленные, лежали, крепко прижавшись друг к другу, Хосе рассказал, что украл эту розу в чужом саду. «Увидел этот цветок, и подумал, как он похож на тебя… – вдохновенно рассказывал он, и глазах его вспыхивали хулиганские искорки, – и решил его сорвать. Это было непросто…» Его едва не укусила собака, он исколол все руки, но все же добыл для меня эту розу. «Мой храбрый кабальеро…» – шептала я, тихонько смеясь, и целовала моего пылкого рыцаря…

Я подошла к окну. Зимний Санкт-Петербург поблескивал огнями газовых фонарей в дымке густого мелкого снега. Я прикрыла глаза, пытаясь представить, что было бы со мной сейчас, если бы моя жизнь сложилась по-другому. Если бы я не вступила в террористическую организацию, не встретилась бы с людьми, заразившими меня своими идеями… Это была бы скучая жизнь. Я вышла бы замуж за нищего местечкового сапожника или портного, обзавелась бы выводком сопливых детишек… Серость бытия в беспросветной бедности со временем поглотила бы мою душу. Постепенно во мне бы угасло страстное желание изменить этот мир. И, наверное, на смертном одре, в глубокой старости, я сожалела бы о таком бессмысленно потраченном существовании…

Я открыла глаза и вгляделась в ночной сумрак за оконным стеклом, словно пытаясь найти там ответы на мучавшие меня вопросы. И меня вдруг пронзило пьянящее ощущение остроты жизни. Посреди бушующего моря бытия я оказалась на вершине своего успеха. Мои таланты, все, чем от рождения оделил меня Господь, в полной мере нашли свое применение и были щедро вознаграждены. Восхищение, признание, любовь, реализация своих принципов – все это я получила сполна. Но не благодаря графине де Гусман я это получила. Без Доры Бриллиант не было бы испанской аристократки. И не было бы Доры Бриллиант без робкой мечтательной девочки… Графиня де Гусман – это прекрасная бабочка, которая изначально была гусеницей, а затем куколкой… Бабочки не появляются на свет сразу крылатыми и красивыми. Перед этим они проходят сложные метаморфозы…Это закон природы.

И поэтому я принимаю вас, две мои прежние ипостаси. Вы – это я. Я больше не буду пытаться заставить вас замолчать. Потому что без вас я не имею цельности. Без вас испанская аристократка и вправду становится настоящей фальшивкой, пустышкой. Удерживайте меня от гордыни, от алчности, от высокомерия и самонадеянности. Вы, познавшие свои заблуждения, оберегайте меня от опрометчивых поступков и лукавых помыслов. Напоминайте мне о себе – я не буду гнать вас прочь.

Я глубоко вздохнула и отошла от окна. Подошла к зеркалу. Теперь в его тусклой глубине я видела себя по-другому. Впервые за долгое время на меня смотрели глаза Доры Бриллиант. Они смотрели с благодарностью. Мне не нужно было стыдиться своего настоящего имени – ведь оно не успело замарать себя злодеяниями. И я поняла, что отныне меня не будут мучать вопросы о том, кто я на самом деле. Я примирилась с собой и своим прошлым, я окончательно простила себя…

9 марта 1908 года, утро, Германская империя, Нюрнберг, Нюрнбергская крепость.

Саммит трех империй по французскому вопросу должен был пройти в древнем городе Нюрнберге, сердцем которого являлась еще более древняя Нюрнбергская крепость. И вид из окон – исторически-поучительный. Древний город, сложенный из серых каменных блоков, и чешуя черепичных крыш цвета запекшейся крови. А вокруг – серые поля под такими же серыми облаками, моросящими мелким дождем. Осень не осень, зима не зима, весна не весна, а какое-то непонятное для русских время года, пропитанное промозглым холодом и запахами плесени, сырости. Нормальному человеку в такой окружающей среде хочется отрастить густую шерсть, как у медведя, и залечь в спячку до настоящей весны.

Там же, только в другой части замка, обосновался и международный трибунал Брестского Альянса. Что поделать, если знаменитый Дворец Правосудия, в котором в нашем прошлом проходил процесс над нацистскими преступниками, еще не построен, а в старинной крепости имеется все необходимое как для содержания особо важных узников, так и для ведения самого судебного процесса. Впрочем, обвиняемых на этот раз было в разы меньше, да и совершить они успели только одно, хоть и очень тяжкое преступление, так что к тому моменту, когда монархи трех держав прибыли на саммит, следствие было уже закончено в отношении и совершенных деяний, и конечного замысла, и теперь суд был готов вынести обвиняемым окончательный приговор.

Помимо уже почти осужденных Клемансо, Пикара, Дюпона и прочей мелочи, в Нюрнбергской крепости присутствовал и французский премьер-министр Аристид Бриан. С одной стороны, свидетель на процессе, с другой – неравноправный участник предстоящего саммита по французскому вопросу. Заслушали судьи и показания остальных министров бывшего правительства Клемансо – и тех, что протестовали против убийства Франца Фердинанда, и тех что просто промолчали. Всех их признали непричастными к задуманному злодейству и, бормоча слова облегчения, те уже убыли в свою Милую Францию, торопливо жующую свежий хлеб, выпеченный из русской муки. Главные монархи Европы сдержали слово и не привлекли к ответственности никого сверх непосредственных организаторов и исполнителей заговора. Да и зачем, ведь, по большому счету, в Нюрнберге судили не только самих заговорщиков, но и способствовавшее их появлению безответственное республиканское устройство французского государства. Одноразовые политики так же вредны, как и быстрорастворимые одноразовые трусы: прошел дождь – и все увидели, что король демократии, оказывается, голый.

И если полковник Дюпон и генерал Пикар перед лицом злобных пруссаков еще пытались «держать марку», то месье Клемансо совершенно расклеился. То ли он симулировал безумие, то ли и в самом деле кукушка из его скворечника вылетела и забыла вернуться. Канцлер Одинцов первоначально имел желание зайти к Клемансо в клетку и спросить, понимает ли этот персонаж, что именно он собирался сотворить, но, глянув на того одним глазом, отказался от своего намерения. Зрелище ополоумевшего политика – жалкое, но в чем-то даже поучительное. Начинал этот человек с претензии на роль национального героя Франции и владыки демократического полумира, а закончил в виде трясущегося и плюющегося человекообразного существа в железной клетке перед судьями, решающими, как бы половчее истребить эту банду, полностью изобличенную в своих преступных деяниях. Так проходит слава мира.

Сомнения у судей и в самом деле были нешуточными: повесить эту камарилью было бы слишком банально, расстрелять – много чести, гильотина – слишком по-французски, и даже сжечь живьем – немного не из той оперы, потому что если признать республиканские воззрения этих господ ересью, то придется так же жечь всю Францию. В настоящий момент споры крутились между такими классическими для средневековья приемами, как посадить на кол, четвертовать и колесовать. Послушав эти разговоры, муж русской императрицы сплюнул, будто попробовал тухлой гадости, и сказал, что он вообще не убивал бы этих мерзавцев, а посадил бы их в открытые клетки и стал возить по европейским городам и весям. А там, после оглашения герольдами их прегрешений народ имел бы возможность забрасывать преступников калом, гнилыми помидорами и прочей дрянью, которая попадет под руку. И пусть будет так – пока эти исторические персонажи не умрут естественной смертью, ибо заслужили.

После недавних событий в Проливах и Венгрии русский князь-консорт был для европейских господ авторитетом (если вы себя плохо ведете, тогда мы идем к вам) поэтому разговоры о средневековых способах казни на некоторое время прекратились, и судьи начали обсуждать сценарий в стиле «парад уродов». При этом русская делегация сделала вывод, что просвещенная Европа уже ступила на тот скользкий путь, который сто лет спустя приведет ее к полному безумию. Впрочем, чему тут удивляться: в нашем собственном прошлом все свидетели и очевидцы событий 1914 года писали об «иррациональном безумии, разом охватившем всю Европу» после тихого и спокойного девятнадцатого века. Отрезвела старушка только в результате четырехлетней кровавой бойни, правда, этот период просветления длился только двадцать лет, после чего вспыхнула еще одна, гораздо более жестокая общеевропейская война.

Вот и в головы пришельцев из будущего, а также их посвященных в тайны единомышленников из местных уроженцев стала закрадываться еретическая мысль, что Алла Лисовая была права, и иррациональное безумие охватывает европейские головы вне зависимости от внешних обстоятельств. Вот и тут лет через пятнадцать-двадцать, когда забудется страх нынешних времен, на внешне благостном фоне всеобщего мира и согласия может внезапно полыхнуть ничем не прикрытая ненависть к Восточному Соседу. А как же иначе, ведь базовое население в Российской империи такое же белое, как немцы, англичане и французы, но при этом отличается от европейцев складом ума и имеет в разы больше лесов, полей, рек и нефтегазовых месторождений на душу населения. Такого внутреннего напряжения не выдержит никакой рациональный договор, даже такой умно составленный, как Брестские соглашения. Никчемная бумажка будет неожиданно порвана в клочья, и очумевшие от алчности европейцы толпой попрут в Великий Крестовый Поход на Восток за поместьями и рабами. И тогда значительно повзрослевшей императрице придется поднимать свою страну на дыбы, чтобы отбросить ополоумевшего европейского зверя туда, откуда он и пришел, то есть к Ламаншу.

– Я этого, скорее всего, уже не увижу, – сказал канцлер Одинцов императрице, – биться вам, Ольга, придется, имея под рукой тех, кто сейчас молодой да ранний. Главное – не расслабляться и не забывать, что европейский зверь совершенно внезапно может перейти от ласкового мурлыкания к самой яростной агрессии. В то время как наши люди будут думать, что российско-европейские отношения еще можно исправить, на самом деле завоевательный поход уже будет предрешен.

– Всеобщая монархизация Европы не отменит этот процесс, а только оттянет его по времени, – добавил князь-консорт. – Императоры и короли также подвержены газетной пропаганде, как и простолюдины, хоть и в меньшей степени. В Британии – парламент, в Германии – парламент, во Франции, даже если нам удастся заменить там президента на короля, уж всяко тоже будет парламент, на осколках Австро-Венгрии – тоже парламенты, как и в Бельгии, Голландии и Италии – странах вторичных, но годных к тому, чтобы стать поставщиками пушечного мяса на Восточный фронт. А парламент в монархических странах – это не столько инструмент принятия решений (ответственный монарх с этой прерогативой справится не хуже, а даже лучше), сколько средство пропаганды, с трибуны которой разные «месье Клемансо» будут изрекать свои человеконенавистнические речи. В наше время говорили, что стоит человеку сто раз сказать, что он свинья – и тот непременно захрюкает. И как только начнется такой процесс информационной обработки, мы должны быть готовы нанести по европейскому гадюшнику внезапный упреждающий удар с целью снести эту халабуду до основания.

Императрица посмотрела на своих верных клевретов и со вздохом сказала:

– Ведь, в самом деле, мои дорогие, вы правы. Когда я смотрю на европейских господ – что по одну, что по другую сторону скамьи подсудимых – мне хочется замотать их в смирительные рубашки и поливать холодной водичкой до тех пор, пока не придут в общечеловеческое чувство. Но я знаю, что добытое таким образом протрезвление крайне недолговечно, а потому уверена, что единственный способ избежать больших проблем – это сделать Россию сильнейшей державой на планете, чтобы европейская алчность в полной мере уравновешивалась страхом за собственную шкуру. Всех наших подданных – от простого народа до самой верхушки – следует держать в тонусе и не расслабляться. Сначала наша пропаганда должна быть нацелена против злобных колониалистов из Североамериканских Соединенных Штатов, начисто истребивших благородных и миролюбивых индейцев, а потом, когда в Европе начнут возникать предсказанные Павлом Павловичем негативные тенденции, нашему народу надо будет напомнить, откуда эта североамериканская действительность произошла.

– На это дело, – сказал канцлер Одинцов, – можно поставить молодого графа Толстого – вот у кого таланта много больше, чем у других. Одними переводами Карла Мая сыт не будешь. Для начала дать ему роман «Унесенные Ветром» – пусть перепишет своими словами с нашим русским пониманием европейско-американской души, – а потом сделать из этого модный у нас в двадцать первом веке романистический сериал, когда после основной книги появляются приквелы и сиквелы[152], и повествование длится и длится, удерживая внимание читателей. Ну а потом, когда в нашем джентльменском наборе информационной войны появится кино, эту историю надо будет пустить на экраны для самых широких масс.

Немного помолчав, императрица вымолвила:

– Все это хорошо, но ничего подобного нашим нынешним партнерам по переговорам высказывать не следует. Наш главный враг – республиканские Североамериканские штаты, и точка. Это мой брат – наивный простак, верящий, что честные европейские маклеры его не обманут, но я, с подачи моего дорогого учителя, барышня злая и недоверчивая, и вижу в дяде Вилли и даже дяде Берти не самостоятельные фигуры, а объекты для манипуляций. При по-настоящему серьезной информационной атаке может не выдержать даже моя подруга Тори, хотя я постаралась привить ей изрядную долю здорового скептицизма по отношению к подобным приемам. Одним словом, улыбаемся и машем, имея в виду, что, разрешив нынешний европейский кризис, мы победили только в первом сражении, а не окончательно выиграли войну за будущее Российской империи и всего мира.

10 марта 1908 года, три часа пополудни, Германская империя, Нюрнберг, Нюрнбергская крепость.

– Господа, – по-немецки сказала императрица Ольга, кивнув в сторону французского премьера Аристида Бриана, – час назад там, внизу, мы осудили к пожизненному заключению месье Клемансо, французского политика, который потерял чувство границы между добром и злом, а сейчас будем судить саму Францию, республиканское устройство которой порождает таких моральных уродов. Старуха в красной шапке воинствующе неверна своим обязательствам, патологически лжива и стремится извлекать одностороннюю выгоду в любых обстоятельствах. Но хуже всего у Франции дело обстоит с предсказуемостью поведения, ибо каждое следующее правительство может отказаться отвечать по обязательствам предыдущего. Поддержать союзника, подвергшегося внезапному нападению, они однажды уже отказывались. Так чего нам ждать от них впоследствии? Внезапного удара в спину, поскольку в Париже очередной премьер или президент решит, что вовремя предать – это значит предвидеть. Сегодня Франция – член Брестского альянса, а завтра она решит вступить в союз с нашими врагами. К нашему счастью, Российской империи вероломство французов почти не страшно: наши границы не соприкасаются, и даже сферы влияния расположены на некотором расстоянии. Поэтому мы в любом случае успеем изготовиться и дать врагу жестокий отпор. Зато в опасности могут оказаться наши союзники, Британская и Германская империи, для которых вечное французское непостоянство несет серьезную угрозу.

– Госпожа императрица! – на том же языке воскликнул Аристид Бриан. – Какую же угрозу вам может представлять Франция, самая слабейшая из всех европейских держав?!

Французский премьер сказал эту фразу – и осекся, глядя, как меняется лицо глядящего на него князя-консорта, как сужаются его глаза, а руки сжимаются в кулаки.

«Этот сумасшедший русский меня убьет! – ошарашенно подумал он. – Убьет прямо здесь и сейчас, ударом кулака, как глупого быка на ярмарке, ради потехи толпы… Но за что? Из-за чего такой приступ немотивированной ярости?»

– Или мы не знаем, – будто отвечая на невысказанный вопрос, тяжелым голосом произнес муж русской императрицы, – что в разгар кризиса ваше правительство вполне серьезно обсуждало возможность в пику Брестским соглашениям обратиться за военной помощью к Североамериканским Соединенным Штатам? Предложение было отвергнуто, и о нем постарались забыть. То ли это случилось по причине неготовности политиков янки вылезать из коротких штанишек доктрины Монро, то ли из-за опасений, что подобный политический выкрутас выведет вас из-под защиты Брестских соглашений, после чего германские гренадеры появятся в Париже быстрее американских джи-ай, а Россия и Британия не шевельнут в вашу защиту и пальцем. Было такое?

Вместо ответа французский премьер только судорожно кивнул головой, опасливо поглядывая на германского кайзера, готового исторгнуть из себя очередную минимум получасовую речь о французском коварстве. А ведь следом и в самом деле могли появиться гренадеры…

– Вот видите, месье Бриан, – вместо кайзера с обманчивой мягкостью в голосе произнесла русская императрица, – вы сами признали, что Франция может представлять угрозу общеевропейской безопасности. Затаив зло, вы дождетесь момента, когда силы Брестского альянса будут связаны тяжелой борьбой, и нанесете нам удар в спину, впустив на свою территорию силы Североамериканских Соединенных Штатов, предоставив им базы и материальное снабжение. И в том, что это борьба неизбежна в среднесрочной перспективе, тоже нет никакого сомнения. Американский зверь растет как на дрожжах, его аппетиты все время увеличиваются, и скоро в Вашингтоне посчитают, что стали достаточно сильными, чтобы бросить вызов не только одряхлевшей до ветхости Испании, но и всему европейскому континенту. А тут вы, такие красивые и с камнем за пазухой – ну как пройти мимо и не воспользоваться…

– Да, кузина Хельга права! – с казарменной прямотой подтвердил кайзер Вильгельм, дождавшийся своей очереди говорить. – Вы, французы, всегда были людьми с пониженной социальной ответственностью, истинными содомитами и иудами, а ваш Париж – это Новый Вавилон, гнездилище всяческих грехов и самого низкого разврата. Довериться вам – себя не уважать. Благодарите Всемогущего Господа за то, что он послал в этот мир русских, которые возятся с вами, как с сопливыми полоумными детишками. Будь моя воля – не было бы на этом свете никакой Франции, ибо сказано в Писании, что от одной паршивой овцы запаршивеет все стадо, а паршивее французов нет никого на этом свете. Все, к чему вы прикасаетесь, покрывается гнилью и плесенью, и лечить вас следует не ласковыми увещеваниями и легкой голодовкой, а огнем и мечом, отделяя немногочисленных агнцев от целого сонмища козлищ.

– Помягче, дядюшка Вилли, помягче, – промурлыкала императрица Ольга. – Время огня и меча наступит только в том случае, если месье Бриан окажется настолько упертым, что не пойдет на предложенное нами соглашение или его откажется ратифицировать их Национальное Собрание. Только тогда мы с дядей Берти разрешим вам основательно переворошить французский курятник. В любом другом варианте целить паршивцев мы будем без смертоубийства, и желательно вообще без пролития крови. Не надо нам лишней войны на европейском континенте, и дадим мы на нее добро только в том случае, если словарный запас будет исчерпан, а желаемый эффект общей безопасности не достигнут. Dixi! Я так сказала!

– Вот видите, месье Бриан, – проворчал кайзер, – моя кузина Хельга – настоящей ангел, которому вы каждый день должны мыть ноги и пить ту воду. Не то что я, старый вампир, не знающий добрых слов. Ну да ладно. Дядя Берти, а ты что скажешь по обсуждаемому вопросу?

– Я… ах да! – встрепенулся престарелый британский король. – Мое мнение: штаны спустить, отвернуть, нагнуть и отхлестать по голой заднице хорошо просоленными розгами, чтобы ум из того самого места вернулся обратно в голову. А еще лучше – морскими линьками, чтобы эта Франция целый месяц ела стоя, будто кобыла, и спала только на животе.

– Папа, – укоризненно произнесла принцесса Виктория, – будь серьезнее…

– Не могу я быть серьезным, когда гляжу на эту демократическую французскую образину, – проворчал Эдуард Седьмой. – С нами, королями, все понятно: власть от Бога и все такое. Или ты делаешь свое королевское дело как следует, или случается революция, и тебе отрубают голову, как Карлу Первому или Людовику Шестнадцатому. И все – добро пожаловать в историю! Этот холодок на шее и отвращает монархов от очевидных глупостей и безумств. Отставки с пенсией и мундиром с монаршей должности пока что удостоился только один человек, и то исключительно в силу того, что операцию рокировки проводили весьма умные и добрые люди – Христос в той компании пожал бы руку всем и каждому. Теперь перейдем к так называемым демократическим политикам. Я бы понимал, если бы по этой стезе шли люди успешные, победители в войнах, талантливые дипломаты и администраторы, лучшие из лучших, представляющие свои народы. Но нет, как раз таких талантливых и ярких людей демократическая система не терпит, ведь каждый из них может стать настолько успешным и популярным, что мадам История, не задумываясь, возложит на его голову королевский венец. Поэтому республиками обычно управляет серенькое говнецо, ничуть не выбивающееся над уровнем среднего обывателя, и только в годы тяжелых потрясений перепуганные господа депутаты готовы отдать власть новым Наполеонам. Вы думаете, о чем это я? Да только о том, что отношение к говнецу должно быть соответствующим. Его дело – лежать в своей выгребной яме и не вонять за ее пределами, потому что в противном случае им займутся ассенизаторы. Если после всех «подвигов» месье Клемансо и попытки обратиться за поддержкой к враждебной нам державе Франция хочет сохранить свое членство в Брестском альянсе, то ее права следует радикально урезать. Отныне она не самостоятельный член, а государство, чьи метрополия и колонии находятся под нашей общей защитой. Никакой армии, за исключением жандармско-полицейских сил, флота и внешнеполитической художественной самодеятельности, у нее быть не должно. Зачем ей все это, если на нее никто не собирается нападать? Пересмотрено это положение может быть только в том случае, если во Франции утвердится ответственная монархия хотя бы такого же дуалистического толка, как и в Британии. А так можно отрубить головы всем французским парламентариям, но новый состав Национального Собрания, избранный по тем же законам, будет точно таким же, как и прежний. Изменить это положение можно только тщательной селекцией и прополкой избираемого человеческого материала, но это дело десятилетий, если не столетий, а жить надо прямо сейчас. Поэтому сделать следует так, как я уже сказал.

– Поддерживаю, – сказала императрица Ольга, которая через долгую беседу с кузиной Викторией и внушила британскому королю столь позитивную программу. – При этом высвободившиеся от содержания вооруженных сил и бездельников-дипломатов средства следует направить на благоустройство ваше Милой Франции, прокладку дорог, постройку школ и больниц и прямую поддержку беднейших слоев населения. Строить, скажу я вам, это лучше, чем воевать. А ты что скажешь, дядюшка Вилли?

– Если Франция не будет угрожать Германии реваншем, – подкрутил ус кайзер Вильгельм, – то и Германия не будет относиться к Франции как к врагу, которого неизбежно придется втоптать в землю. Более того, если в мире обозначится какая-нибудь угроза для лягушатников, ха-ха-ха, то мы, оберегая мирный сон французских буржуа, будем готовы выступить на защиту общеевропейских интересов конно, людно и оружно. Только у меня есть еще одно условие. Во Франции должна быть полностью разрешена пропаганда традиционных ценностей, а все это ваше «свобода, равенство, братство и любовь без обязательств» должно пребывать под жестоким, но негласным запретом. В противном случае Господь выберет камень потяжелее и шарахнет по вашему Парижу с такой ненавистью, что на фоне получившегося фейерверка померкнет гибель Помпеи.

– Дядя Вилли! – с укоризной воскликнула императрица Ольга. – Не пугайте страусов – пол бетонный…

– Ах да, Хельга… – пробормотал кайзер Вильгельм, – виноват, исправлюсь. Впрочем, ничего иного к своей речи я добавить не могу, а потому умолкаю.

– Итак, месье Бриан, – после некоторой паузы произнесла русская императрица, – надеюсь, вы поняли наши условия продолжения вашего существования? Если вы с нами согласны, то так прямо и скажите, и тогда мы перейдем к праздничному банкету. Если же нет, то поезжайте в свой Париж и ждите там окончательного решения французского вопроса. Нацию вашу мы истреблять не будем, это совершенно исключено, а вот государство зачистим до белых костей. И тогда не обижайтесь, если присутствующие здесь монархи станут решать, как жить и во что верить будущим поколениям французов. За все следует платить, и за пьяные выходки месье Клемансо тоже.

– Госпожа Ольга… – проблеял растерянный Аристид Бриан, – я не имею возможности единолично принять такое решение… Национальное собрание может меня не одобрить, и тогда…

– Ладно, месье Бриан, я вас поняла, – махнула рукой Ольга. – Вам выдадут бумагу на чистом французском языке и отпустят восвояси. Если ваше Национальное собрание в срок до первого мая ее ратифицирует, то у вас настанет одна жизнь, а если не ратифицирует, то совсем другая. И не кляните потом свою судьбу, если что-то пойдет не так. Это Господь добр к разным негодяям, зато мы, монархи – злые и недоверчивые. Dixi! Я так сказала!

– Поддерживаю тебя, Хельга, лучше и не скажешь, – подкрутил ус германский кайзер. – Да будет так, как ты сказала!

– И я тоже поддерживаю, – произнес британский король. – Тут кто-то говорил о банкете? Люблю повеселиться – а особенно поесть!