5 июня 1908 года, три часа пополудни, Российская империя, Тифлисская губерния, Ахалцихский уезд, Аббас-Туман, Высокогорная Астрономическая Обсерватория имени Великого князя Георгия Александровича.
Пока в мире политики крутились шестеренки, лязгала, чавкала и отплевывалась кровавыми огрызками военная машина Российской империи, тут, в горах Кавказа, все было тихо и благопристойно, даже несмотря на проходившие неподалеку Эрзерумскую и Ванскую наступательные операции русской армии. Впрочем, после того, как в Истамбуле несколько раз за короткое время сменились султаны и визири, а потом он и вовсе пал под ударами русской армии, турки на Кавказском направлении вовсе утратили представление о верховной власти. Из-за этого под давлением обстоятельств их и без того не очень организованная армия стала превращаться в скопище больших и малых банд, не имеющих даже подобия единого командования, ибо каждый паша (генерал) только себя мнил достойным стать новым султаном. А против этого человеческого стада во главе русской Кавказской армии выступали герои русско-японской войны фельдмаршал Линевич, и полные генералы Гриппенберг и Штакельберг. В поединке большой самоходной мясорубки и бараньего стада мясорубка побеждает всегда и без исключения, потому фронт, поначалу стремительно покатившийся на запад, вскоре рассыпался мелкой пылью, тем более что туркам в спины ударили армянские фидаины-повстанцы. И понеслось веселье, в нашей истории известное как война с басмачами.
Да, где-то гремели орудийные выстрелы и лилась человеческая кровь, но тут, в Аббас-Тумане, шла своим чередом тихая и благообразная жизнь. За год с лишним с начала строительства обсерватории утекло много воды в местных ручьях и речках (зачастую берущих начало в бьющих из-под земли минеральных источниках) и было сделано много дел. Сначала саперный батальон проложил дорогу-серпантин и одновременно канатную дорогу к тому месту на гребне горы Канобили, где собирались возводить строения и сооружения новой обсерватории – подальше от людского жилья и поближе к звездам. Создавая мемориальную обсерваторию памяти своего брата Георгия, императрица Ольга сразу решила не связывать себя наблюдательной башней профессора Глазенаппа, а подобрать самый лучший вариант. От будущей обсерватории до поселка Аббас-Туман по канатной дороге одна верста, а по серпантину – пять. Однако по канатке в вагончиках быстро и с комфортом можно возить только людей и не особо габаритное оборудования, а по серпантину, на архаичных арбах, запряженных серыми осликами – цемент, кирпич и тому подобное: тяжелое, терпеливое и небьющееся.
До конца октября основные строительные работы были завершены: объекты подвели под крышу, окна застеклили, а внутри начались отделочные работы. Стройка двигалась по опережающему графику, поэтому осенью 1907 года в дополнение к 28-дюймовому телескопу-рефлектору (диаметр зеркала 700 миллиметров) у Карла Цейса заказали приборы для фотографической охоты за небесными скитальцами: астрограф-рефрактор с диаметром линзы 400 миллиметров и камеру Шмидта с диаметром зеркала 440 миллиметров. Оба дополнительных прибора использовали стеклянные фотопластинки тринадцать на тринадцать сантиметров. Также были заказаны механизмы, точные, как швейцарские часы, которые все время, пока идет экспозиция, проворачивали бы астрономические приборы в соответствии с суточным вращением небесных сфер.
Кто-то из пришельцев из будущего, достаточно осведомленный в астрономии, подсказал академику Баклунду, что ловить мелкие космические тела с низкой отражающей способностью лучше всего фотографическим способом. В книгах по астрономии нашлась и соответствующая техническая информация, позволившая правильно составить описание заказанного прибора, ибо до изобретения камеры Шмида «естественным» путем оставалось еще чуть менее четверти века. На фирме «Карл Цейс», прочитав техническую документацию на данный девайс, пришли в необычайное возбуждение и тут же начали переговоры о приобретении лицензии, ибо подобный прибор могла захотеть себе любая астрономическая обсерватория, включая Потсдамскую, Иенскую и Гамбургскую в самой Германии. Астрофотография, когда наблюдатель не корпит ночи напролет у телескопа, а только задает условия съемки и вовремя меняет пластинки, в начале двадцатого века стремительно входила в моду.
Канцлер Одинцов и императрица Ольга предпочли бы заказать данные астрономические приборы какой-нибудь российской фирме, но производство оптических приборов находилось только в самой начальной стадии, и соответствующее подразделение АОЗТ «Белый медведь» (аналог фирмы ЛОМО), грубо говоря, еще пищало в пеленках. Приходите лет через пять, а еще лучше через семь, а пока предел возможности собственного производства – это линзы для очков, полевые бинокли, стереотрубы, артиллерийские дальномеры, а также микроскопы и телескопы любительского класса для оборудования соответствующих кабинетов гимназий и реальных училищ. За переодевающейся соседкой через окошко в такой телескоп подсмотреть можно, а вот открыть на небе что-то серьезное – уже нет. Но и этот результат за три года – уже немало. Алла Лисовая, с силой атомного буксира движущая в России технический прогресс, удостоилась графского титула именно за это, а не за то, что каждую ночь ложится в постель к бывшему императору.
В конце марта 1908 года заказанное в Германии высокоточное оборудование по железной дороге стало прибывать на станцию Ахалцихе, откуда его на подрессоренных повозках (не дай Бог лишний раз тряхнуть) доставляли в Аббас-Туман, к нижней станции грузовой канатной дороги. Там его со всей предосторожностью грузили в вагоны и отправляли вверх по склону до самой обсерватории, где прикомандированные немецкие специалисты занимались монтажом и юстировкой. Так уж был госпожой Лисовой составлен контракт, что полностью исполненным он мог считаться с того момента, когда к работоспособности оборудования не останется претензий. Опытная эксплуатация астрономического оборудования началась в последних числах апреля, совпавших с началом новолуния, когда вероятное направление подхода космического пришельца к земле было свободно от ослепляющего воздействия лунного света. Такое благоприятное время продолжалось только несколько дней, потом, по мере роста фазы Луны, условия для наблюдения стали ухудшаться. Угол между плоскостями эклиптики[153], в которой движется приближающийся астероид, и лунной орбиты составляет всего пять градусов. Какой бы идеально прозрачной и спокойной ни была атмосфера в окрестностях Аббастуманской обсерватории, в период полнолуния рассеянный лунный свет ощутимо мешает наблюдениям, особенно в случае поиска небольших и малозаметных объектов.
В первый благоприятный период не обнаружилось ничего подозрительного, удалось только проверить работоспособность оборудования и подписать с немецкими спецами акт приемки оборудования в рабочую эксплуатацию. Да и не искал тогда никто ничего особенного, ибо заведующий новопостроенной обсерваторией профессор Иванов был в полном неведении о тайной подоплеке неожиданной императорской щедрости. Обычно средства в несчетном количестве вливались по двум направлениям: на военное ведомство и морской флот и на улучшение жизни простонародья, его образование и медицинское обеспечение. А тут несчетные миллионы рублей на чистую науку – астрономию.
Но как только немецкие инженеры и техники убыли в родной фатерлянд, даже не подозревая о конечном назначении размещенного оборудования, императорский фельдъегерь привез профессору Иванову пакет, запечатанный сургучными орлеными печатями – личное послание Ея Императорского Величества Ольги Александровны с приложенным к нему письмо академика Баклунда, который в Петербурге занимался вопросом возможного Тунгусского дива в теоретической плоскости. И тут всем стало ясно все – вплоть до леденящего холодка между лопаток. Или грудь в крестах, или голова в кустах… Хотя последнее – вряд ли. И специалистов в обсерваторию подобрали самых лучших из молодых, под стать директору, и смертной казни в Российской империи уже давненько не практиковалось.
Следующий период, благоприятный для наблюдений, выпадал на последние числа мая и уже после второй ночи на фотопластинке, вытащенной из камеры Шмидта, после проявления почти в центре перспективного участка обнаружилась тонкая темная черточка[154]. В следующую ночь в указанную область неба нацелились не только астрограф и камера Шмидта, но и телескоп-рефрактор, место у окуляра которого занял лично профессор Иванов. Но фотопластинки с учетом экспозиции в несколько часов взяли небесного гостя исправно, а вот человеческий глаз, несмотря на большее разрешение 28-дюймового рефлектора, подкачал. Впрочем, это было уже неважно. После того, как и в третью ночь небесного скитальца зафиксировали на фотопластинку, можно было приступать к вычислению параметров орбиты.
И тут один из ассистентов профессора Иванова вспомнил, что данный участок неба один раз фотографировали в начале мая в тестовом режиме. Данную фотопластинку извлекли из архива (такие вещи не выбрасывают), рассмотрели под сильным увеличением – и обнаружили на нужном участке неба чуть заметный темный штрих. Воинственному танцу, который отожгли при этом астрономы, позавидовали бы даже охотники племени зулу, завалившие своими ассегаями носорога. Дальнейшие вычисления и дополнительные наблюдения показали, что все эти пляски были недаром. Найден был не какой-то там никому не известный астероид, которых в этом калибре в Солнечной системе примерно полмиллиона, а именно тот, что надо – пересекающийся с земной орбитой 26 июня, в полдень по Петербургскому времени. И как раз в этот период начнется следующее новолуние, благоприятное для наблюдения за космическим пришельцем, когда его можно будет разглядывать баз помех с кратчайшего в астрономическом смысле расстояния. При этом следовало учитывать, что сразу после прохождения через атмосферу астероид уйдет на соединение с Солнцем и будет недоступен для астрономических наблюдений в течение суток, что сокращает и так невеликое время, за которое подвергшееся астероидной атаке государство может попытаться отреагировать на надвигающуюся катастрофу.
Профессор Иванов отбил по этому поводу соответствующую телеграмму по адресу: «Санкт-Петербург, Зимний дворец, Ея Императорскому Величеству лично в руки», а следом с фельдкурьером выслал полный пакет документов, включающий в себя коробку с фотопластинками-позитивами. Академик Баклунд на месте разберется и выдаст руководству страны свои рекомендации, а астрономам в Аббас-Тумане пришло время вертеть дырки в сюртуках и мыть шеи, ибо без наград такое свершение явно не обойдется.
8 июня 1908 года, 14:25. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.
Присутствуют:
Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;
Князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков;
Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;
Командующий САФ – вице-адмирал Сергей Сергеевич Карпенко;
Первый заместитель начальника СИБ – полковник СИБ Евгений Петрович Мартынов;
Начальник Загранразведки – полковник СИБ Игорь Михайлович Баев.
Получив телеграмму из Аббас-Тумана, императрица Ольга собрала Малый Совет – пять вернейших ей людей из будущего, которые для нее как пять пальцев, а сама она для них ладонь. Эти люди стояли у истоков изменения истории, обращая в ничто злую участь, предназначенную России, и они же с ней вместе сейчас, когда их мир окончательно выходит на самостоятельную траекторию развития.
Все политические интриги в Европе завершены; Франция, покочевряжившись для вида, досрочно (то есть задолго до первого мая) приняла условия блока монархических держав, а в России в самом разгаре вторая кампания по борьбе с мздоимцами, казнокрадами и просто нерадивыми чиновниками. На этот раз бредень тянет из воды не крупную рыбу, а мелочь пузатую. За четыре года из молодых да ранних подросла новая железная поросль, которой надо освободить место – а прежних Акакиев Акакиевичей, чернильных душ и мелких взяточников, выбривая на полголовы, посылали на каторгу или, в лучшем случае, давали отставку без пенсии и мундира. И правильно: без селекции канцелярского планктона – никак. Служить следует не ради отсиженных в канцелярии часов, и не ради «подарков», а для того, чтобы Россия становилась сильнее, богаче и краше.
И вот в разгар этих святых дел пришло напоминание, что тунгусский комето-астероид никуда не делся, он совсем рядом и скоро будет здесь. А тут еще сюрприз: после прохождения незваного космического гостя через атмосферу на реакцию в случае возможного падения в людных местах из трех дней остаются только сутки с небольшим. Недопустимо короткий срок, за который можно только напугать людей, но спасти никого уже не получится. Страшно императрице – так, что хочется кричать, а кричать-то и бесполезно.
– Итак, господа Совет, – сказала Ольга, зачитав телеграмму профессора Иванова, – дело ясное, что дело темное. Три недели непрерывного ожидания доведут до истерики любого нормального человека! А если добавить к этому еще два дня – когда все уже будет предрешено, но ничего не известно, то тут я и вовсе могу сойти с ума… – Голос ее чуть дрогнул; она на мгновение прикрыла глаза рукой, пытаясь справиться с паникой.
– Ольга, – строго сказал канцлер, – в наиболее вероятной зоне падения тунгусского астероида между сороковым и шестидесятым градусами северной широты восемьдесят процентов земель имеют совершенно бросовый характер и заселены не гуще, чем тунгусская тайга. Думаю, что и в этот раз ба-бах будет красивым, громким и абсолютно безвредным…
– Павел Павлович! – воскликнула императрица. – В этой самой полосе от сих до сих укладывается вся Европа, включая самые густонаселенные и важные губернии нашего Богоспасаемого Отечества, а также земли дружественных нам болгар и сербов. Если Всевышний разгневан на человечество, он непременно ударит Нас по самому больному месту. Такая мысль пришла мне в тот момент, когда, помните, дядя Вилли витийствовал по поводу того, что Творец, разгневанный безобразиями, которые устроили потомки Марианны, схватит первый попавшийся камень, да как жахнет по Парижу с такой силой, что этот удар затмит гибель Помпеи… Я не германский кайзер, и не хочу массовой гибели людей, особенно с такой вот поучительной целью в назидание человечеству. Любые погибшие ранят меня смертельно, даже если это будут французы, которых принято считать никчемными.
– В нашем прошлом, – сказал князь-консорт, – Господь, стало быть, не гневался на человечество и ударил по ни в чем не повинной тунгусской тайге, а здесь, где все гораздо лучше, вдруг переменил свое мнение? Советую тебе, моя дорогая, поменьше слушать твоего дядюшку Вилли, ибо язык его иногда несет то, что однажды доведет его до беды. Верь мне.
– Я тебе верю, Сашка, – сказала императрица, – но все равно мне как-то неуютно. Ведь были уже и всемирный потоп, и семь египетских казней, и пророчество Иоанна Богослова, иначе именуемое Апокалипсисом. А вдруг сейчас снова, и уже окончательно?
– Что касается Иоанна Богослова, – скрывая улыбку, сказал князь-консорт, – то если бы ему, бесхитростному уроженцу первого века от рождества Христова, показали войну начала века двадцать первого, то он счел бы ее концом света, тем самым Апокалипсисом. А на самом деле, конечно, страшно до жути, особенно если бьют не по тебе, имеющему возможность защититься, а по бессильным и беспомощным гражданским: детям, женщинам и старикам, но никаким концом света на самом деле это не является. Обычная человеческая мерзость, когда люди гибнут за металл.
– Сашка! – воскликнула императрица, – но люди гибнут за металл не сами по себе, а из-за козней Сатаны!
– Ольга, – сказал Одинцов, – это Творец Всего Сущего предвечен и един для всех, а Сатану в каждом случае мы сами создаем из себя своей ленью, алчностью, жестокостью, гордыней, равнодушием, похотью, завистью и злобой. И чем больше группы людей, предавшихся этим порокам, тем могущественнее злые силы… Это поклонники зла готовы убивать без счета, а Господь желает скорее обращения и покаяния грешника, чем его физического истребления. С тех пор, как мы с тобой взялись за свою работу, мера зла, голода и нищеты в этом мире значительно уменьшилась, и нет такой причины, из-за которой Господь мог бы сейчас строить планы возмездия. А то, что тогда наговорил твой дядя Вилли, скорее характеризует его самого. Вот кто склонен к самым быстрым и неверным решениям, которыми, вперемешку с благими намерениями, вымощена дорога в ад…
– Ладно, забыли! – сказала императрица, тряхнув головой. – Я снова нормальная, и со мной можно иметь дело. А теперь хотелось бы спросить, нет ли у вас, пришельцев из будущего, каких-либо технических средств, чтобы наблюдать полет этого астероида вне зависимости от того, засвечен он солнцем или нет? Помнится, еще в стародавние эллиотские времена мне рассказывали про установки, использующие лучи герра Радара или как его там…
Пришельцы из будущего переглянулись, потом адмирал Карпенко сказал:
– Есть такое средство и на «Быстром», и на «Трибуце», называется «обзорный радар ‘’Фрегат-М2’’». И если «Трибуц» сейчас на Цусиме, и вряд ли когда ее покинет, то «Быстрый» стоит на якоре в Кронштадте, и даже на ходу и с полной командой. Чтобы отправить его в поход, нужно заправить мазутом и котельной водой в перегруз – и вперед, туда, куда укажете. Командиром там сейчас капитан первого ранга Антон Петрович Никольский, весьма способный боевой офицер…
– Помнится, Сергей Сергеевич, – сказала Ольга, – этот «Быстрый» Степан Осипович (Макаров) перевел на Балтику походом вокруг Мыса Доброй Надежды еще весной пятого года вместе с «Ретвизаном» и «Цесаревичем»?
– Да, – подтвердил адмирал Карпенко, – в основном из-за его ракет «Москит». Случись у нас столкновение с Британской или Германской империей, когда «Гангуты» были еще не готовы, эти восемь ракет, тяжело повредившие или утопившие вражеские корабли первого ранга еще до линейного сражения, были бы нашему флоту серьезной подмогой. И только потом в дело вступили бы новейшие эскадренные броненосцы – добивать растрепанного и деморализованного врага. Кроме того, некоторые узлы и агрегаты «Быстрого» послужили примером для проектирования соответствующей начинки «Гангутов» – как, например, универсальная артиллерия или силовая установка.
– Это понятно, Сергей Сергеевич, – кивнула императрица. – И вот раз «Быстрый» здесь и на ходу, повелеваю ему заблаговременно отправиться в Гренландское море к кромке паковых льдов, и оттуда наблюдать первый акт космической драмы. И Нам будет спокойнее, и наука обогатится необычайно. Павел Павлович, вы хотите еще что-то сказать?
– Наша Академия Наук, – сказал Одинцов, – не обзавелась еще специальным астрономическим кораблем, плавучей обсерваторией, которая могла бы наблюдать астрономические явления не только в небесах нашего Богоспасаемого Отечества, но и в любой точке Мирового Океана. Поэтому предлагаю вместе с «Быстрым» направить в точку наблюдения наши новые линкоры «Петр Великий» и «Андрей Первозванный», а на них разместить не только делегацию наших астрономов и Санкт-Петербуржской обсерватории, но и всяких международных гостей из числа союзников по Брестскому Альянсу. Таким образом, мы, с одной стороны, сможем похвастаться нашими новыми железными игрушками, а с другой, показать партнерам по Брестскому альянсу, что мы ведем игру честно и ничего от них не скрываем.
– В этом предложении есть большое рациональное зерно, – сказал адмирал Карпенко. – В дни мира флот стоит демонстрировать потенциальному неприятелю и союзникам даже чаще, чем в дни войны. Только дальность у «Гангутов» не очень велика, да и для «Быстрого» этот поход будет на пределе запаса топлива, а потому вместе с отрядом необходимо посылать «Бориса Бутому», которого мы в тот раз перевели на Балтику вместе с «Быстрым», «Ретвизаном» и «Цесаревичем». Комплексный корабль снабжения, который может нести не только жидкое топливо, но и котельную воду, а также прочие запасы, будет в этом походе как нельзя кстати.
– Дядя Берти наверняка захочет включить в этот отряд свой «Дредноут»… – сказала императрица.
– Едва ли, – махнул рукой адмирал Карпенко. – Адмирал Фишер со своим любимым детищем при сопоставлении его с «Гангутами» и так выглядит как обкаканый. Первый раз вы его ткнули носом в это дело во время визита короля Эдуарда в Санкт-Петербург, второй раз – в Бресте, и вряд он снова захочет испытать это чувство. Сэр Уоттс, главный кораблестроитель британского флота, нахлобучку по своей тыковке уже получил. Так что делегацию кембриджских астрономов ваш дядя пошлет, а вот от демонстрации «Дредноута» воздержится. Не в его это интересах.
– В таком случае, – немного подумав, вымолвила императрица, – обсуждение можно считать законченным. Благодарю всех: и тех, кто принимал участие в обсуждении, и тех, кто молча мотал на ус, потому что с его делами астероид соприкасается только косвенным образом. Сергей Сергеевич, вы хотите еще что-то сказать?
– Выступать в поход следует где-то за неделю до предстоящего пролета астероида, следовательно, не позднее девятнадцатого июня, – сказал тот, – и соответствующие делегации подбирать уже по пути. Времени на подготовку осталось всего ничего, а значит, как говорил один литературный герой в подобных случаях, «цигель, цигель, ай-лю-лю»[155].
– Значит, быть посему! – кивнула императрица Ольга. – Павел Павлович, напишите господину Кутлеру (министр финансов) такую страшную бумагу, что внеочередной кредит на обеспечение этого плавания всем необходимым я повелела выдать немедленно и в полном объеме. Вперед и только вперед, время не ждет…
10 июня 1908 года, 10:15. Германская империя, Берлин, Королевский (городской) дворец.
Присутствуют:
Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;
Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц.
– Свершилось, мой добрый Альфред! – воскликнул кайзер, в невероятном возбуждении выхаживающий по комнате. – Гигантская комета-астероид летит прямо к Земле. Еще немного – и произойдет такой большой ба-бах, какого не случалось со времени Сотворения Мира. Все произойдет точно по расписанию: двадцать шестого июня – предварительное выступление в небе над Гренландией, а тридцатого – удар в любую произвольно взятую точку земной поверхности между сороковым и шестидесятым градусами северной широты.
– Но в этот диапазон укладывается вся территория Германии, – растерянно сказал адмирал Тирпиц. – Мой кайзер, я не понимаю, чему тут можно радоваться…
– Не понимает он! – сверкнул глазами кайзер. – Через девять дней из Петербурга в направлении Гренландии с целью наблюдать пролет астероида и составить представление о том, куда же он грохнется, выходит морская экспедиция: один крейсер из будущего и два новейших линкора-монстра. Моя кузина Хельга приглашает всех членов Брестского альянса принять участие в этом приключении. Германскую делегацию возглавите именно вы, Альфред. Вашим помощником по научной части будет директор Трептовской обсерватории герр Симон Архенгольд. Этот человек – не самая важная персона в германском научном мире, чтобы публика следила за каждым его шевелением, и в то же время он достаточно авторитетен для того, чтобы его заявлению об угрозе падения астероида поверили все и сразу.
– Да, мой кайзер, – сказал адмирал Тирпиц, – профессор Архенгольд достаточно известен как в научных кругах, так и среди простых обывателей. Но я думаю, что главное в этом предприятии то, что русские показывают нам и прочим союзникам, что играют честно открытыми картами, и все их партнеры предупреждение о возможной угрозе получат одновременно, а не через какое-то время.
– Вы совершенно правы, мой добрый Альфред! – выкрикнул Вильгельм. – Вы можете себе представить, какую цену для реакции на угрозу могут составить один или два дня, в том случае, если этих дней всего три? Но угроза падения астероида и вычисление его места будет заботой профессора Архенгольда, а вы, Альфред, займетесь другим делом. Я хочу, чтобы вы как следует рассмотрели вблизи русские линкоры-убийцы, которые при минимальной цене и водоизмещении имеют максимальную эффективность – чего только стоит одна экономическая скорость, равная максимальным ходам броненосцев предыдущего поколения. Вы помните, как год назад русский «Гангут» промчался мимо нас на скорости, присущей скорее крейсеру-скауту или эскадренному миноносцу? Если мы будем биться с янки на их заднем дворе, нам тоже понадобятся подобные корабли, лучшие из лучших, способные своими залпами нашинковать в лапшу любое количество броненосцев предыдущего поколения, одновременно уклоняясь от ответных ударов, а потом, отряхнувшись, вернуться в свой порт для косметического ремонта и перезарядки боекомплекта. Это важно для нашей Империи, очень важно!
– Я это понимаю, мой кайзер, – вяло откликнулся Тирпиц, – но очень плохо представляю себя в роли шпиона.
– Не надо изображать из себя шпиона, мой добрый Альфред, – парировал кайзер Вильгельм, – тем более что это у вас все равно не получится, и в самые интересные места русского линкора вас не пустят. Просто постарайтесь почувствовать эту совершеннейшую боевую машину, чтобы соответствующим образом ориентировать наших кораблестроителей, пребывающих в плену некоторых заблуждений и предубеждений. Не исключено, что ваше наблюдение за поведением корабля, построенного с учетом знаний будущего, будет важнее наблюдения профессора Архенгольда за кометой. Астрономические явления, даже такие катастрофические, преходящи, и только война с политикой вечны.
– А вот тут, мой кайзер, вы совершенно правы – кивнул Тирпиц. – У меня тоже есть сомнение, что проект «G.7.b»[156] после завершения постройки будет лучше несчастного британского «Дредноута», с большим шиком обставленного русскими по всем статьям. Получится, что мы потратим сто пятьдесят миллионов марок золотом, а взамен приобретем четыре корабля, которые будут уступать вероятному противнику во всем, кроме бронирования, да еще качества изготовления. Но в бою это будет для нас слабым утешением. Я уже говорил вам, что самое большое наше счастье в том, что после присоединения к Брестскому альянсу нам не придется драться против русских зубастых монстров. Даже наши новые, еще не построенные линкоры существенно уступают русским кораблям в скорости хода и дальности стрельбы, а потому в бою они были бы расстреляны с безопасного расстояния с той же неумолимой эффективностью, что и французские броненосцы при Минорке.
– Адмирал Фишер, когда планировал постройку своего «Дредноута», рассчитывал стать законодателем военно-морских мод, но Минорка все расставила по своим местам, кто законодатель, а кто жалкий неудачник! – воскликнул кайзер, а потом с беспокойством спросил: – Мой добрый Альфред, вы считаете, что мы должны остановить постройку линкоров неудачной серии и разобрать имеющийся задел? А то как-то не хочется тратить впустую такую астрономическую сумму…
– Я думаю, мой кайзер, что не стоит ставить вопрос столь категорично, – ответил Тирпиц. – Дивизия посредственных линкоров – это все же лучше, чем никаких линкоров, притом, что значительная часть этих денег уже потрачена, и обратно их не вернуть. Один корпус уже спущен на воду, второму до этого осталось меньше месяца, и еще два сойдут со стапелей этой осенью. Но следующая серия линкоров должна быть спроектирована с учетом русского, а не британского опыта. Если бы между нами и русскими было полное доверие, то я просил бы о покупке готового проекта их линкоров-убийц – с тем, чтобы немецкие инженеры смогли его по возможности улучшить и приспособить под наши требования. В противном случае нам придется до всего доходить своим умом, частично полагаясь при этом на промышленный шпионаж.
– Мой добрый Альфред, на промышленный шпионаж можно не рассчитывать, – махнул рукой кайзер, – режим на верфях в Петербурге просто драконовский. Наших шпионов там ловят десятками, солят и отправляют в Берлин в бочках, будто сельдь. Ха-ха-ха-ха, шутка! А если серьезно, то русская имперская безопасность – это какое-то Божье наказание. Подобраться к секретам моей кузины Хельги у наших агентов еще получается, а вот скрыться с добытой информацией – уже нет. Говорят, что в Петропавловской крепости есть специальная печь, где пойманных шпионов сжигают, а пепел потом высыпают в Неву. Ха-ха-ха-ха, еще одна шутка! Впрочем, о русской имперской безопасности и ее начальнике полковнике Мартынове много чего говорят, но никто, кроме самого герра Мартынова, не знает, что из этого правда, а что вымысел, домысел или преувеличение. Пожалуй, ты, побывав на борту этого корабля как официальное лицо, узнаешь о нем больше, чем наши лучшие шпионы.
10 июня 1908 года. 17:10. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.
Присутствуют:
Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);
Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).
Получив телеграмму из Петербурга, король пригласил на ланч для обсуждения ситуации не премьер-министра Генри Асквита (чтобы ему было пусто), а Первого лорда Адмиралтейства Джона Арбенотта Фишера, своего личного приятеля и умнейшего человека Британии того времени. Британская нация мельчала, лучшие из лучших либо навсегда перебирались в колонии, либо погибали в битвах, а вместе с нацией мельчали и премьер-министры. Генри Кэмпбелл-Баннерман отошел от дел и умер в самый неподходящий момент, когда штурвал Империи должна сжимать твердая рука, а его сменщик был ни рыба, ни мясо. Большие неустройства во всем мире с такой командой учинить можно, а провести британский корабль через штормовые воды и ввести его в безопасную гавань – едва ли.
Безобразий король Эдуард не хотел – и не потому, что был добрым человеком, а только лишь по той причине, что не стоит кидаться камнями в сторону соседа, когда у самого стекла в окнах еще не разбиты. Тот, кто этого не понимает (как французские радикалы вроде Клемансо), остается у обугленных развалин при разбитом корыте. Все у них было хорошо, но взыграло ретивое – и понесло во все тяжкие; а в итоге – пожизненное заключение для бывшего премьера с регулярными унизительными выходами на публику и урезанный суверенитет для Франции. Мелькала у короля уже мысль, что лучшего премьера, чем его друг Джеки, на переходной период для Британии не найти, но пока что лишь ходил вокруг этой идеи и приглядывался. А ну как тандем из королевы Виктории под номером два и ее верного клеврета окажется слишком не британским решением? Хотя в России такой же тандем движет страну вперед со страшной силой.
Но сейчас темой для разговора между лучшими друзьями было не переустройство британской политической системы в соответствии с новыми веяниями, а неумолимо падающий на землю астероид.
– Значит, так, Джеки, – сказал король, потягивая крепкий ароматный чай, – пора тебе собираться в путь, потому что Петербург объявил охоту на астероид, который, как пуля у виска, в первый раз просвистит над Землей примерно над северной частью Гренландии. Ты как: отправишься в поход на «Дредноуте» или пойдешь пешком аки Христос?
Адмирал Фишер поморщился, как от неприличного предложения.
– Я бы пошел пешком, – сказал он, – но северная часть Гренландского моря – это очень далеко и очень долго. И в то же время я не хочу брать «Дредноут», ибо его сопоставление с русскими систершипами опять приведет к поношению моих седин. Так что, Берти, я даже не знаю, что и делать.
– Делай что должно, – сказал король, – ибо ты сам этого хотел. Я понимаю, что русские из будущего сбили тебя с толку, когда перетопили эскадру адмирала Ноэля ракетными снарядами, а флот адмирала Того – сверхдальнобойными и сверхскоростными самодвижущимися минами. И ты решил, что раз и то, и другое в ближайшие несколько десятилетий воспроизвести будет невозможно, то ради нейтрализации русской угрозы ты можешь запугать весь мир кораблями-монстрами. Помнишь, как это было? Не успел ты занять должность первого морского лорда, как у тебя уже был готов проект «самого лучшего броненосного корабля на свете». Теперь терпи, когда тебя тыкают носом в то неприятное обстоятельство, что в кораблях-монстрах русские из будущего понимают гораздо больше твоего. Ведь твой проект – это начало эволюции кораблей подобного класса, а их – самый конец той истории, когда концепция линкора уже сложилась окончательно, так что ни убавить, ни прибавить.
Адмирал Фишер вздохнул и сказал:
– Сказать честно, для противостояния кузенам я предпочел бы построить серию новейших броненосных линкоров по российскому проекту, переработанному для британских обстоятельств, а получившегося у Уоттса гадкого утенка продал бы каким-нибудь испанцам. Можно даже сделать это в рассрочку и с большой скидкой. Других независимых государств, которым можно загнать это барахло, не нарываясь на дипломатический скандал с русскими или германцами, в мире, пожалуй, и не осталось.
– Вот тут, Джеки, ты прав, – кивнул король. – У испанцев на янки тоже имеется здоровенный зуб, и раны от утраты Кубы и Филиппин еще саднят. Только Испанское королевство ничуть не напоминает самого себя триста или четыреста лет назад – сейчас это чрезвычайно бедная и безалаберная страна, которой не по карману не только купить «Дредноут», но и содержать его, получив в качестве подарка. Если хочешь окончательно разорить бедное государство, то подари ему линкор. Увы и ах, но это так.
– В таком случае, – сказал Фишер, – мы, то есть Брестский альянс, должны вправить испанцам мозги. Ведь Испания на самом деле не бедная страна, просто она плохо управляется дурными людьми. В противном случае, если мы не справимся со своей задачей, может случиться так, что янки просто подкупят этих бедных и безалаберных испанцев, посулят им немного денег и свою дружбу. И тогда на краю европейского континента, в зоне наших непосредственных интересов, образуется трудноустранимый вражеский плацдарм, ибо соседние страны – Франция и Италия – тоже не эталон боевой мощи и политической верности. Германия и Россия успеют отреагировать и привести свои военные структуры в боевое состояние, а вот для нас это, буквально под боком у Метрополии, почти так же скверно, если бы враг высадился в Ирландии.
– Этим вопросом, Джеки, мы займемся после того, как покончим с падением астероида, – хмыкнул король. – Или не займемся – если астероид покончит с нами. Простейшая же альтернатива. А потому бери «Дредноут», делай лицо кирпичом, будто ты – это не ты, и готовься отправиться в путь. Рандеву, время и место которого изменить нельзя, должно состояться в Северном море двадцать второго числа этого месяца. Вот когда эта история благополучно закончится, тогда и будем разбираться с еще не присоединившимися к Брестскому альянсу норвежцами, шведами, датчанами, голландцами, бельгийцами, испанцами, португальцами и итальянцами, ибо концепт экзистенциального конфликта между монархической Старой Европой и республиканцами-янки в Новом Свете не предусматривает наличия нейтральных стран. Все, кто не с нами – те против нас.
26 июня 1908 года, 14:05. Гренландское море у летней границы паковых льдов, точка с координатами: 78 градусов северной широты 12 градусов западной долготы, эсминец «Быстрый».
Командир корабля капитан первого ранга Антон Петрович Никольский
Выйдешь на левое крыло мостика – вокруг лепота… Небо над головой – синее, как в каких-нибудь Сочах. Море – тоже синее. Ветерок – вполне себе ласковый. Солнце, если захочется на него посмотреть – ослепительное. И только плавающие повсюду льдины, край ледяного поля в нескольких милях к северу да полоска заснеженного гренландского берега на западном горизонте напоминают, что тут не курорт, а настоящая Арктика. Одним словом, крайняя точка, куда стоит заходить на обыкновенном корабле; дальше к северу уже нужен ледокол, желательно атомный. Если перейти на другой борт, то можно увидеть лежащие в дрейфе другие корабли нашего отряда: линкоры «Петр Великий» и «Андрей Первозванный», эскадренный танкер снабжения «Борис Бутома», а также… приблудившийся к нашему отряду «Дредноут» (глаза бы мои его не видели) – вон, коптит первой трубой.
Этот инвалид единственный из всех рассчитан на угольное топливо. Остряки за глаза называют его «гадким утенком адмирала Фишера». Но сам адмирал – морда кирпичом: как и положено настоящему лорду, делает вид, что насмешки его не касаются. Когда шли разговоры о том, пойдут англичане на «Дредноуте» (все другие корабли у них – еще большее убожество) или просто подсядут в Киле пассажирами на «Петра Великого» или «Андрея Первозванного», то у нас многие утверждали, что не пойдут ни за что. Мол, когда разницу между кораблями видно невооруженным глазом, «папе» «Дредноута» должно быть особенно стыдно. Но адмирал Фишер все же пришел на своем детище – и делает вид, что так и надо. Британцы нашего времени так не умеют – наверное, потому что выродились… А местные еще держат марку.
Но пришли мы сюда, на самый край свободных ото льдов вод, не для того, чтобы меряться, у кого хрен толще. Многие из наших пришельцев из будущего об этом событии подзабыли, но мудрый, аки Муаддиб, товарищ Одинцов помнит все. И вот мы здесь, встречаем первое явление будущего «Тунгусского дива», которое на самом деле может оказаться каким угодно дивом, ибо точка его падения в этом мире еще не предопределена. Кунштюк с отскоком астероида от атмосферы прежде никому не приходил в голову, а если кто-то начинал об этом говорить, то такого человека высмеивали как фантазера. Мол, дикая природа не может действовать с такой точностью, чтобы небесное тело зацепилось за край атмосферы, потеряло скорость и, описав всего один виток, рухнуло в тунгусской тайге. На это можно ответить, что, во-первых, дикая природа может все то же, что и человек, и даже немного больше, а во-вторых, неуправляемое торможение в атмосфере беспорядочно вращающегося тела неправильной (грушевидной) формы – это та еще лотерея с непредсказуемой конечной скоростью и вектором выхода из атмосферы.
Мой командир БЧ-один[157] кавторанг Бельцов, Андрей Петрович, даже сказал, что, на его выпуклый глаз, от пяти до десяти процентов можно дать за то, что из-за термических и механических нагрузок данное тело развалится в воздухе в момент первого торможения. В таком случае оно покинет атмосферу в виде кучи безвредного гравия и набора более-менее крупных обломков, которые смогут вызвать яркий фейерверк, но отнюдь не катастрофу мирового масштаба.
А ведь когда мы отправлялись в этот поход, объявленный учебно-боевым, никто из нас и не подозревал о его действительном назначении. Подразумевалось, что, используя имеющийся у нас радар и вертолет на борту, команды линкоров проведут учебные стрельбы на полную дальность с корректировкой, а также отработают взаимодействие в дальнем океанском походе. Ведь эти линкоры совсем новенькие, буквально только что от достроечной стенки, и это их первый поход за пределы Маркизовой лужи[158].
И только когда при форсировании Кильского канала на борт «Петра Великого» перешла довольно представительная германская делегация, включающая в себя адмирала Тирпица, кое-кто начал полагать, что все это шу-шу неспроста. Нет, разумеется, мы знали, что на борту «Андрея Первозванного» присутствует некая взятая за компанию научная делегация от Санкт-Петербургского университета, в составе которой имеются биологи, астрономы и прочие профессора, но не придавали этому факту особенного значения. Захотела матушка-императрица устроить мозговитой бражке экскурсию в высокие широты с целью расширения научного кругозора и без риска для жизни – и что с того? Имелось предположение, что таким образом планируется провести кампанию по запрету промысла гренландского кита. Ведь это исчезающее морское млекопитающее настолько тихоходно, что его можно догнать даже на весельной лодке. И хоть сейчас киты в этих водах не редкость, с каждым годом их становится все меньше, потому что их промысел принял самые безобразные масштабы. И Российская империя – одна из тех немногих стран, которая может вывести в море свои крейсера с приказом относиться к китобоям как к пиратам. Собственно, промысел морского зверя в наших дальневосточных водах уже запрещен, и пойманных крейсерами браконьеров на долгие десять лет отправляют катать тачку на каторгу, а при оказании сопротивления попросту вешают. Человечество переросло тот уровень технологического развития, когда оно было вынуждено относиться к планете с варварской жестокостью первобытного дикаря, а тех, кто этого не понимает, следует перевоспитывать орудийными залпами, каторжными работами и виселицами. И немцев, которые одновременно сентиментальны и прагматичны, могли позвать с той же целью. Мы вам – поставки нефти с месторождений в Поволжье, а вы поддержите нашу идею запретить китобойный промысел, что резко прищемит интересы норвежцев и тех же американцев.
Когда в Северном море к нашему отряду присоединился «Дредноут» под вымпелом адмирала Фишера, это предположение переросло в уверенность. Монархи Брестского альянса, которые смотрят вперед много дальше обычных демократических деятелей, сговорились между собой по этому вопросу, и теперь, после короткой пропагандистской кампании в прессе, несогласным с их мнением будут выкручивать руки и отрывать головы.
Впрочем, как оказалось, киты и прочие морские ресурсы если и играли в этой экспедиции какую-либо роль, то она была чисто отвлекающей. По прибытии в назначенную точку несколько часов назад Копатыч (особист) достал из своего сейфа красный пакет – и мир вокруг нас заиграл новыми красками. К нам едет ревизор – то есть летит Тунгусский астероид, который на самом деле не астероид, а старая высохшая комета, в ядре которой совершенно не осталось летучих веществ для того, чтобы распушать хвост. Так что разглядеть ее даже в мощный телескоп можно только почти в упор, с кинжальной дистанции, когда до первого касания остались сутки или около того.
Итак, главная роль предназначена операторам обзорного радара «Фрегат-М2», чья задача – снять элементы цели во время пролета через атмосферу, потом загнать элементы траектории после выхода из атмосферы в программу для обсчета орбит спутников связи[159], чтобы попробовать вычислить, на какой квадрат земной поверхности грохнется булыжник, прилетевший к нам из глубин космоса. Все прочие штурманы, российские ученые и иностранные гости будут наблюдать за этим зрелищем вооруженным и невооруженным глазом, но только у наших специалистов есть возможность определить предполагаемое место падения быстро и с приемлемой точностью.
Явление кометы народу, по расчетам астрономов, должно было состояться в восемь минут третьего по петербуржскому времени. Тут, на Севере, в окрестностях 77-й параллели, сразу после летнего солнцестояния, время суток – это чисто теоретическое понятие, ибо Солнце как заведенное бегает по кругу, будто ищет пятый угол. Но радар мы включили за полчаса до назначенного времени, и вахта возле него бдела. При этом специально назначенные люди снимали все происходящее на камеры телефонов (вдруг пригодится). И то же самое происходило на мостике, где кавторанг Бельцов собирался наблюдать пролет космического гостя через бинокулярную трубу[160]. Одни его помощники из мичманов будут снимать на телефоны шкалы наводки, другие запечатлеют для истории само это явление. Ведь одно дело, если эта бандура, как и в прошлый раз, грохнется на необитаемый участок земной поверхности. И совсем другое, если «прилетит» по людной местности, а тем более в крупный город – тогда жертвы будут исчисляться миллионами, и последний день Помпеи для этого мира, не знавшего Хиросимы и Нагасаки, затмит новое кошмарное событие, о котором будут писать книги и снимать фильмы еще тысячу лет после. Вот тогда эти записи, вместе с их авторами, войдут в историю: мол, смотрите, как бывает, когда Господь бросает роковой жребий.
Громоздкая бандура, пять километров вдоль длинной оси и три километра диаметром в грушевидной части взялась радаром с полпинка еще на подлете, минуты за три до входа в атмосферу. Тут все понятно: объект, линейные размеры которого в сто раз превышают размеры среднестатистического бомбовоза Б-52, и виден будет примерно с вдесятеро большей дистанции. Так что сообщение оператора «Цель наблюдаю, есть сопровождение!» сразу привело товарищей офицеров в состояние напряженного вглядывания в горизонт. И одновременно с правого борта в небо взлетела ракета черного дыма. Ведь и на «Петре Великом», и на «Андрее Первозванном» вместо обзорных радаров – только зарезервированные помещения, предназначенные для оборудования, и площадки под будущие антенны. Но это еще когда будет; а пока о том, что все уже началось, можем предупредить только мы.
Не успела отгоревшая ракета упасть в синие воды Гренландского моря, как командир ракетно-артиллерийской БЧ-2 кавторанг Гарянян с сильным кавказским акцентом (от волнения) выкрикнул: «Цель вижу!» и указал рукой в юго-западном направлении. И точно – низенько так над горизонтом, лишь немного выше гряды гористого берега, почти точно на западе, с небольшим отклонением к югу, в воздухе обозначилась неяркая синеватая искорка, вроде очень отдаленной электросварки. Синюю на синем фоне, ее было бы сложно заметить, если бы все присутствующие не вглядывались в том направлении. Началось… По мере того, как искра пересекала небосклон, она разгоралась все ярче. Вот позади пришельца потянулось что-то вроде светящегося инверсионного следа, а яркость свечения набрала силу бенгальского огня. Мне показалось, что от пролетающей кометы отлетают искры или обломки (а впрочем, возможно, так и было). Потом яркость свечения начала уменьшаться, «инверсионный след» расползся в широкую бесформенную полосу, искра покидающей атмосферу кометы мигнула на прощание, и погасла… И только операторы «Фрегата» еще минут пять наблюдали полет кометы, значительно уменьшившей свою скорость. И вот оповещение по громкой связи: «Контакт с целью потерян!». И еще одна ракета черного дыма ушла в небеса в знак того, что все, что могло произойти, уже произошло – осталось только подбить итоги.
Минут через пять от «Петра Великого», «Андрея Первозванного» и «Дредноута» отделились бензиновые катера, направившиеся в сторону нашего «Быстрого» – а это значило, что предстоит разбор полета в международном, так сказать, масштабе.
26 июня 1908 года, 15:25. Гренландское море у летней границы паковых льдов, точка с координатами: 78 градусов северной широты 12 градусов западной долготы, эсминец «Быстрый».
Командир корабля капитан первого ранга Антон Петрович Никольский
Началась наша личная минута вечной славы. На борт «Быстрого» прибыли директор Санкт-Петербуржской обсерватории профессор Баклунд, директор Трептовской (это в Берлине) обсерватории профессор Архенгольд, и директор Кембриджской обсерватории профессор Роберт Ставелл Болл. И при иностранцах – политические кураторы делегаций: адмирал Тирпиц от немцев и адмирал Фишер от британцев.
Адмиралы смотрят друг на друга как два рычащих пса, которые вот-вот кинутся в драку; однако ученые люди между собой вполне себе дружелюбны – ибо им-то делить нечего. И все они, включая профессора Баклунда, прежде еще не бывавшего в нашей епархии, с любопытством оглядываются по сторонам.
Что ж, тут все так же, как и в тот день, четыре года назад, когда «Трибуц» и «Быстрый» мчали по вспененным водам Желтого моря, в лихой атаке хороня в пучине флот адмирала Того. То был пролог драмы, когда госпожу Историю волею пославшего нас в этот мир взяли под уздцы и развернули на новый курс; сейчас же наступило время эпилога, когда все политические действия завершены и пришло время ставить точку. Даже такой закоренелый морской волк, как я, понимает, что дальше все в этом мире пойдет совсем другим путем.
Скорее всего, вместо внутриевропейских войн случатся трансокеанские. Битая смертным боем Япония так и не оправится, а если оправится и оборзеет, то будет бита снова. Будущее России, лишенной трех революций и двух тяжелейших войн на своей территории, будет счастливым, будущее Германии – неопределенным, ибо значительная часть ее населения в ближайшие двадцать лет может переехать на русские просторы, сменив подданство и лояльность. Британскую империю вместо относительно быстрых предсмертных конвульсий и участи государства-маразматика, возможно, ждет длительная золотая осень, когда Лондон будет властвовать над своими доминионами не столько силой оружия, сколько с помощью культурного доминирования и фунта стерлингов. Что случится с Соединенными Штатами Америки, предсказать не берусь, ибо сие зависит от квалификации российских, германских, британских офицеров и адмиралов, которые будут стричь этому зверю когти и загонять его в клетку. При этом все другие государства Европы и Латинской Америки самостоятельного значения не имеют, и будут по необходимости употреблены в пищу главными игроками. По крайней мере, я так вижу.
Но в эти благостные расчеты может внести свои коррективы комета, если упадет в густонаселенной местности, а особенно на крупный город. Как написано в установочной указивке, в предполагаемой зоне поражения – вся территория Европы и большая часть Российской империи. Сейчас, когда по факту выбор будущей жертвы удара свершился, но нам он пока неизвестен, в груди как-то особенно беспокойно и нехорошо. Волей-неволей думаешь: вдруг удар придется по Санкт-Петербургу и Кронштадту, и лично нам знакомые приятные люди превратятся в безликие «жертвы стихийного бедствия»? Мороз по коже и мурашки по спине – при полном осознании того, что воспрепятствовать такому удару нам просто нечем. Даже в нашем родном мире защитить от подобной угрозы можно было бы разве что Москву. Остановить такую бандуру, чьи размерности исчисляются в километрах, возможно только позиционным районом ПРО с ракетами, оснащенными термоядерными боеголовками. Групповой пуск на встречном курсе – и тогда, даже если одна ракета из всех попадет в цель, она уничтожит ее с гарантией. Но тут нет ни противоракет, ни ядерных боеголовок, следовательно, какой бы город ни попал под удар кометы, он будет перед ним абсолютно беззащитен – точно так же, как были беззащитны перед ковровыми американскими бомбардировками Дрезден, Токио, Ханой, Багдад и Белград.
Время, отведенное на вычисления, истекло. Мичманцы, колдовавшие над ноутбуком, сделали знак Андрею Петровичу (капраз Бельцов командир штурманской БЧ-1) – тот подошел, посмотрел результат и на неплохом английском (штурманам, общающимся с международными навигационными службами, разговорный английский язык необходим по долгу службы) сказал:
– Господа, позвольте представиться. Я – кэптен Эндрю Бельцов, служу на этом корабле старшим штурманом и по совместительству главным охотником за кометами. Итак, джентльмены, вы все можете облегченно выдохнуть. Период обращения кометы после ее торможения в атмосфере составит сорок девять часов, большая ось эллипса рассеивания проляжет от острова Пуэрто-Рико в Карибском море до центра Гудзонова залива, малая ось через Нью-Йорк проходит от Бостона до Вашингтона. Восемьдесят процентов накрываемой территории – морские просторы или безлюдная тайга, двадцать процентов – густонаселеннейшая территория Восточного побережья США, на которой точкой наивысшей концентрации людей является четырехмиллионный Нью-Йорк, лежащий в самом перекрестье прицела кометы. И все – понимайте как можете…
– Если Господь будет милостив к малым сим из числа грешного народа, – хмыкнул адмирал Тирпиц, – то комета взорвется над Атлантическим океаном, канадской тайгой или Гудзоновым заливом. В противном случае жертвы будут исчисляться, возможно, даже десятками тысяч…
– Вы, герр Альфред, – сказал капраз Бельцов, – слишком оптимистичны. Если подставить характеристики взрыва кометы случившегося в нашей истории в программу для обсчета воздействия спецбоеприпасов и назначить точкой взрыва строящийся Манхэттенский мост, то все четыре миллиона нью-йоркцев засчитываются в безвозвратные потери. И еще два миллиона жителей пригородов и окрестностей получат ранения различной степени тяжести, от которых часть из них умрет в срок от тех дней до месяца. А вы говорите о десятках тысяч.
– О Майн Гот! – воскликнул профессор Архенгольд. – Герр Бельцофф, но это же ужасно! Такие жертвы не укладываются в уме у цивилизованного человека!
– В уме у цивилизованного человека много чего не укладывается, герр Архенгольд, – немного раздраженно сказал я. – Особенно если такое же количество народа становится жертвами бездумно развязанной войны, а не слепой стихии. Танец с саблями, который мы плясали на протяжении последнего года, как раз и должен был отменить самый плохой сценарий, заменив всеобщее побоище кабацкой дракой. В противном случае одни цивилизованные люди, охваченные иррациональным безумием, убивали бы настолько же безумных других цивилизованных людей, а ужасаться их деяниям пришлось бы будущим поколениям. Увы, но немцы были бы в первых рядах этой кровавой вакханалии – и как палачи, и как жертвы.
– К сожалению, герр Никольски прав, – поддержал меня адмирал Тирпиц, – такое развитие событий, когда люди устали бы ужасаться миллионным жертвам, было вполне вероятно. Но поджигателей той войны три месяца назад осудили в Мюнхене к пожизненному заключению, а остальных, будто драчливых мальчишек, развели по углам. И я об этом не жалею, потому что для Германии конфигурация союзников и противников была бы в той войне абсолютно проигрышной.
– Общеевропейская бойня, – добавил я, – была только в интересах только тех людей, которые восемьдесят лет назад возомнили, что Господь отдал им в ленное владение весь Новый Свет, а сейчас, пока осторожно, начинают задумываться о мировом господстве. Случившаяся совсем недавно испано-американская война показала, что коротенькие штанишки доктрины Монро стали малы долговязому дяде Сэму. Но прежде чем вчерашние пираты, фермеры и ковбои, специализирующиеся на уничтожении малых и слабых, вступят в серьезную игру с большими парнями, им требуется подкачать промышленные мышцы на поставке оружия и снаряжения обеим воюющим сторонам. Тогда победитель в войне, кем бы он ни был, будет должен янки по гроб жизни. В результате вся контрибуция, содранная с побежденных вместе с кожей, уйдет за океан, где в ходе этой войны не разорвется ни один снаряд. Да и позже, когда игра перейдет к следующему раунду, участвовать в войнах янки будут только в составе больших коалиций, где союзникам достанется вся боль, кровь, горе и разрушения, а заокеанским деятелям – все политические и финансовые дивиденды.
– Так вы, герр Никольски, считаете, что эта комета назначена янки как Божье наказание за их плохое поведение? – спросил меня профессор Архенгольд, и тут же сам ответил на свой вопрос: – Если вспомнить историю со Всемирным Потопом, а также уничтожением Содома и Гоморры, то это вполне возможно. Разгневавшись на какого-нибудь грешника, Господь бывает с ним весьма суров.
Я пожал плечами и ответил:
– В нашем прошлом янки вели себя таким же образом, но Господь не обрушивал на них карающего удара. Но может, вы и правы. Наверное, Всевышний хотел посмотреть, до чего могут довести мир люди, на публику провозглашающие себя сторонниками борьбы за все хорошее против всего плохого, а на деле являющиеся проводниками самой безудержной алчности. Досмотрел до начала двадцать первого века, и разгневался. Возможно, у историй, закончившихся Всемирным Потопом и уничтожением Содома и Гоморры, были продолжения, о которых мы никогда не узнаем, потому что те исторические ветви было решено отсечь раз и навсегда, ибо не было смысла длить существование миров, впавших в маразм. Впрочем, то, что центр эллипса рассеивания совпадает с центром Нью-Йорка, может не значить ровным счетом ничего. С точки зрения математики, это самая вероятная точка падения, но и только. За время своего финишного пролета через атмосферу комета, безусловно, может вести себя в некоторой степени произвольно, и отклонение места реального падения от этой расчетной точки может быть как раз в пределах эллипса рассеивания. А там, чем больше отклонение – хоть по дальности, хоть по направлению – тем меньше жертв. Лично меня устроит, если комета взорвется над океаном на подлете к Нью-Йорку, когда видно и слышно все будет самым замечательным образом, но количество жертв будет близким к нулю. Но это решать уже не мне, а сами знаете кому. А Он окончательного решения, судя по всему, еще не принял.
– Очень хорошо, кэптен Никольски, – сказал молчавший до того адмирал Фишер, – ваша позиция достойна одобрения. Но скажите, что сейчас делать нам, британцам, в Канаде? Стоит ли эвакуировать Оттаву и на какое расстояние отводить население, чтобы избежать угрозы?
– Эвакуировать желательно, – сказал я, – километров на пятьдесят в обе стороны от большой оси эллипса рассеивания, но только учтите, что в маленьком городке сельского типа, каким является Оттава, угроза человеческой жизни при сверхмощном воздушном взрыве значительно меньше, чем в крупном городе, застроенном высотными зданиями. В таком случае люди могут укрыться даже в обыкновенном погребе, главное, чтобы выход из него не завалило обломками зданий. Но лучший выход – все же эвакуация.
– Скажите, мистер Никольски, – обратился ко мне Роберт Ставелл Болл, – а почему вы сказали, что в крупном городе – в частности, в Нью-Йорке – угроза человеческой жизни при катастрофах такого типа гораздо сильнее, чем в небольших городках и сельской местности? Традиционно считается, что все обстоит наоборот, и что крепкие каменные здания дают бо́льшую защиту, чем легкие деревенские дома или усадьбы зажиточных людей…
– Крепость камня тут ни при чем, – сказал я. – Вот уже полвека крупные города стараются застраивать высокими многоэтажными зданиями, в конструкции которых, помимо камня, имеется изрядное количество хорошо высушенного дерева. Этого дерева столько, что в случае пожара из здания сложно спастись, а высокая многоэтажная конструкция обеспечивает хорошую тягу, как в дымовой трубе, из-за чего огонь охватывает дом мгновенно. В момент взрыва заряда мощностью в пятьдесят миллионов тонн тротила на высоте пяти с половиной миль в радиусе тринадцати миль от эпицентра здания подвергаются частичному разрушению: у них срывает кровли, выбивает окна и двери, в некоторых местах ломает деревянные перекрытия. При этом стекла в окнах выбивает в радиусе тридцати пяти миль, в промежутке между этими радиусами разрушения ослабевают, но все же остаются достаточно значительными для того, чтобы облегчить распространения огня. При этом в радиусе двадцати пяти миль от точки взрыва температура поднимается настолько, что от этого воспламеняется сухое дерево. При описанной раньше высотной и тесной застройке (а место в центре крупных городов экономят, ибо земля там стоит дорого) возникает массовый пожар особого типа, называемый «огненным штормом». Прямые улицы современных городов в таких случаях работают как воздуховоды, доставляя кислород прямо в эпицентр пожара: ветер ураганной силы бросает в огонь все, что сумеет захватить, в том числе и еще живых людей. Температура в эпицентре поднимается настолько, что даже в надежных каменных подвалах все обращается в пепел. И даже если люди, заблаговременно предупрежденные, попробуют укрыться, как им кажется, в безопасном месте, то сначала они задохнутся, потому что питающая пожар тяга высосет из подвалов весь воздух, а потом обратятся в прах от неимоверного, будто в доменной печи, жара. Именно по этой причине, случись этот взрыв над центром Нью-Йорка, все население этого города будет гарантированно мертво, а в пригородах погибнет от половины до четверти всего народу, потому что чем ниже дома и чем больше между ними промежутки, тем безопасней в случае подобных катастроф.
Когда я закончил говорить, внимавшая мне почтеннейшая публика продолжала ошарашенно молчать. Правильно, некоторые вопросы в жизни лучше не задавать, потому что можно получить ответ, который тебе совсем не понравится. И вместе с тем, если даже прямо сейчас, немедленно, раструбить об угрозе, нависшей над Нью-Йорком, я сомневаюсь, что за оставшееся время удастся провести эвакуацию. Думаю, что количество спасенных будет самым минимальным. Во-первых, нам сначала не поверят, а потом, менее чем за сутки, когда местные обсерватории подтвердят наши слова, начнется паника с давкой, штурм поездов и все тому подобное.
– Герр Тирпиц, – добавил я, – никакие германские колонии под удар не попадают, но вот германских подданных и, самое главное, дипломатические учреждения желательно заблаговременно убрать из зоны поражения. И то же касается русских и британских подданных и дипломатов. Торговые суда наших стран, стоящие в порту Нью-Йорка, должны немедленно выйти в открытое море, а при невозможности это сделать командам следует самостоятельно эвакуироваться в безопасное место.
– Мы учтем ваши советы, кэптен Никольски, – наконец сухо сказал адмирал Фишер. – Теперь скажите – когда и каким образом мы сможем сообщить обо всем случившемся нашему королю? Наша радиостанция на Дредноуте недостаточно мощна[161] для того, чтобы передать сигнал на полторы тысячи морских миль, но у вас, насколько я знаю, имеется станция, способная связаться напрямую с Петербургом…
– Да, мы передадим ваше сообщение в Петербург по своим каналам связи, более совершенным, чем ваши – сказал я, – а уже оттуда его со всей возможной скоростью направят адресату. И не делайте, пожалуйста, такое лицо, Джеки – вы же прекрасно понимаете, что распространять технологии, критически важные для военного дела, мы будем не раньше, чем убедимся в необратимости нашего союза. Что поделать: людей, которые соблюдают только свои интересы, не любит никто…
26 июня 1908 года, 18:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.
Присутствуют:
Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;
Князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков;
Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;
Командующий САФ – вице-адмирал Сергей Сергеевич Карпенко;
Первый заместитель начальника СИБ – полковник СИБ Евгений Петрович Мартынов;
Начальник Загранразведки – полковник СИБ Игорь Михайлович Баев;
Посол доброй воли Британской империи – принцесса Виктория Великобританская;
Посол Германской империи – граф Фридрих (Якоб Людвиг Вильгельм Йоаким) фон Пурталес.
Этот Малый Совет в несколько расширенном составе (за счет принцессы Виктории и германского посла) планировался заранее. Императрица понимала, что, так или иначе, когда «Быстрый» зафиксирует пролет кометы, понадобится что-то решать, и достаточно быстро, а потом информировать об этих решениях «союзников». Именно так, союзникив кавычках, потому, что качество британской и германской дружбы оценивалось как «третий сорт не брак». К таким друзьям не только спиной, а даже боком поворачиваться опасно. В лучшем случае вытащат кошелек, в худшем – пырнут ножом. Но до первых попыток партнеров вильнуть задницей игру следовало вести честно, а потому на совещание по кометному вопросу были приглашены Виктория Великобританская, а также германский посол Фридрих фон Пурталес – сейчас он с изумлением оглядывался, впервые в жизни попав в логово русского канцлера. И в то же время на британского посла Никольсона Одинцов смотрел с брезгливым недоумением: мол, а этот скользкий, как жаба, человек зачем сидит в Петербурге? И потому все свои дела с британцами он вершил через королевскую дочь, находящуюся в шаговой доступности.
– Итак, господа, – сказал канцлер Одинцов, едва императрица уселась в свое личное кресло, – должен поставить вас в известность, что дело с кометой прошло благополучно. После торможения в атмосфере и времени некоторой неопределенности стало известно, что период ее обращения вокруг Земли составит сорок девять часов, а наиболее вероятное место падения – восточное побережье Североамериканских соединенных Штатов в окрестностях Нью-Йорка. Сценарий апокалиптический при попадании прямо в яблочко, и вообще никакой, если взрыв произойдет над просторами Атлантического океана, канадской тайгой или Гудзоновым заливом… Я лично предпочел бы второй вариант, но кто же меня будет спрашивать. Перекрестье прицела лежит как раз на Нью-Йорке, а Господь, когда захочет, бывает очень метким стрелком.
– Какой кометы, герр Одинцов? – растерянно переспросил германский посол. – Я не знаю ни о какой комете, и думал, что меня пригласили обсудить отношения в треугольнике «Россия, Германия и Великобритания»…
– Зато об этой комете прекрасно осведомлен ваш кайзер, – сказала императрица Ольга. – Будьте уверены, он с нетерпением ждет от вас сообщения по результатам этого совещания.
– Там, в нашем далеко не прекрасном мире, – сказал канцлер Одинцов, – тридцатого июня 1908 года над сибирской тайгой в районе Подкаменной Тунгуски, на высоте примерно десяти километров прогремел ужасающий взрыв, чья мощность впоследствии была оценена в запредельные для вас пятьдесят миллионов тонн тротила. Перед этим очевидцы видели быстро снижающееся над тайгой объятое пламенем небесное тело, а за трое суток до означенного события небо над севером Европы озарилось странным жемчужным сиянием, да только тогда этому никто не придал значения. Мы, люди обстоятельные и дотошные, не оставляющие ничего на волю случая, больше года назад вывалили все имеющиеся у нас материалы на директора Санкт-Петербургской обсерватории академика Баклунда и попросили его, как специалиста, внимательно рассмотреть все обстоятельства и выдать заключение: ждать нам удара снова на том же месте или возможны другие варианты. Важнейшие открытия в истории человечества делались на кончике пера; самое главное – вручить это перо подходящему человеку. Одновременно в высокогорном районе Кавказа началось строительство астрономической обсерватории, оснащенной новейшими изделиями фирмы «Карл Цейс». Ее предназначением на первом этапе была ловля этой кометы, а впоследствии – работа на благо русской и мировой науки. Академик Баклунд с чисто скандинавской дотошностью математическим путем исследовал несколько гипотез, но каждый раз приходил к выводу, что они не соответствуют наблюдавшимся в нашем мире явлениям. Падающая комета по факту была гораздо медленнее, чем должно было быть при прямом столкновении, с какой бы стороны ни пришел удар. Тогда прозвучало предположение, что столкновение было двойным. Сначала – скользящий удар по касательной, пришедшийся на верхние слои атмосферы, и только потом потерявшее большую часть скорости небесное тело, описав один оборот вокруг Земли, упало на ее поверхность. Место такого падения заранее предсказать невозможно, ибо в каждом новом мире, оторвавшемся от Основной последовательности, эта русская рулетка крутится заново. Единственное, что было известно сразу – это что падение состоится где-то в диапазоне между сороковым и шестидесятым градусами северной широты. Во время Второго Венского конгресса мы ознакомили с полученными результатами британского короля Эдуарда, германского кайзера Вильгельма, а также императора Австро-Венгрии Франца Фердинанда, и попросили держать эти сведения в тайне. В противном случае могли разгореться ужасающая паника, пир во время чумы и прочие негативные явления. Сегодня, когда это небесное тело уже прошло через атмосферу, и результаты наблюдений за этим явлением обработаны, в европейских столицах, лежащих между пресловутыми сороковым и шестидесятым градусами северной широты, могут выдохнуть. Пронесло – ибо взрыв над крупным городом принес бы пострадавшей стране миллионные жертвы…
– Ну, если мой кайзер был осведомлен об этом явлении заранее, что называется из рук в руки, – сказал германский посол, немного подумав, – то я снимаю свои вопросы. Представляю, что могло бы случиться если бы хотя бы отрывочные сведения о таком взрыве, возможном над любой из европейских столиц, просочились в прессу. Содом и Гоморра, а также буйные выходки обитателей Бедлама и Башни дураков[162] мгновенно поблекли бы в сравнении с явленными миру образцами паники, глупости и авантюризма. Только святой мог бы спокойно заниматься текущими делами, зная о возможности катастрофы с миллионными жертвами. О таком лучше не знать, чтобы не сойти с ума, и я снимаю шляпу перед своим кайзером, королем Британии, а также вашим императорским величеством, которые продолжали исполнять своим монаршие обязанности, даже не поменяв выражения лица.
– Благодарю вас, господин посол, за высокую оценку моих способностей, – благосклонно произнесла императрица Ольга. – На самом деле в России и Германии были разработаны секретные планы по быстрой эвакуации населения из угрожаемых районов, что должно было существенно сократить число потенциальных жертв…
– В Британии подобные мероприятия потребовалось бы проводить через Парламент, – прервала свое молчание Виктория Великобританская, – что привело бы к огласке на весь свет и той самой панике, которой хотелось бы избежать с самого начала, поэтому мой отец, скрепя сердце, махнул на все рукой. Когда комета будет падать на Лондон, решил он, король будет делать что должно, и пусть случится что суждено. По счастью, этот вариант отчаянного стоицизма не потребовался, и Старая Добрая Англия оказалась спасена без каких либо особенных усилий, как, собственно, и Германия и Россия.
– Теперь, когда наши страны в безопасности, – веско произнесла императрица Ольга, – нужно решить, что мы будем делать, если в Нью-Йорке или его окрестностях все же случится величайшая одномоментная катастрофа со времен вымирания динозавров. Будем ли мы злорадствовать и улюлюкать, или, как настоящие христиане, подадим выжившим страдальцам руку помощи.
– При этом следует понимать, – добавил канцлер Одинцов, – что наихудший сценарий предусматривает миллионные жертвы и полное разрушение всей городской инфраструктуры. Я думаю, что в первую очередь из угрожаемого района следует эвакуировать всех дипломатов наших стран, а также находящие в порту Нью-Йорка корабли с командами и всеми, кто успеет сесть на борт перед отплытием. Первейшая обязанность монарха – отеческая забота о своих подданных.
– Соответствующая информация уже отослана в Лондон, – сказала принцесса Виктория. – Вероятность удара по Канаде не очень велика, но все же угрожаемая полоса будет полностью эвакуирована.
– Угрожаемая полоса в Канаде? – переспросил германский посол. – Но ведь, кажется, герр Одинцов говорил про Нью-Йорк?
Князь-консорт любезно пояснил:
– Нью-Йорк лежит в самой середине эллипса рассеивания, большая ось которого протянулась на четыре с половиной тысячи километров от острова Пуэрто-Рико до центра Гудзонова залива, а малая ось, в самом широком месте этого эллипса, простирается на пятьсот километров от Балтимора до Вашингтона. Где конкретно взорвется комета, мы не знаем, ибо у вычислений параметров орбиты тоже есть предел точности, просто Нью-Йорк и его окрестности – наиболее вероятное место предполагаемой катастрофы. Хотя пятьдесят километров недолета – и дело кончится взрывом над Атлантическим океаном, грандиозным фейерверком и максимум выбитыми стеклами.
– Хотелось бы, чтобы это было так, – сказал канцлер Одинцов, – в Нью-Йорке, разумеется, обитают отменные мерзавцы, банкиры и биржевые спекулянты, готовые продать весь мир, купить его обратно и снова продать в сто раз дороже. Но они составляют среди его населения абсолютно ничтожное меньшинство, так что не хотелось бы, чтобы их уничтожение стоило жизни жизнями миллионам простых американцев.
– До этого момента, – сказал полковник Баев, – самой большой катастрофой Америки было случившееся в 1906 году катастрофическое землетрясение в Сан-Франциско. Город был частично разрушен и пострадал из-за пожаров. Жертвами тогда стали три тысячи человек, погибших, скорее, от огня, чем под обломками зданий. К настоящему моменту те шрамы почти затянулись, а подвергшийся удару стихии город стал еще краше. В Нью-Йорке, над которым взорвется комета, относительно той истории с землетрясением все надо будет умножать на тысячу – и жертвы, и разрушения…
– Я думаю, что мы должны попытаться спасти всех, кого сможем, – сказал князь-консорт, – а иное будет противно нашей чести. С Шиффами, Кунами и Леебами и прочей мразью люди Игоря Михайловича (полковника Баева) смогут посчитаться позже и без помощи кометы, зато спасение жизней простых нью-йоркцев должно быть для нас в этом деле главным.
– В этом деле есть одно толстое обстоятельство, – сказал адмирал Карпенко, – комете до окрестностей Нью-Йорка лететь чуть больше двух суток, а даже самому быстроходному трансатлантическому лайнеру «Мавритания» на переход через океан потребуется четверо с половиной суток. Добавьте сюда время на дебаты в парламенте, переговоры с руководством компании Кунард Лайн, сборы всего необходимого, мобилизацию медицинского персонала и – вы поймете, что помощь придет через десять дней после катастрофы, когда по большому счету она будет уже не нужна. В Германии и России бюрократических проволочек, конечно, может быть меньше, но и суда там не такие быстроходные, расстояния до Нью-Йорка больше, да и необходимость сборов никто не отменял, так что результат получится схожий с британским.
– И что же, Сергей Сергеевич, вы предлагаете ограничиться только выражением чувств соболезнования и сочувствия пострадавшим? – сказала императрица.
– Помощь послать надо, – ответил Карпенко, – но только это должны быть военные, а не гражданские корабли, и рассчитана эта помощь, взятая из армейских запасов, должна быть на то, чтобы поддержать оставшихся без крова и средств к пропитанию, ибо все, кому суждено умереть, к их подходу уже умрут. А нам, Ольга Александровна, было бы неплохо развернуть вербовочную кампанию по переселению в Россию части страдальцев, имеющих полезные инженерные и рабочие специальности, которых так не хватает в нашем Богоспасаемом Отечестве. Ну и, разумеется, надо спасать вдов и сирот, оставшихся без средств к существованию. Прямо сейчас можно договориться, что большую часть материальных затрат на этом направлении возьмут на себя Германия и Британия, а мы потом компенсируем им хлопоты в каком-нибудь другом, удобном для них месте…
– Пожалуй, Сергей Сергеевич, это будет наилучший выход, – сказала повеселевшая Ольга. – А ты, кузина Тори, как думаешь?
– Я думаю, – сказала Виктория Великобританская, – что мой отец согласится на предложенные условия – в конце концов, он добрый человек и ему не чуждо милосердие. А об оплате за эту услугу мы сможем поговорить потом, ведь в самом быстром варианте на то, чтобы снарядить корабли с помощью, понадобится более трех суток. К тому моменту, как все будет готово, уже станет ясно, стоит отправлять транспорты в путь или все приготовленные припасы можно убирать обратно на склад…
– Я маленький человек, и в таких случаях не уполномочен говорить от имени своего любимого кайзера, – сказал германский посол, – поэтому я немедленно телеграфирую в Берлин и запрошу инструкций…
– Думаю, герр Пурталес, – сказала императрица Ольга, – что на первых порах этого будет достаточно, только передайте дяде Вилли мою просьбу, что решение следует принять быстро и без бюрократических проволочек. А мы уж найдем, чем отдариться…
Тот пожал плечами:
– Не думаю, что мой кайзер попросит у вас о чем-то, кроме обычной любезности – мы и так ваши должники по гроб жизни, ибо Австрия, которая упала в руки Германии по итогам вашей интриги с императором Францем Фердинандом, стоит много больше, чем любые мелкие услуги.
– В таком случае, – сказала императрица Ольга, – предлагаю завершить наш Малый Совет и заняться текущими делами. Главное, что наши собственные страны, как и наши союзники, в безопасности, что меня премного радует. Спасибо всем и до свидания!
28 июня 1908 года, 08:05 по местному времени. Западная часть Атлантического океана и Восточное побережье САСШ.
Как однажды сказал известный политический деятель, двое суток пролетели с такой скоростью, что никто не успел даже пукнуть. Кто сработал почти идеально – это британские власти, железнодорожным и речным транспортом (то есть теплушками и баржами) эвакуировав жителей Оттавы в Монреаль. При этом в голос раздавались крики о том, что сатрапы царя Эдуарда (значительная часть населения Оттавы относится к франкофонному меньшинству) задумали депортировать честных французов из Канады, и при этом лишить их домов, полей и личного имущества. И бесполезно было объяснять самым буйным, что вся эта эвакуация ненадолго: вот минет угроза, и все вернутся по домам (если будет куда).
По счастью, до настоящего бунта дело не дошло, ибо королевская конная полиция относится к своей работе самым серьезным образом и имеет определенный авторитет даже у скептически настроенных франкофонов. Окончательно все успокоилось, когда начальник полиции заявил, что обязательна только эвакуация женщин и детей, а взрослые мужчины, если им так хочется, могут оставаться и принять на свои головы все, что нашлет на них Бог. Или не нашлет. В любом случае, все эвакуированные вернутся в свои жилища к первому июля, если им будет куда возвращаться. Гринвичская обсерватория подтвердила угрозу падения кометы (на самом деле ее подтвердил директор профессор Роберт Ставелл Болл), и, хоть риск не очень велик, его Королевское Величество Эдуард Седьмой не хочет подвергать опасности ни одного своего подданного, к какой бы языковой группе тот ни относился.
В Вашингтон соответствующее предупреждение тоже передали, да только там поступили по принципу «хохол не поверит, пока не помацает». День независимости на носу (4 июля), к празднику надо готовиться, а не устраивать дурацкие эвакуации. Президент Рузвельт (который Теодор), по милости Пришельцев из Будущего так и не ставший лауреатом Премии Мира, даже приказал госсекретарю Элиу Руту ответить на предупреждение русской императрицы хамской нотой. Мол, лезут тут всякие из Старого Света, вмешиваются во внутриамериканские дела и командуют незалежным янки, кого эвакуировать и куда. Телеграмма в Санкт-Петербург ушла, бюрократия ее во «входящих-исходящих» зарегистрировала, посол Джон Уоллес Риддл-младший корчащуюся от стыда и ужаса бумагу министру Дурново вручил. И ничего. «Переругиваться с самовлюбленным идиотом – это все равно что, встав на четвереньки, перелаиваться с собакой, – сказала императрица. – Дурацкое занятие. Наплевать и забыть». И распорядилась ускорить эвакуацию из Нью-Йорка и окрестностей подданных Российской империи и дружественных государств.
Через некоторое время американский президент спохватился, но время ушло, а доказательство его дурости в архивах осталось. Мацать комету – занятие весьма глупое, тем более что наблюдать ее без засветки солнцем можно было только на последней четверти оборота, когда, миновав апогей, прибившееся к земле небесное тело уже набирало скорость[163] для таранного удара по атмосфере. Ночное сообщение из Гарварда от Эдуарда Пикеринга, подтверждающее русское предупреждение, поступило в Вашингтон за шесть часов до предполагаемого времени удара. И всё – сушите тапки, мистер Рузвельт. Время, когда что-то можно было сделать, безвозвратно ушло.
Русские подданные (за исключением диссидентов) и приравненные к ним лица территорию Нью-Йорка и окрестностей к тому времени в основном уже покинули. Последними, около полуночи, от причалов порта отошли германские пароходы: подзадержавшийся «Дойчланд» и недавно прибывший «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», на борт которых пускали не по билету, а по паспорту. Если ты русский, немец, итальянец, чех, венгр, или даже презренный француз, то проходи. Если беспаспортный американец, то спасайся по способности вглубь страны, на поезде или пешком. Пароходы не резиновые, и уже набиты битком.
Впрочем, американцы начали суетиться гораздо позже, уже в самый канун катастрофы, когда попытки спастись утратили всякий смысл, а некоторые даже не успели испугаться. Телевидения тогда не было, радио тоже, а газеты по большей части еще не вышли. При этом двадцать седьмого числу и утренняя, и вечерняя пресса изо всех сил старалась убедить ньюйоркцев, что русское предупреждение о кометном ударе – не более чем глупая мистификация, а утренние газеты двадцать восьмого числа (те, что успели выйти) были переполнены паническими предчувствиями боли и ужаса. Демократическая пресса, она такая: от самой безудержной эйфории мгновенно способна перейти к такой же неограниченной панике.
А в Европе творились свои события. В церквах и соборах служили благодарственные службы и произносили молитвы: «Спасибо, что не по нам, Господи!». Политики произносили трескучие речи – частью для того, чтобы понравиться публике, а частью просто ради разрядки накопившегося напряжения. Предчувствие великой бойни уже давно витало в воздухе над Старым Светом, и стремительные операции русской армии в Черноморских Проливах и при расчленении Венгрии не удовлетворили страсти людей к кровавым зрелищам. Хотелось людям чего-то грандиозного: вроде Наполеоновских походов, Седана и битвы на Марне. Люди поумнее, вроде русской императрицы и британского короля, изо всех сил старались поставить эту пузырящуюся говорильню в стойло, но даже среди монархов, людей ответственных и серьезных, местами прорывалось нечто, заставляющее усомниться в их душевном здоровье.
Одним из таких деятелей был кайзер Вильгельм, выступивший с речью в Рейхстаге. Высказав дежурную благодарность Творцу за спасение территории Германии от уничтожающего удара, монарх выразил легкое сожаление по поводу того обстоятельства, что комета падает не на Париж. Мол, гнездо разврата – Содом, Гоморра, Вавилон и Карфаген в одном флаконе – достойно уничтожения не менее, чем бывшая голландская колония на американском континенте. И ведь монарх – персонаж самовластный, никто ему не может сказать: «уймись, дурак». И никому не известно, какие мысли на самом деле скрываются под блестящим пикельхельмом германского кайзера и в какой момент тот от воинственных слов перейдет к делу.
Впрочем, сам Вильгельм, в спину которого упирались штыки русской армии постоянной готовности, прекрасно понимал, где ему сделают хорошо, а где не очень, а потому всерьез готовился к завоеванию Южной Америки. Переговоры о приобретении технической документации на линкоры типа «Гангут-II» и организации стажировки германских офицеров в корпусе морской пехоты вышли на финишную прямую. Именно такую взаимную любезность кайзер запросил за помощь в организации экстракции безработного американского инженерно-технического персонала, а также потерявших средства к существованию вдов и сирот. Российская империя не только самое обширное государство мира, но и одно из самых редко заселенных.
Умные люди все посчитали и сделали вывод, что физическое уничтожение Нью-Йорка, как грандиозного объекта недвижимости, обремененного долгами и страховыми обязательствами, а также гибель крупнейшего банковского и биржевого кластера Нового Света[164] неизбежно приведут к масштабному и затяжному финансово-экономическому кризису в САСШ, а может, и во всем мире. За тридцать четыре года до этого Чикагский и Бостонский пожары привели к кризису 1873 года, вылившегося в затяжную депрессию. А совсем недавно, осенью 1907 года, неумные манипуляции на бирже привели к грандиозной финансовой и биржевой панике, которую в итоге залил деньгами банкирский клан Морганов, с барского плеча выкупивший облигации Нью-Йорка на тридцать миллионов долларов (на современные деньги около трех миллиардов). Но Морганы, как и многие другие кланы, присосавшиеся к экспортно-импортным потокам, базируются как раз в Нью-Йорке – там расположены их банки, трастовые конторы, страховые общества, там они делают состояния и вкладывают капиталы. Там, в конце концов, находятся их драгоценные головы и высококвалифицированные специалисты, делающие богатых еще богаче, а бедных превращающие в нищих. Посмотришь на эту клоаку, полную отборных паразитов, по сравнению с которыми Ротшильды выглядят просто святыми – и поневоле поверишь в приближающуюся со скоростью десять километров в секунду Божью кару за слезы всех нищих и обездоленных.
Возможно, сугубо отрицательную реакцию американских властей на предупреждение об угрозе падения кометы вызвали опасения, что толпы поверивших в это дело американцев, прежде чем пуститься в бега, ринутся в банки снимать свои вклады в наличной валюте. Чтобы лопнул даже очень прочный банк, достаточно изъять из него примерно четверть имеющихся вкладов, а в большинстве случаев для этого хватит и десяти процентов от задекларированного капитала. И всё – потом банкиру остается только курить бамбук и прыгать из окна. Комета, может, и не прилетит, не долетит или перелетит, а вот последствия банковской паники будут непременно. Как это бывает, ныне живущие поколения американцев видели в 1873, 1893, 1901 и 1907 годах, а вот как падает комета, не видел пока никто…
Впрочем, после сообщения Гарвардской обсерватории, успевшего попасть в самые ранние утренние газеты, паника в цитадели американского капитала вспыхнула сама собой. Возле банков, которые должны были открыться в девять часов, стали собираться толпы. Солнце взошло полпятого утра, а уже к восьми часам у банков было черным-черно от народа. «Бегите, безумные! – кричали им с небес ангелы-хранители. – Спасайтесь, бегите туда, где вас не достанет ярость ударной волны и испепеляющий жар светового излучения!». А внутри помещений в это время кипела лихорадочная деятельность: клерки таскали золотые слитки и пачки долларовых банкнот, готовя их к эвакуации, управляющие обрывали телефоны, требуя от властей прислать полицию и войска, чтобы очистить территорию вокруг банков от толп вкладчиков. Домашние банкиров и прочих очень богатых людей лихорадочно собирали драгоценности и прочую мелочь, чтобы после падения кометы не остаться голыми и босыми.
Дай комета Нью-Йорку еще сутки – и этот город полыхнул бы самыми безобразными уличными беспорядками и классовыми боями, – но его время истекло. Астероид вошел в атмосферу над восточной частью Карибского моря. За громоздким телом космического скитальца, уже оплавленным во время предыдущего визита в атмосферу, потянулся плазменный след. Воздух на таких высотах равен самому лучшему вакууму, который только можно получить на земле, но для тела, мчащегося со скоростью девять километров в секунду, его было достаточно. В ПРОШЛЫЙ РАЗ при пролете кометы над Гренландией случайных свидетелей, кроме белых медведей, тюленей и северных оленей, не было. Но теперь на разгорающуюся в утреннем небе звезду глазели все, кому не лень, ибо видно ее было с расстояния в тысячу двести километров на всей территории острова Гаити, американской внештатной территории Пуэрто-Рико, дуги малых Антильских островов, Венесуэлы и северной части Гайаны.
Впрочем, две минуты спустя, когда незваный гость из космоса, пролетев над западной оконечностью Пуэрто-Рико, оказался на высоте около семидесяти километров над серединой Саргассова моря, он снова пропал из виду. В этой гиблой части Мирового океана нет ни обитаемых островов, ни судоходных трасс – а следовательно, некому было видеть, как набегающие потоки все более уплотняющегося воздуха срывают с прорывающегося через атмосферу небесного тела слой за слоем расплавленный материал, окутывая его плазменным коконом, распускающимся позади длинным павлиньим хвостом. Для стороннего наблюдателя, которому не суждено оказаться в эпицентре удара, красота неимоверная – и жаль, что эту картину в данный момент никто не видел…
Снова в поле зрения людских глаз комета оказалась через три минуты, пролетая на высоте сорока пяти километров в трехстах километрах восточнее острова Хаттерас, входящего в цепочку Барьерных островов на побережье штата Северная Каролина. Там его могли наблюдать рыбаки, собравшиеся на промысел, и моряки кораблей каботажного плавания, снующих между Бостоном, Нью-Йорком, Филадельфией и портами юга. Чем ближе к Нью-Йорку подлетал космический скиталец, тем больше народа могло любоваться на его блистательное величество, пересекающее небеса, будто огненный ангел, предвестник Апокалипсиса. Все ниже, ниже, ниже… Вот уже с высоты пятнадцати километров впереди видна полоска земли, застроенная высокими домами, вот статуя Свободы, Манхэттен и Лонг-Айленд… Вот под астероидом промелькнула мелкая, будто игрушечная, фигурка забитого людьми двухтрубного парохода, вовремя покинувшего порт…
И вот он – обреченный Нью-Йорк. Люди, увидев нависшую над головами смерть, в ужасе зашлись криком, заметались, взмолились, призывая на помощь Всемогущего Творца, Отца, Сына и Святого Духа, а также Деву Марию… Но поздно. Господь был суров и не слышал их мольбы, а это значило, что Нью-Йорку предстоит разделить участь Содома и Гоморры.
Тем временем высота кометы упала до критической, потоки плазмы слизали и унесли почти всю каменную корку, прежде оберегавшую ядро, по большей части состоящее из перемороженного льда. По мере роста температуры в ядре по нему все сильнее змеились трещины – и вот, на высоте девяти километров двухсот метров, за несколько микросекунд некогда единая насквозь промороженная масса распалась бесчисленным количеством мелких водяных капель. Это в миллионы раз увеличило лобовое сопротивление и на околокосмических скоростях разом превратило в тепло всю кинетическую энергию кометы.
Как и предсказывали ученые, количество выделившегося тепла оказалось эквивалентно взрыву сахаровской Царь-бомбы, которая под этот Нью-Йорк с аналогичными целями и клепалась. Чтобы не было больше никогда такого места – и точка. Единственное, чем взрыв кометы отличается от срабатывания термоядерного боеприпаса – это отсутствие среди поражающих факторов альфа-, бета- и гамма-излучения, а также быстрых и медленных нейтронов. На обреченный город обрушились только ударная волна и световое излучение. А дальше произошло то, о чем каперанг Никольский на борту «Быстрого» рассказывал иностранным гостям. Те ньюйоркцы, что прямо под открытым небом попали под удар взорвавшейся над головами кометы, умерли сразу и без мучений. Как тот японец на ступенях католического собора в Хиросиме: раз – и уже перед Святым Петром. Гораздо хуже было тем, кто оказался под завалами рухнувших зданий: тем же банковским клеркам – не всех из них прибило насмерть обломками стен и перекрытий, и вот теперь этим людям, раненым и беспомощным, предстояло сгореть заживо, как каким-нибудь средневековым еретикам.
Взрыв кометы накрыл Нью-Йорк, как коровья лепешка лягушку. В зоне, объятой пожарами и разрушениями, оказались все районы мегаполиса, кроме самой северной части Бронкса и южной оконечности Ричмонда; радиус сплошного поражения захватил и лежащий на правом берегу реки Гудзон город Джерси-сити (не столица одноименного штата). Пламя взметнулось к небесам над руинами домов, причем в местности, застроенной одноэтажными сельскими домиками, тоже получилось нехорошо. Обычное для Америки дело, когда дом, выглядящий как каменная усадьба восемнадцатого века, оказывается построен из реек, фанеры, картона и черт знает какого утеплителя. Ударная волна разметала этот хлам, а световое излучение вызвало множество пожаров. Лето, июнь, жара, сушь – и тепловой удар с небес, поджигающий все, что может гореть. Правда, в отличие от каменных джунглей с их поголовной смертностью в пекле огненного шторма, в сельской местности чуть в стороне от эпицентра выжила примерно четверть населения. Уцелели те, кто не был убит наповал при взрыве, не сгорел заживо в руинах рухнувшего дома и не получил ожогов второй-третьей степени большей части тела из-за внезапно вспыхнувшей одежды. И чем дальше от эпицентра, тем больше выживших, кто отделался ранениями различной степени тяжести – от легких царапин до тяжелых травм. Там, где все звуки не заглушал рев пожара, к небесам взметнулись плач, мольбы и просьбы о помощи.
Тогда же, округ Колумбия, Вашингтон, Белый дом, второй[165] этаж, президентская столовая.
Когда случилась катастрофа, президент Теодор Рузвельт завтракал. Предупреждение Эдуарда Пикеринга он получил, но по чисто американской самонадеянности считал, что речь идет о метеорите, способном разрушить максимум пару кварталов. И вообще, ловкий политический манипулятор, он всех остальных также оценивал по своей мерке. Он ни за что не стал бы предупреждать своего оппонента о грозящих тому неприятностях, если бы это предупреждение не повлекло еще больших дивидендов. Сторонник разрыва с идеологией изоляционизма, именно он ввел в оборот термины «политика канонерок» и «мировой полицейский». Последним шагом Рузвельта в этом направлении была отправка в кругосветное плавание шестнадцати американских броненосцев-додредноутов – с той целью, чтобы их команды продемонстрировали американскую мощь по всему свету. Именно эта демонстрация, встревожившая британский истеблишмент, позволила королю Эдуарду своевременно переместить вектор противостояния с Германии на Североамериканские Соединенные Штаты.
И комету Рузвельт тоже воспринимал как большой подвох. Случится паника – и набегут русские германские и британские маклеры скупать то, что подешевело. Появилось в русской политике в последнее время нечто акулье – стремительная атака, смертельный укус – и, прежде чем все прочие успели что-то понять, русские уже приступили к перевариванию проглоченной индюшки[166].
Поэтому, когда за окнами столовой, выходящими на север в сторону Нью-Йорка, полыхнула вспышка взрыва, свет которой пробился даже через плотные шторы, у мистера Рузвельта из раскрывшегося рта выпала недоеденная булочка. Повинуясь его жесту, слуга-кубинец дернул за шнур, раздвигая в стороны преграду из плотной ткани и открывая президенту обзор. А там, на самом горизонте, в том направлении, где практически в одну линию выстроились города Балтимор, Филадельфия, Джерси-сити и Нью-Йорк, в небо медленно всплывал огненный шар размером только чуть самую малость меньше[167] нормального солнечного диска. По мере подъема этот шар, утрачивая яркость, подергивался туманной дымкой, превращаясь в некое подобие призрачной облачной медузы[168], почти незаметно[169] для глаза дрейфующей по ветру.
– О майн Гот… – только и смог произнести великий политический комбинатор, вскакивая из-за стола, чтобы кинуться в западное крыло Белого дома, где размещался президентский административный аппарат и вершилась политика.
Но беги не беги – все равно никуда не прибежишь. Помощники президента, заметившие сие явление, самостоятельно пытались связаться по телефону[170] с городами, лежащими в направлении места Катастрофы, но не смогли дозвониться дальше Трентона, столицы штата Нью-Джерси, находящейся в восьмидесяти километрах от Нью-Йорка, то есть, в масштабах случившегося явления, почти вплотную. Оттуда видимый угловой размер огненного шара в три раза превышал солнечный диск, а поднимающийся к небесам облачный купол, по выражению потрясенных очевидцев, и вовсе «занимал полнеба». При этом подошедший к телефону губернатор штата Джон Франклин Форт сказал, что над Нью-Йорком поднимаются густые клубы черного дыма, снизу подсвеченные багровым пламенем многочисленных пожаров. Он самостоятельно пытался связаться с Джерси-сити, Ньюарком и другими населенными пунктами по соседству с Нью-Йорком, но ни в малейшей степени не преуспел в этом начинании. Очевидно, ближе к эпицентру взрывная волна повалила столбы и порвала провода, но и без дополнительных сообщений с мест ясно, что Нью-Йорк и его окрестности уничтожены ужасающей катастрофой.
Первый принцип политики: когда не знаешь, что делать, делай хоть что-нибудь, а еще лучше назначь на это дело кого-нибудь, и пусть голова болит уже у него. На свою беду, на глаза Рузвельту попался его вице-президент Чарльз Фэрбэнкс. Эти двое, надо сказать, с самой избирательной кампании 1904 года невзлюбили друг друга и всячески демонстрировали взаимную неприязнь. На выборах, которые должны были состояться осенью этого года, Рузвельт готовил в свои сменщики не вице-президента Фэрбенкса, а военного министра Уильяма Тафта. Впрочем, он разругается и с ним, да только это будет в отдаленном будущем, а пока под рукой есть хороший кандидат на то, чтобы свалить на него неприятное дело и забыть о нем как о кошмарном сне.
– Чарльз, – обратился Рузвельт к своему вице-президенту, – возьмите молодого Гарфилда[171] и поезжайте в Нью-Йорк. С нетерпением буду ждать вашего доклада. И скажите Джону Уилки[172], что я распорядился выделить вам нескольких агентов для сопровождения. Если понадобится, то можете привлекать для своей поддержки полицейских, воинские части и всех, кого придется. По всей видимости, нас постигла величайшая катастрофа в истории человечества…
30 июня 1908 года, утро. Нью-Йорк.
То, что прежде было Нью-Йорком, горело два дня и две ночи. Впрочем, на окраинах пожары прекратились намного раньше, и с той стороны в город первыми вошли… мародеры, рассчитывающие прибарахлиться на руинах банков и богатых особняков. Банды Нью-Йорка были всегда. Где большие деньги – там и те, кто перераспределяет неправедно нажитое в свою пользу. Только в начале двадцатого века состояли в них не афроамериканцы и латиносы, а белые англосаксы протестантского вероисповедания – такие же, как и основная масса населения: крепкие парни, вооруженные кольтами и винчестерами. А кое у кого, как величайший раритет – пулеметы кольта образца девяносто пятого года под реечный магазин (машинка страшная, особенно если применять ее по плотной толпе глупых, как телята, новобранцев или кое-как вооруженных мексиканских повстанцев).
Как люди практичные, главари банд, прослышав о кометном предупреждении, предпочли слинять из Нью-Йорка в безопасное место. В нелегкой бандитской жизни пренебрегающий такими сигналами заканчивает жизнь на виселице. Впрочем, были среди мародеров и одиночки. Это фермеры из окрестностей пришли пополнить свое благосостояние за счет обшаривания трупов зажиточных горожан. Если в бандах еще есть кое-какая дисциплина (потому эта преступность и называется организованной), то одиночки – это полные беспредельщики. Групповое изнасилование со смертельным исходом одинокой перепуганной «курочки» из хорошей семьи – для них обычное дело. А если сама не помрет, то придушат шнуром, предварительно вырвав с мясом серьги из ушей и отрубив палец, чтобы снять вросшее в плоть дешевое колечко. Американская деревенщина – она такая.
И до тех пор, пока очухавшееся правительство не перебросит в район бедствия армию и части Национальной гвардии, приказав расстреливать бандитов и мародеров на месте, Нью-Йорк и его окрестности будут территорией самого вопиющего беззакония. Люди, чудом пережившие катастрофу, должны будут вынести еще один кошмар в своей жизни или бежать из города куда глаза глядят. А те, что не убегут, еще пожалеют, что не погибли сразу в момент испепеляющего удара.
И вице-президенту Фэрбенксу с министром внутренних дел Гартфилдом, сумевшим добраться только до Ньюарка, тоже пришлось нелегко. Четыре агента секретной службы, выделенные им в усиление, оказались слишком слабой подмогой. Скрыться с места катастрофы большим чиновникам удалось целой жизни двух агентов и тяжелого ранения еще одного. Без пехотного полка, а еще лучше дивизии армии США, делать на руинах крупнейшего мегаполиса североамериканских Соединенных штатов нечего. Даже в относительно слаборазрушенных пригородах на правом берегу Гудзона власть принадлежала большим и малым бандам. А вот с армией у янки было не очень. Полный списочный состав на момент катастрофы – около восьмидесяти тысяч человек. К тому же переправа через Гудзон в условиях уничтожения мостов, паромов и прочего транспортного хозяйства является отдельной задачей, почти невыполнимой для армейских частей.
«Значит, в Нью-Йорке необходимо применить флот и подчиненную ему морскую пехоту, – решил вице-президент Гартфилд. – Главная база на Атлантическом побережье, Норфолк – совсем рядом: если отдать приказ прямо сейчас, то через сутки бравые маринес примутся наводить порядок, отделяя случайно уцелевших мирных горожан от набежавшего на руины сброда».
Об этом он и сообщил из Трентона президенту Рузвельту. И так уж сложилось, что вместе с маринес на территорию Нью-Йорк высадится один хороший знакомый русского князя-консорта – Джон Гриффит Чейни, почтеннейшей публике известный под псевдонимом «Джек Лондон». Одному Богу известно, какой роман он напишет по следам этого приключения…
6 июля 1908 года, 11:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.
Присутствуют:
Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;
Князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков;
Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;
Первый заместитель начальника СИБ – полковник СИБ Евгений Петрович Мартынов;
Начальник Загранразведки – полковник СИБ Игорь Михайлович Баев;
Посол доброй воли Британской империи – принцесса Виктория Великобританская;
Посол Германской империи – граф Фридрих (Якоб Людвиг Вильгельм Йоаким) фон Пурталес.
– Итак, – перекрестившись, сказал канцлер Одинцов, – наконец с североамериканским континентом восстановилась телеграфная связь и стали известны подробности произошедшего с Нью-Йорком. Удар кометы просто стер этот город с лица земли, развалины завалены трупами и объяты пожарами. Погибло не менее четырех миллионов человек, еще два миллиона ранены, остались без крова и средств к существованию. Точную оценку ущерба произвести невозможно, ибо американская морская пехота еще ведет зачистку руин от обосновавшихся там банд. В основном последователей Робин Гуда и Джека Потрошителя интересуют руины банков и особняков богатых людей, которые они разбирают, под прицелом кольтов и винчестеров согнав в кучу остатки мирного населения. Хоть бумажные доллары сгорели в пепел, золотые слитки и монеты пребывают во вполне исправном состоянии. Самые умные и осторожные, собрав награбленное, уже удалились восвояси, ибо город оцеплен войсками только с запада и юга, а жадные еще пытаются выцарапать себе дополнительный гешефт, с риском угодить на виселицу или под расстрел.
Сделав паузу, он глубоко вздохнул и продолжил:
– Но самое главное в том, что в Америке сейчас разгорается банковская паника. До двадцать восьмого числа прошлого месяца Нью-Йорк был самым крупным финансовым центром Североамериканских Соединенных Штатов, а в остальных местах либо действовали филиалы нью-йоркских банков, либо местные банки имели с ними теснейшую связь. Теперь все это уничтожено, чековые книжки большого числа состоятельных американцев и множества предприятий превратились в ничто. Листками из них даже в сортире не подотрешься, ибо бумага не подходит по фактуре. Также в небытие испарилось огромное количество банковских вкладов. Люди, годами копившие на свадьбу сына, на старость и на похороны, в одночасье остались ни с чем. По разным оценкам, полностью уничтожено от четверти до трети всей финансовой системы, а остальная ее часть в глубоком шоке. Банки закрываются один за другим, ибо напуганные вкладчики забирают деньги из всех банковских учреждений, а не только из тех, что были аффилированы с нью-йоркскими воротилами. Вслед за банками в самом ближайшем будущем начнут останавливаться промышленные предприятия, после крушения банковской системы оставшиеся без оборотных средств. По образцу предыдущих подобных потрясений можно предсказать, что в Америке грядет продолжительная депрессия на пять или даже десять лет. Да и то в прошлые разы, Во время Чикагского и Бостонского пожаров, уничтожению подвергалась только собственность, что вызывало крах страховых компаний и небольшой части аффилированных с ними банков, а отнюдь не само ядро финансовой системы. Так что, государыня-императрица Ольга Александровна, наш план «Зет» по выкачиванию из Североамериканских штатов инженерно-технического персонала с целью ускорения нашей собственной индустриализации обретает реальные контуры.
– Да, Павел Павлович, – согласилась Ольга, – ваш план хорош, а значит, быть посему. С дядей Вилли я уже договорилась, так сказать, по-родственному. Германская империя будет нашим главным агентом в Североамериканских штатах, а мы за это поможем им как следует подготовиться к рывку в Аргентину, Боливию, Парагвай и Чили. И, кстати, эти планы по проникновению тихой сапой на задний американский двор облегчаются грядущим американским кризисом. И тут, как говорит мой канцлер, главное – не упустить момент, когда вчера было рано, а завтра станет поздно. Итак, дерзайте, господа, у вас на руках каре тузов, а у оппонента – мелочь вразнобой.
– О да, – кивнул Фридрих фон Пурталес, – мой кайзер согласен мобилизовать корабли североамериканской линии и превратить их в эвакуационные транспорты, доставляющие туда так называемую гуманитарную помощь, а обратно – ваших новых подданных, изъявивших желание наполнить собой пустоту ваших бескрайних просторов. Мы надеемся, что, насытив свой аппетит североамериканцами, вы хоть ненадолго прекратите заманивать в свою бездонную страну немцев.
– Мы никого к себе не заманиваем, герр Пурталес, – пожал плечами канцлер Одинцов, – те, кто нас знает, сами к нам приходят, а мы их просто не гоним. Места у нас много – поселяйся и живи. Только подчиняйся нашим законам, будь верен нашему государству и плати налоги – и тогда никому не будет дела до того, что ты по крови: русский, немец, француз, янки или китаец.
– Так и есть, – подтвердила императрица, – мы без всяческого предубеждения примем всех поселенцев, невзирая на их национальность и цвет кожи, и ориентируясь только на их человеческие свойства. Погибших в этой катастрофе следует оплакать, а выжившим нужно предоставить возможность продолжить жизнь в человеческих условиях. Павел Павлович и Евгений Петрович, поскольку кандидаты в наши новые подданные не владеют русским языком и не знают наших обычаев, необходимо организовать несколько специальных центров подготовки. Там новоприбывшим преподадут основы русского языка и коллективного общежития, а также проведут сортировка: фермеров – на поселение в Сибирь, рабочих и инженеров – на заводы, а плевелы и прочую сорную траву – обратно по месту предыдущего жительства. А вы, Игорь Михайлович, должны усилить работу по нашим врагам. Не все они попали под горячую руку Творца. Ну, вы меня поняли: чем больше мы сделаем сейчас, когда у наших врагов все перемешано и перепутано, тем проще нам будет потом.
– Кстати, – сказал канцлер Одинцов, – мистер Рузвельт прислал телеграмму с извинениями…
– Наплевать, – резко отмахнулась Ольга, – этого человека для меня больше не существует. Передайте ему, что он может заказать для себя самый лучший некролог – повод для его публикации организуется в самое ближайшее время. Президент, даже не попытавшийся спасти четыре миллиона своих сограждан и отмахнувшийся от предупреждения, как от досадной помехи, достоин того, чтобы упокоиться в одной братской могиле вместе с жертвами случившейся катастрофы. Dixi! Я так сказала!