14 октября 1907 года, поздний вечер. Австро-Венгерская империя, королевство Хорватия, Аграм (Загреб), Дворец Бана (Наместника) Хорватии, королевские апартаменты, спальня.

Император Австро-Венгрии Франц Фердинанд и императрица София

Подошел к концу заполненный хлопотами день коронации. Единственно, что запомнилось императрице, это огромные толпы народа, осаждавшие собор Вознесения Девы Марии, где проходила церемония. В такой тесноте и суете убийца вполне мог подобраться к виновникам торжества на дистанцию пистолетного выстрела или даже удара ножом. Однако, к счастью правящей четы, Загреб не Белград – в данный момент австрийский император и его императрица тут любимы до восторженного повизгивания, поэтому, если бы кто-то обнажил против них оружие, этот безумец мгновенно был бы разорван в клочья. Но, в любом случае, все, в том числе и полиция, буквально сбивались с ног, чтобы этот день прошел наилучшим образом, без малейших ненужных приключений.

Сначала Франц Фердинанд выступил перед депутатами Сабора (хорватского парламента), пообещав начало новой эпохи в существовании Хорватии. Выступление несколько раз прерывалось бурными аплодисментами. Потом была коронация в соборе Вознесения Девы Марии – долгая и пышная церемония, чрезвычайно утомившая и Франца Фердинанда и Софию. Потом, в присутствии депутатов Сабора, свежекоронованный хорватский король подписал ряд указов. Во-первых – он аннулировал венгерско-хорватское соглашение от 1868 года; во-вторых – ликвидировал венгерское министерство по делам Хорватии; в-третьих – учредил независимое от Будапешта хорватское правительство; в-четвертых – своей волей назначил баном (наместником) депутата Сабора одного из способнейших хорватских политиков Франо Супило, яростного противника мадьяризации и защитника единого на разговорном уровне сербохорватского языка.

Собственно, для того, чтобы довести венгерских политиков до белого каления и состояния, близкого к мятежу, было бы достаточно одной коронации. Четыре дополнительные вишенки на торт должны были сделать венгерский мятеж против своего короля безальтернативным. А для хорватского населения эти указы были исполнением самых затаенных желаний, ибо в апреле 1907 года (точно по расписанию) венгерский парламент принял закон, объявляющий венгерский язык единственным официальным языком хорватских железных дорог, в силу чего хорваты на своей земле как бы становились иностранцами. И старый император Франц-Иосиф таким безобразиям потворствовал, что все туже закручивало пружину мадьярско-хорватского противостояния. А может, и в самом деле, если Хорватию сразу сделать цельным и самодостаточным государством, территориально размежевавшимся и с сербами, и с мадьярами, то она не явит миру целых два раза за двадцатый век вопиющие образцы самого человеконенавистнического изуверства.

Закончив с хорвато-венгерскими отношениями, Франц Фердинанд перешел к сербско-хорватским делам. Сначала он, как австрийский император, подписал Указ об уступке Сербии Боснии и Герцеговины, и тут же, уже как хорватский король, заключил с представителем сербской королевы принцем Георгием Соглашение о территориальном размене хорватских и сербских земель. Мера любви хорватского общества к своему новому королю от последнего решения не уменьшилась, ибо Босния последний раз принадлежала Хорватии эдак с тысячу лет назад, а хорватские националисты-сербоненавистники пока еще были маргинальным[135] меньшинством. И в хорватском Саборе главной политической силой была коалиция сербских и хорватских партий, нацеленных на борьбу с мадьяризацией страны. Чтобы сербо-хорватская ненависть вспыхнула ярким пламенем, хорватам требовалось попасть под власть сербского короля Александра Карагеоргиевича и окружавших его великосербских шовинистов, которые оказались ничуть не лучше венгерских магнатов. Сербохорватский язык они, разумеется, не преследовали, но вот самостоятельности Загреб лишался напрочь, а в 1929 году, после государственного переворота 6-го января, первоначальное королевство сербов, хорватов и словенцев превратилось в унитарную Югославию, и следующую свою автономию хорваты получили только в социалистическом федеративном государстве Иосипа Броз Тито.

На этом с делами было покончено, и после пышного банкета с множественными переменами блюд и цветистыми заздравными речами вымотанную до предела монаршую чету отпустили на отдых в отведенные им апартаменты.

– Ты знаешь, милый, – сказала София, прижимаясь к своему супругу, – сегодня я действительно почувствовала себя королевой, любимой своим народом. Даже коронация в Праге была какой-то отстраненной – моим соплеменникам, как мне кажется, даже все равно, есть ли у них настоящий коронованный король. Господин Масарик – это такая тля, которая в лицо будет говорить тебе комплименты, и то же время прятать за пазухой отравленный нож. В Аграме совсем другое дело. Тут меня принимают как нечто данное свыше, с любовью и обожанием, и никто не воротит свой нос.

– В Петербурге от тебя, моя радость, тоже никто не воротил нос, – возразил Франц Фердинанд, – я же видел, что и русская императрица, и ее британская кузина Виктория и в самом деле считают тебя равной им по положению и происхождению.

– Петербург – это другое… – вздохнула София. – Там всех принимают такими, какие они есть. Такие уж обычаи завел у русских господин Одинцов. Императрица Ольга хоть и моложе меня на десять лет, но иногда я чувствую себя перед ней маленьким ребенком.

– С таким учителем, как мессир Пауль, это немудрено, – ответил Франц Фердинанд. – Когда я разговаривал с этим человеком, как говорится, глаза в глаза, то у меня мурашки бежали по коже от ощущения чего-то потустороннего. И русский князь-консорт – человек той же серии, только немного моложе. То ли посланец князя Тьмы, то ли во плоти Господень Ангел с пылающим мечом. А русская императрица каждый день ложится с ним в постель.

– Они там все такие, – согласилась София, – но на меня лично больше всего жути нагоняют господин Баев и оберст Элефант. Видно, что у этих людей руки по локоть в крови врагов русской императрицы, и жалости к своим жертвам они не ведают по определению.

– Сейчас они на нашей стороне, – сказал Франц Фердинанд, – и если бы это было не так, то сейчас бы мы с тобой не разговаривали. После того как на одном конце Европы кайзер Вильгельм испугался вступать в войну против стран Брестского альянса, а на другом конце была уничтожена Османская империя, самым простым решением для русской императрицы была бы война против нашей Империи с использованием в качестве плацдарма территории Сербского королевства. В этом случае поражение нашей армии было бы предопределено самой конфигурацией враждующих сторон. А если бы нам на помощь пришла Германия, то это только оттянуло бы неизбежную катастрофу. Но императрица Ольга выбрала совершенно иной политический ход. И не думай, моя радость, что ее супруг, брат, оберст Элефант или господин Баев были в оппозиции к этому решению. Совсем нет. Эти люди воевали и знают цену своей и чужой крови, в силу этого никогда не пойдут на войну, если дело можно решить миром.

– А как же Турция? – удивилась София. – На войну с ней русская императрица решилась с необычайной легкостью, и, более того, для этой войны у нее все заранее было готово. В Европе никто ничего не успел понять, а русские армии уже с неистовой яростью штурмовали Константинополь.

– Турция – это совсем другое дело, – вздохну Франц Фердинанд. – Турецкий Стамбул нужно было воспринимать как замок старого людоеда или логово дракона, похищавшего детей и девиц из окрестных селений. Мой дядя так не считал, но, по счастью, его время ушло, а я думаю совсем по-другому. Предстоит еще немало постараться для того, чтобы вверенное мне государство дожило до моей естественной кончины, а потом разделилось на составные части без войны и скандалов. А теперь, моя дорогая, давай ложиться спать. Завтрашний и последующие дни будут у нас очень трудными, и к этому надо как следует подготовиться, укрепив тело и дух.

15 октября 1907 года, Австро-Венгерская империя, заголовки некоторых местных газет.

Венская социал-демократическая «Арбайтер Цайтунг»: «Наш новый император – человек прогрессивных взглядов. Короновавшись в Аграме (Загребе) он упразднил венгерское министерство по делам Хорватии и тем самым уравнял в правах всех подданных нашей империи».

Венская клерикально-националистическая «Дойче Цайтунг»: «Вчера на торжественной церемонии в Аграмском соборе Вознесения Девы Марии император Франц Фердинанд был торжественно провозглашен королем Хорватии. Император Австрийский, король Богемский, король Хорватский – для полного овладения наследием предков Его Императорскому Величеству осталось только надеть венгерскую корону».

Пражская консервативная «Глас Народа»: «Графиня Софья фон Хотек, супруга австрийского императора Франца Фердинанда, теперь стала королевой Богемии и Хорватии. Какая ирония судьбы – император Франц-Иосиф лишил ее императорских прав, признав брак со своим племянником морганатическим, но именно поэтому теперь ее восторженно встречают и в Праге и в Аграме. Она их и только их королева, королева славян».

Пражская националистическая «Час»[136]: «Еще одно славянское королевство в составе Империи обрело реальный статус. Под давлением неумолимых обстоятельств в Вене были вынуждены признать неизбежность распада монархии Габсбургов. Старик Прогулкин[137] своим безудержным консерватизмом довел державу Габсбургов до маразма, и теперь его преемнику приходится думать не об ее укреплении, а о перспективе неизбежного распада. Пройдет еще немного времени, и Богемия станет полностью независимым европейским государством».

Хорватская официальная «Народная Газета»: «Архиеписком Загребский Посилович в соборе Вознесения Девы Марии в присутствии депутатов сабора (парламента) и выборных представителей дворянства возложил королевские короны на головы австрийского императора Франца Фердинанда и его супруги Софии. Почти девятьсот лет Хорватия находилась в тени Венгерского королевства, и вот теперь первым указом нашего нового короля было упразднено венгерское министерство по хорватским делам. Теперь у нас будет собственное правительство, решающее хорватские дела без оглядки на Будапешт».

Хорватская лево-либеральная «Нови Лист»: «Огромные толпы народа запрудили площадь перед собором Вознесения Девы Марии и окрестные улицы. Всем этим людям хотелось хоть одним глазом увидеть ключевой момент хорватской истории. Из придатка Венгерского королевства с неопределенным статусом Хорватия становится полноправным субъектом единой Австро-Богемско-Хорватско-Венгерской империи и слово „Венгрия“ тут последнее».

Венгерская социал-демократическая «Непшава»: «Готовьтесь, товарищи, грядут тяжелые времена! Буржуазное правительство Шандора Векерле ведет страну к катастрофе. В то время, когда даже в дикой России власти повернулись лицом к нуждам трудящихся классов, в Венгрии продолжается самое беспардонное угнетение крестьян и рабочих со стороны правящих кругов. Разрыв унии с Хорватией – только первый предвестник грядущей катастрофы, в ходе которой Венгрия будет ограблена и унижена. Но в этом наш шанс на победу».

Венгерский либеральный еженедельник «Пестер Ллойд»: «Новый австрийский император Франц Фердинанд разорвал союз венгров и немцев, вступив в богопротивный альянс со славянскими народами Богемии и Хорватии. Да и чему тут удивляться, ведь в жены этот человек взял распутную славянку, а в друзья – сербского наследного принца Георгия, про которого ходят слухи, что он всегда и всем говорит только правду».

17 октября 1907 года, полдень. Австро-Венгерская империя, королевство Венгрия, Будапешт, Будайская крепость, заседание правительства.

Известие о том, что случилось в Аграме, в этом глубоко провинциальном с точки зрения венгерских политиков городе, у многих посрывало крыши и заставило яростно бурлить скудное содержимое их голов. Бунт монарха против части своих подданных – явление в истории не то чтобы невозможное, но чрезвычайно редкое. И тут новый король, даже не успев короноваться в Будапеште, учиняет такое, что не умещается у этих почтенных господ в сознании.

– Это возмутительно, господа! – с чувством произнес министр по делам Хорватии Геза Есипович. – Меня выставили из Аграма, как нежелательного иностранца. Надев хорватскую корону, Франц Фердинанд провозгласил Хорватию равновеликой частью империи – наравне с Австрией, Богемией и Венгрией…

– Мы все это знаем, – ответил премьер-министр Шандор Векерле, – читали в газетах…

– Особенно неприемлемо сербо-хорватское территориальное размежевание, затеянное новым монархом без нашего согласия! – выкрикнул министр внутренних дел Дьюла Андраши-младший. – Как этот Франц Фердинанд смеет менять или дарить венгерские земли, в то время как он даже не коронован в Будапеште. Я думаю, что так же, как и во времена моего великого отца, мы должны отказать в подчинении верховной власти и потребовать соблюдения своих прав.

– Мы, разумеется, можем поднять мятеж против такого неудобного для нас короля, – криво усмехнулся министр помимо короля (иностранных дел) Алдар Зичи, – только при этом не стоит надеяться на международную поддержку. Германский кайзер и русская императрица признают право нашего монарха действовать по своему усмотрению, а по некоторым сведениям, и прямо поддерживают устремления последнего из Габсбургов разделить свою Империю на четыре части. Из источников в Берлине нам стало известно, что после его смерти Австрия отойдет германскому кайзеру, который таким образом станет господином всего немецкого мира, а Богемия, Хорватия и Венгрия станут независимыми, и править в них будут дети Франца Фердинанда и королевы Софии: два короля и одна королева. Также стало известно, что если мы будем плохо себя вести, то последуют дальнейшие урезания: Словакия отойдет к Богемии, а Трансильвания будет объявлена вассальным княжеством. Ведь вне зависимости от того, коронован он или нет, Франц Фердинанд остается нашим королем, со всеми правами и полномочиями.

– Откуда вам это известно, господин Зичи, тоже из Берлина? – спросил Дьюла Андраши-младший.

– Нет, из Аграма, – ответил тот. – Франц Фердинанд прислал в наше ведомство телеграмму, в которой потребовал от венгерского правительства покориться его воле и признать установленное им положение дел. Иначе нам же будет хуже.

– Господа, – сказал министр гонведа генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши, – должен напомнить вам о том, что в Сербии, совсем неподалеку от эпицентра событий, в полной боевой готовности находятся три лучших русских корпуса, а также вся отмобилизованная сербская армии, которую никто и не думал распускать по домам после разгрома турок. Если мы устроим мятеж против нашего законного повелителя, то Франц Фердинанд сможет обратиться за помощью к сербам и русским, раз уж раздел Империи был их затеей.

– Вы трусите, господин Екельфалушши? – воскликнул спросил Дьюла Андраши-младший. – Неужели свобода венгерского народа не стоит того, чтобы идти за нее на бой?!

Получилось это у министра внутренних дел так напыщенно-неестественно, что премьер-министр Шандор Векерле посмотрел на него с усталым удивлением. «Какого-какого народа, господин Андраши? – будто спрашивал он. – Ведь вам наплевать как на простонародье, так и на мелких буржуа – единственное, что вас интересует, это неограниченная власть».

Но военный министр принял все за чистую монету.

– Я не трус, господин Андраши, – выкрикнул он в запале, – и если это потребуется ради блага Венгрии, готов воевать с кем угодно, хоть против всего мира.

– Воевать придется, – сказал министр помимо короля Алдар Зичи, – нам брошен вызов, не принять который мы не можем. Явленный нам акт королевского самоуправства, помимо всего прочего, является бунтом хорватского общества против законной венгерской власти.

– Я слышал, – сказал Дьюла Андраши-младший, – что совсем недавно на Франца Фердинанда имело место покушение, окончившееся неудачей только по досадной случайности. Быть может, стоит повторить попытку, только с большими шансами на успех, потому что за дело возьмутся настоящие специалисты, а не безумные от рождения сербские патриоты?

– О, нет, только не в Аграме! – вскричал Геза Ёсипович. – Все круги хорватского общества восприняли коронацию и последующие действия Франца Фердинанда с полным восторгом. Мадьяризация хорватских железных дорог была последней каплей, переполнившей чашу гнева тамошнего общества. Нового короля и, самое главное, королеву-славянку тамошние люди готовы носить на руках. Если в Белграде эти двое были чужаками, которых не любят, а только терпят, то в Аграме каждый готов прикрыть их своим телом.

– Должен сказать, что предотвращение покушения в Белграде отнюдь не было случайностью, – произнес Алдар Зичи, – Франц-Фердинанд находится под покровительством русской Загранразведки и ее ужасного руководителя полковника Баева по прозвищу Паук. Если где-то неожиданно испустил дух враг русской императрицы, то наверняка там поработали его люди. И, наоборот, политики, нужные и ценные для русского правительства, находятся под надежной охраной. Запланированное вами покушение наверняка будет провалено и только разъярит нашего противника. Всем известно, чего подобная инициатива стоила деятелям из французского правительства. Да и откуда вы возьмете тех самых «настоящих специалистов»? Неужели у вас в МВД имеется департамент политических убийств?

– Нет, подобного департамента у меня нет, – помотал головой Дьюла Андраши-младший, – зато у нас на учете состоят беглые русские революционеры, у себя дома не раз проделывавшие подобные штуки. Если поставить их перед выбором: или депортация в Россию, где их сразу же повесят, или работа по нашему заданию – то ответ гарантированно известен. В кровавые лапы к русской Имперской Безопасности не захочет ни один нормальный революционер, да и следы мы можем замести гораздо лучше, чем полоумные французы, которых банально взяли на горячем…

– Нет, нет и еще раз нет! – воскликнул Шандор Векерле. – Малейшая ошибка исполнителей или ваших людей, которые будут их наставлять – и на нас ополчатся все монархические государства Европы. Перед лицом окружающего мира мы окажемся не героическими повстанцами и борцами за свободу, а ужасными преступниками, достойными только эшафота и плахи. И, хуже того, в самой Венгрии вас одобрит только ничтожное меньшинство, а остальные будут кричать «Распните их, распните!» Я готов повести вас в бой за наши права и свободы, но при этом не должно быть никаких цареубийств. Особа короля священна и неприкосновенна, мы можем предъявлять ему требования и обнажать против него оружие, но мы не можем стремиться решить свое дело его убийством. Пока я премьер-министр, это совершенно исключено!

Министр иностранных дел добавил:

– Имейте в виду, что, в конце концов, русские революционеры скрываются у нас потому, что проиграли свою войну страшной Имперской Безопасности. Я думаю, что было бы неразумно направлять их против значительно более опасной Загранразведки, которая будет охранять Франца Фердинанда до тех пор, пока у русской императрицы не отпадет в нем надобность.

– Ну хорошо, господа, – согласился Дьюла Андраши-младший, – пусть будет так. Мы примем брошенный нам вызов с открытым забралом. В настоящий момент необходимо как можно скорее объявить о мобилизации гонведа и заявить, что мы отказываем в повиновении королю, который жестоко попрал наши древние права, до тех пор, пока древний порядок не будет восстановлен и Хорватия не вернется в отеческое лоно Венгрии. Командуйте, господин Векерле, или, если вы не чувствуете в себе уверенности, на время войны будет избран другой премьер-министр?

– Пожалуй, вы правы, – сказал Шандор Векерле, – и мне действительно лучше оставить должность главы правительства, при сохранении портфеля министра финансов. Уж такой я не воинственный человек.

Пять минут спустя, при всеобщем согласии, исполняющим обязанности премьера стал Дьюла Андраши-младший, и никто не сомневался, что венгерский парламент в самое ближайшее время подтвердит это решение – как и все прочие, что примет кабинет военного времени.

20 октября 1907 года, 18:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

– Все произошло так, как вы, Павел Павлович, и предсказывали, – императрица Ольга нервным жестом потерла руки. – Душка Франц Фердинанд короновался в Аграме, и там же подписал все документы, необходимые для отделения Хорватии от Венгрии, и Будапешт предсказуемо ответил на это неповиновением своему монарху. По всей территории Венгрии объявлена мобилизация гонведа, первые части двинуты к хорватской границе. В Хорватии тоже идет мобилизация в домобран: для тамошнего населения предстоящая война с Венгрией представляется священной и освободительной. Не получится ли так, что из лучших побуждений мы разожжем в самом центре Европы пожар кровавой уничтожающей войны?

– Этот пожар так или иначе разгорится даже без нашего участия, – хмыкнул канцлер Одинцов. – Слишком много там наслоилось межэтнических противоречий, осложняющихся при каждом обороте политической спирали. Это в нашем прошлом после тяжелой изнурительной войны у сторон не осталось сил на выяснение отношений, а тут, где нашими усилиями мировой войны не предвидится, возможны самые негативные варианты. Сербы и хорваты сейчас одинаково недолюбливают мадьяр, время взаимной ненависти между ними самими еще не пришло. И, более того, никогда не придет, если в Сербии власть не получат неумные великосербские шовинисты вроде господина Пашича, а в хорватской Партии Права не возьмет верх откровенно нацистское направление, возглавляемое ныне Иосипом Франком. Этот человек так ненавидит сербов, не сделавших пока ни ему лично, ни Хорватии в целом ничего плохого, что не может кушать.

– Игорь Михайлович (Баев) представлял мне справку по господину Франку, – кивнула императрица, – и, если я правильно помню, у этого политического деятеля не хорватское, а еврейское происхождение…

Одинцов сделал такое лицо, будто унюхал запах лежалой тухлятины.

– Я не думаю, что происхождение этого исторического персонажа имеет хоть какое-то значение. Этот путь может завести нас в такое болото, что выхода из него не найдется и за сотню лет. Никому не стоит ставить в вину его «неправильное» происхождение, ибо никто из нас на этой грешной земле не имел возможности выбрать, в какой семье ему родиться. Значение имеют только образ мыслей и действия того или иного человека. Если человек кровожадный мерзавец, то это свойство не зависит от процента русской, еврейской, немецкой или какой-то еще крови, и наоборот. Не стоит нам самим разжигать то, что следует заливать водой и затаптывать изо всех сил.

От всей этой отповеди своего канцлера молодая императрица прикусила губу.

– Так значит, Павел Павлович, я не права, и происхождение человека не имеет влияния на его поведение? – спросила она.

– Конечно же, имеет, – пожал тот плечами, – да только вопросы «крови» не играют тут никакой роли. Как говорят нам бородатые классики, «бытие определяет сознание». Какие истины ребенок впитал с молоком матери, тем он и будет гадить на головы окружающих всю оставшуюся жизнь. Но бывают и парадоксальные случаи, когда слишком сильный диктат среды выворачивает сознание наизнанку и приводит к бунту. Тогда яблочко катится далеко от яблони, удивляя при этом всех случайных очевидцев. Ну да мы с вами уже об этом говорили. Чистота анкеты и самое прекрасное происхождение отнюдь не гарантируют порядочного поведения. Зато самым надежным партнером может оказаться человек неоднозначный, прямо сказать, грешный, но при этом четко понимающий свое место в мире и выгоду от предложенного сотрудничества.

– Это вы о господине Ульянове? – с интересом спросила императрица.

– И о нем тоже, – уклончиво ответил канцлер. – Что же касается обсуждаемого нами господина Франка, то к нему следует отнестись по принципу «нет человека – нет проблемы». Дайте Игорю Михайловичу соответствующую установку – и уже через неделю мы будем читать некролог о безвременно усопшем лидере хорватского национального движения.

– Э нет, – сказала Ольга, – пока вы мне тут читали лекцию, я вдруг подумала, что слишком большая любовь между сербами и хорватами – это тоже не очень хорошо. В вашем прошлом эти две нации любили друг друга так, что решили пожениться, но потом оказалось, что это была немного не та любовь, что позволяет создавать счастливые семьи. Вот и сейчас, если не принять особых мер, то в результате совместной борьбы с мадьярским засильем может повториться ваша история со всеми вытекающими последствиями. Мало ли что может случиться с душкой Францем Фердинандом и наследником его хорватского домена. И пусть королева Елена не Александр, но великосербские шовинисты тут те же самые, и толкать ее они будут в том же направлении.

– В нашей истории, – немного подумав, ответил канцлер Одинцов, – Иосип Франк был жив, здоров и на свободе, но никак не смог помешать сербо-хорватским объединительным тенденциям. В другую сторону палку перегнул король Александр и его подельники с их тоталитарными замашками, в основе которых лежал концепт, что хорваты, словенцы и македонцы – это испорченные сербы. Но тут, насколько я понимаю, подобного не будет.

– Все равно, Павел Павлович, попытки объединить сербов и хорват в одном государстве желательно предотвратить, – упрямо повторила Ольга. – Удерживать объединенное государство от соскальзывания к доминированию той или иной нации будет той еще адовой мукой. По крайней мере, я это так вижу…

– Вы считаете, что покушения на Франца Фердинанда в дальнейшем не прекратятся, даже несмотря на то, что мы схватили за руку французских заказчиков? – спросил канцлер Одинцов.

– Да, – подтвердила императрица, – есть у меня такое мнение. Только цели у заказчиков будут пожиже, чем развязывание общеевропейской войны. Ведь вы же, Павел Павлович, сами учили меня: «Ищи кому выгодно», а выгодна смерть Франца Фердинанда будет тем, кто прямо сейчас пожелает устроить передел австро-венгерского наследства. Я не имею в виду дядюшку Вилли – этот человек прекрасно понимает, с какой стороны бутерброд намазан маслом, а с какой горчицей. Предметом раздела может стать территория Венгерского королевства, где имеются свои интересанты, вроде тех же великосербских и великохорватских шовинистов, да и мадьяры совсем не прочь не только сохранить имеющееся, но и прибрать к себе дополнительные территории – например, ту же Галицию, которая при распаде Австро-Венгрии остается бесхозной. Представьте себе: Великая Венгерская Империя. Одолевала же их в вашем прошлом жажда завоевательных походов и территориальных приобретений?

– Такой завоевательский зуд Будапешта возможен только если венгры станут младшими партнерами в общеевропейском антироссийском альянсе, – сказал канцлер Одинцов, – потому что в ином другом случае у них окажется слишком много врагов. Была в нашем прошлом такая комбинация, как Малая Антанта: союз Чехословакии, Югославии и Румынии. Если все, кто не любят мадьяр, объединятся, то гонвед[138] будет разгромлен даже при неучастии в войне русской армии. Совсем другое дело, если на стороне Венгрии будет воевать Германия – правда, тогда речь пойдет уже не о малой, а о большой Антанте, сиречь в действие будут приведены Брестские соглашения. На такое ваш дядя Вилли не пойдет. Чтобы избежать этой опасности, ему предварительно необходимо превратить Брестские соглашения в антироссийский альянс…

Императрица задумчиво произнесла:

– Быть может, приглашая Германию присоединиться к Брестским соглашениям, мы сами создаем возможность для самого широкого союза против самих себя?

– Не думаю, что это возможно, – покачал головой канцлер Империи, – без участия в таком союзе внешнего по отношению к Европе и сильного игрока он окажется раздираем множеством непреодолимых противоречий.

– Постойте-постойте, Павел Павлович, – сказала императрица, – что значит «внешнего по отношению к Европе игрока»?

– Это выражение означает страну, которая имеет с Европой сильные родственные и культурные связи, но сама к ней не принадлежит, – ответил тот. – Собственно, если не брать в расчет пузатую латиноамериканскую мелочь, таких великих держав на планете Земля всего две: Североамериканские Соединенные Штаты и Российская Империя. Между главными игроками – Францией и Германией, Францией и Британией, Британией и Германией – существуют такое количество политических, торговых и исторических конфликтов разной интенсивности, что по сравнению с ними лебедь, рак и щука покажутся примером эффективного совместного труда. Объединить Европу можем либо мы против янки, либо они против нас. Третьего не дано. Если Европу объединим мы, то ничего страшного ей не грозит. Разными путями – когда мирными, а когда и не очень – Российская империя объединила под своим скипетром двести различных народов, и все они благополучно дожили до наших дней, а вменяемая часть их элит вошла в состав нашей элиты. Как там у Пушкина: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык. И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал…». И ведь лучше не скажешь. А там, где уже есть двести народов, вполне уместятся еще двадцать-тридцать. Хочется верить, что Брестские соглашения запустят интеграционный процесс, который за три-четыре поколения создаст единое политическое и экономическое пространство от Лиссабона до Владивостока, с сохранение всех обитающих там народов. И противостояние с янки тут должно быть только в формате «чтобы к нам не лезли». Сами мы и не должны пытаться лезть к ним, ибо ничего хорошего из этого не получится.

– А если наша затея с Брестскими соглашениями провалится, Европа окажется втянутой в междоусобные войны, и в итоге на запах вкусного в Старый Свет явятся американские банкиры и политиканы? – спросила императрица.

– Тогда, – ответил канцлер, – обстановка в этом Старом Свете осложнится до крайности. В отличие от русских, янки распространялись по своему континенту, уничтожая все на своем пути. От коренных обитателей североамериканских пространств остались загнанные в резервации жалкие ошметки. И точно так же они будут действовать и в объединенной ими Европе. Ничего личного, только бизнес. Оптимальный, с их точки зрения, исход этого процесса – размен Европы на Россию, чтобы в мире не было ни того, ни другого, а остались бы только Североамериканские Соединенные Штаты.

– Нерадостную картину вы мне тут нарисовали, – вздохнула Ольга, – но оснований не верить сказанному вами у меня нет. У меня только один вопрос. Если мы сами не должны лезть к янки, то как же воспринимать желание моего дядюшки Вилли устроить колонизацию Аргентины, Парагвая, Уругвая и прочих южноамериканских стран с умеренным климатом?

– А ну его! – махнул рукой канцлер. – Ваш дядюшка такой живчик, что мне все время хочется видеть, чем заняты его руки. А то и до беды недалеко. Лично мне кажется, что эта затея с южноамериканскими колониями потерпит неудачу из-за значительной удаленности театра военных действий от Германии. Тут даже не военный флот важен, ибо янки кинутся в драку далеко не сразу, а торговый. Действующую группировку необходимо снабжать, доставлять к ней подкрепления, а обратными рейсами вывозить в Рейх плоды той земли, чтобы каждый немец видел, что жить стало лучше, жить стало веселее. Сумеет Тирпиц обогнать Британию по транспортному тоннажу – будет немцам счастье, не сумеет – вся эта затея угаснет как бы сама собой.

– И все же есть у меня предчувствие какой-то большой неприятности… – сказала императрица. – Боюсь я, что подавление венгерского мятежа выльется в такое же кровавое безобразие, как и события во времена моего прадеда. Пружина межнациональной ненависти усилиями милейшего старичка Франца-Иосифа взведена там до упора. Кстати, а не получится ли так, что в тамошние дела вмешаются североамериканцы?

– Не думаю, что это возможно, – пожал плечами Одинцов, – пока еще их манифест очевидной судьбы распространяется только на страны Нового Света. Мыслить в общемировом масштабе они начнут несколько позже. И все-таки в одном я с вами согласен: Франц Фердинанд – ключевой персонаж нашей европейской истории, которого требуется беречь, холить и лелеять, если мы и в самом деле хотим осуществить мягкий и полюбовный распад лоскутного одеяла. Гениальный же шаг – заранее обозначить будущие независимые страны и тем самым заткнуть рты всем отчаянным крикунам из рядов национальной интеллигенции. Недовольными в такой конфигурации могут остаться только венгры, желающие властвовать над всеми окрестными народами, но эти устремления не приведут ни к чему хорошему, ибо венгерские магнаты презирают славян, румын, и даже немцев, и те платят им за это лютой ненавистью. Оскорбительное пренебрежение – вполне законный повод для национально-освободительной борьбы. Венгрия, в широком смысле этого слова, уже давно была беременна кровавой смутой, и наша задача – свести это безобразие к минимуму.

Императрица нахмурилась.

– Ты мне одно скажи, Павел Павлович, – сказала она, – если между венграми и хорватами и в самом деле разгорится серьезная война, я должна буду отдать своему Сашке приказ двигаться на Будапешт, чтобы поотрывать там все глупые головы?

– Такой приказ может быть отдан только при соблюдении двух условий, – с серьезным видом ответил Одинцов. – Первое – просьба самого Франца Фердинанда оказать помощь в полном подавлении мятежа или его безвременная смерть от руки наемного убийцы. Второе – зверства венгерского гонведа против мирного сербского, да и хорватского населения. Хоть венгры – это не турки, но недалеко от них ушли. В сравнении с ними и немецкая солдатня иногда выглядела чистыми и невинными детьми. А вот убийства безоружных, особенно массовые, производящиеся с целью устрашения, пресекать следует сразу, с отрыванием виновных голов и насаживанием их на колья. По-другому никак. А если Франца Фердинанда и в самом деле убьют задолго до его естественного срока, то на этот случай между главами Российской, Британской и Германской империй желательно заключить соглашение о том, что вы все станете его душеприказчиками, рассадите его детей на положенные им троны, назначите им регентов, и в случае необходимости подкрепите все это военной силой. Думаю, что после обнародования такой новости количество желающих убить этого неплохого человека резко поуменьшится, ибо затея сразу потеряет смысл.

– А вот это и вправду хорошая идея, – сказала императрица. – Спасибо тебе, Павел Павлович, за хороший совет. А Сашке я отпишу, чтобы он занял Воеводину и остановился, держа приклад у ноги и глядя в оба глаза. В случае соблюдения указанных тобой условий он будет вправе поступать абсолютно самостоятельно, без дополнительных согласований с Нашим Императорским Величеством. И горе будет венгерским политиканам, если они и в самом деле совершат нечто такое, что заставит моего супруга действовать в свойственной ему неудержимой манере. Dixi! Быть посему!

25 октября 1907 года, 11:15. Сербия, восточнее н.п. Смедерево.

Запасной королевич и капитан сербской армии Георгий Карагеоргиевич

Сырой порывистый ветер, перемешанный с мелкими дождевыми каплями, бьет прямо лицо. Низкое серое небо над головой, серые волны Дуная, стремящегося к далекому Черному морю, и светящиеся ярким свежеотесанным деревом нитки понтонных переправ, прорезающие реку от берега до берега. А по ту сторону Дуная идет бой русских авангардов с яростно огрызающимся гонведом: там грохочут полковые орудия, вспухают в воздухе клубки лопнувших шрапнелей, а злая ружейная трескотня, татаканье пулеметов и кличи «ура» отмечают те места, где противоборствующие войска сошлись в ближнем бою. А еще там, едва различимые в туманной дымке, в небо встают столбы дыма – это горят несчастные сербские села, и чад от этих пожарищ поднимается к заплаканным небесам. Венгерская солдатня жжет их, не особо разбирая, кто там истинный сербский патриот, жаждущий воссоединения со своей Родиной, а кто сидит смирно, не желая «лезть в политику». Времена, когда австрийцы и венгры выигрышно выглядели рядом с турками, давно прошли, да и турок никаких с недавних пор уже нет.

Здесь, западнее Смедерево, основное направление удара русской экспедиционной армии, которой командует Павел Адамович Плеве, прославивший свое имя во время Турецкой кампании. Битва при Урошеваце была жарким делом, но по сравнению с Одринской операцией и последующими боями за Константинополь она сейчас выглядит стычкой местного значения. Там русская армия постоянной готовности показала миру, как правильно сражаться в соответствии с заветом фельдмаршала Суворова «не числом, а умением». Там в свой первый бой пошел русский корпус морской пехоты, и показал, что невозможное возможно. Вражеская столица пала под совместным натиском армии и флота, династия потомков Османа оказалась низложена с трона победителями, древний хищник, терзавший окрестные христианские народы, превратился под их ударом в ничто.

И теперь перед русскими солдатами еще один наш старый общий враг. Русская армия постоянной готовности – это страшная сила. Низкие облака распадаются от частого грохота тяжелых орудий, которые, высоко задрав свои кургузые стволы, кашляют снарядами куда-то за реку. Там в первых рядах сражается морская гренадерская бригада полковника Дроздовского, форсировавшая реку в предутреннем тумане по наведенным саперами мостам. Сейчас русские морские гренадеры ведут бой за город Ковин (по-венгерски Кубин), расположенный чуть ниже по течению от места переправы. Там отчаянно сопротивляется сто первый пехотный полк регулярно (имперской[139]) армии, очевидно, целиком и полностью перешедший на сторону венгерских повстанцев. Исконная вражда со славянскими народами для его солдат и офицеров оказалась намного важнее приказа нового императора. Слишком глубоко в их плоть и кровь въелись установки недоброй памяти старика Франца-Иосифа. И оберст Слон, и русский князь-консорт говорили мне, что история – это не легкая бричка, которую можно развернуть одним движением поводьев, а тяжелая ломовая телега, мчащая с горы под крутой уклон. Попробуй сверни такую в сторону, не сломав при этом шею.

Но русская морская пехота, с которой австрийцам сейчас приходится иметь дело – далеко не подарок. Головорезы полковника Дроздовского в первой волне десанта высаживались на берег Босфора, одну за другой опрокидывая турецкие батареи, а потом глаза в глаза резались с озверевшими, загнанными в угол, османами на улицах бывшей турецкой столицы. Даже регулярная австрийская армия до турецкого «стандарта» не дотягивает на две головы. Вооружение у турок, может быть, и плохое, дисциплина слабая, но если их припрет, то драться они будут отчаянно, до последнего вздоха и капли крови. Мы, сербы, тоже такие, в угол нас лучше не загонять, а вот типичные европейцы, венгры и австрийцы так не могут. Поэтому, столкнувшись с яростным натиском русской морской пехоты, сто первый австрийский полк попятился к северо-востоку, открывая фланг седьмого пехотного полка венгерского гонведа, на который давили авангарды русской 45-й пехотной дивизии, побатальонно переправлявшейся сейчас на левый берег. В противоположность австрийцам, венгры отступали на северо-запад, из-за чего между северо-западной окраиной Ковина, занятой австрийцами, и селом Скореновац, где окопались венгры, уже наметился разрыв вражеского фронта шириной около двух верст.

Как сказал господин Новиков окружающим его генералам – это классический случай удара в стык не только двух полков, но и двух разных дивизий. С одной стороны – двадцать девятая дивизия, с другой – сорок третья. Донесения о том, что творится по ту и по другую сторону разрыва фронта, смогут соединиться только в штабе седьмого корпуса в Темешваре не раньше, чем к вечеру сегодняшнего дня, когда венграм уже поздно будет пить боржом. Добавляет противнику хаоса и пестрый состав его войск, а также их растянутость в глубину (самая дальняя, 39-я пехотная дивизия дислоцирована аж в Дебрецене, в трехстах километрах от границы). И вот – война уже началась, а часть сил находится на марше пешим порядком в сторону приграничных рубежей, часть еще принимает мобилизованных и не может никуда тронуться, часть отказывается воевать за интересы венгерских магнатов и требует, чтобы их вернули на родину. При этом дополнительная путаница происходит из-за того, что венгры зачастую не понимают австрийцев, ибо не все офицеры гонведа на достаточном уровне владеют немецким языком.

По сути, австро-венгерская армия и в лучшие времена была способна вести боевые действия только после месяца предварительных действий, необходимых для проведения всеобщей мобилизации и передислокации войск на угрожаемые направления. Если бы в подавлении мятежа будапештских политиканов участвовал только хорватский домобран да ландверные части Австрии и Богемии (без особого энтузиазма), то так бы и было. Но русская императрица не собиралась предоставлять венграм такой роскоши. Еще в Вене, когда делегации собирались разъезжаться по домам, моя сестра Елена встретилась с русской императрицей, и они решили для дела против Венгрии создать объединенное войско, главнокомандующим которого назначили господина Новикова. А это совсем не тот командир, который будет ловить ртом мух, в то время как враг готовится к наступлению.

Какой там месяц – на все вместе с объявления мятежа в Будапеште до начала полномасштабных боевых действий ушло меньше недели. Едва в Будапеште заявили, что не собираются признавать разрыв хорватско-венгерской унии, и объявили о неподчинении законному властителю, как русский князь-консорт, в свою очередь, предъявил правительству графа Андраши ультиматум в трехдневный срок очистить от венгерских войск территорию Баната и Воеводины. Реакция на это была такая, будто коту под хвост плеснули скипидаром. Сербы этих территорий сказали венграм: «Убирайтесь вон». Венгры стали жечь села и вешать бунтовщиков, хотя сами только что взбунтовались против своего короля. После этого русская армия форсировала Дунай в районе Смедерево и начала наступление вглубь Баната и Воеводины. Одновременно полностью отмобилизованные сербские войска (по согласованию с новым правительством Хорватии) пересекли реку Саву и вступили в Восточную Славонию. Сделано это было потому, что в соответствии с оглашением о сербо-хорватском размежевании Восточная Славония, она же Сирмий, отходит к территории сербского королевства, и в то же время части гонведа в любой момент могут форсировать Дунай и устроить там резню, не деля своих жертв на сербов и хорватов. А у хорватского домобрана в Земуне (ныне часть Белграда) всего один батальон, и один батальон имперской армии, которая вообще непонятно за кого будет воевать. Отмобилизованная для войны с турками сербская армия, переправившись на другой берег Савы, существенно меняет расклад сил в Славонии. Теперь уже гонведу следует думать об обороне, ибо выдвигающиеся в направлении Нови Сада победоносные сербские дивизии полного штата представляют собой серьезную угрозу прорыва его оборонительных позиций по Дунаю еще на одном участке.

А тут, под Смедерево, к вечеру морская гренадерская бригада должна уже окончательно вытеснить сто первый австрийский полк из Ковина, а 45-я дивизия при поддержке артиллерии выбьет гонвед из Скореноваца, в результате чего разрыв во вражеском фронте приобретет такую ширину, что через него можно будет вводить во вражеские тылы стратегическую кавалерию. Кавкорпус генерала Келлера находится у переправ, в полной готовности входить в прорыв с момента захода солнца. Именно так, ночью, два дня назад русские части морской пехоты в момент полнолуния форсировали Дунай и, закрепившись на противоположном берегу, позволили саперам приступить к наведению переправы. Теперь еще где-то неделю постепенно уменьшающаяся луна даст возможность русской армии неожиданно для противника проводить ночные операции свежими частями. И это хорошо – чем скорее мы освободим сербские земли от венгерских поработителей, тем лучше.

27 октября 1907 года, полдень. Австро-Венгерская империя, королевство Венгрия, Будапешт, Будайская крепость, заседание правительства.

Уже десять дней Австро-Венгерская империя находится в ситуации мятежа венгерских магнатов против своего короля. При этом на большей части Империи этот мятеж воспринимается как дело исключительно между венграми и хорватами, и даже присоединение к боевым действиям частей русской и сербской армий не отменяет подобных настроений. За шестьдесят лет до того русская армия подавила мятеж гонведов, а в Праге и других крупных городах Богемии, Австрии и Каринтии даже не почесались. И тогда на защиту целостности Империи тоже встали только хорваты и русский царь Николай Первый – более никто. Через десять лет Франц-Иосиф отплатил Николаю за спасение «презлейшим за предобрейшее», а хорваты тогда так и остались в тени своих венгерских господ.

Правда, в этой всеобщей австро-венгерской апатии было одно исключение. Словацкий национальный вопрос в Венгрии давно назрел и перезрел, и развитию национального самосознания этого народа мешало только отсутствие собственной государственности, хотя бы в виде виртуальной короны на голове австрийского императора. Поэтому распространенный крупнейшими австрийскими и богемскими газетами указ императора Франца Фердинанда говорил о том, что в случае продолжения мятежа в Будапеште он отрежет у Венгрии не только Хорватию с Воеводиной, но и Словакию с Трансильванией. Трансильвания словацкую интеллигенцию интересовала мало, на румынско-венгерской границе свои заморочки, но возможность присоединения к Богемии или создания собственной автономии задела этих людей за живое. Свое собственное государство – это не только возможность карьерного роста для самых наглых и пронырливых, но и вопрос национальной «мсти» бывшим угнетателям при перекройке границ, поскольку в рамках существующих имперских округов выкроить Словакию из территории Венгрии просто нереально.

Впрочем, интеллигенция, к какой бы нации она ни принадлежала, сама по себе ничего не решает, а народ пока безмолвствовал – помимо прочего, еще и потому, что мобилизация в гонвед в местах компактного расселения словаков не проводилось. Военный министр мятежников, генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши, хоть и выглядел, как воинственный бабуин в мохнатой шапке, прекрасно понимал, что в междоусобной войне в рамках империи солдаты-словаки ему совсем не подмога, а скорее, даже наоборот. Антирусские и антисербские настроения у них не популярны, а вот антивенгерских хоть отбавляй, ибо еще Лайош Кошут, дедушка венгерской «демократии» сказал, что он в упор не замечает «эту нацию». При первой же возможности такие солдаты поднимут в руки и пойдут в плен, если не перейдут с оружием на сторону врага. А потому лучше меньше, да лучше – призыву в гонвед на территории Венгрии подлежат только этнические мадьяры, да еще дунайские швабы.

Если бы при пассивном нейтралитете остальных частей Империи речь шла только о противостоянии венгерского гонведа с хорватским домобраном, имеющим вдвое меньший мобилизационный потенциал, то этих ресурсов правительству в Будапеште было бы достаточно. Но участие в конфликте сербов, русских экспедиционных сил, а в перспективе и немцев, делало это противостояние безнадежным. Кайзер Вильгельм, уже официально объявленный наследником австрийского домена, не откажет Францу Фердинанду в мелкой услуге по подавлению национальных волнений в венгерской части империи.

С этой новости разговор на заседании венгерского правительства и начался.

– Господа, – сказал министр иностранных дел Алдар Зичи, – из Берлина в наш адрес поступило предупреждение, что если мы не примиримся со своим монархом и не прекратим бунтовать, то при первом же обращении любезного Франца Фердинанда за помощью в подавлении мятежа таковая будет предоставлена ему в полном объеме.

– На данный момент нам для разгрома вполне хватит участия в боях русской армии, – проворчал генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши. – Их дивизии постоянной готовности оказались сущим нашим наказанием, а господин Новиков – настоящее исчадие ада. Фронт на Банатском направлении рухнул, наши части разгромлены и беспорядочно отступают вглубь Венгрии, при этом крупные отряды русской кавалерии, усиленные легкими пушками и пулеметами на подрессоренных повозках, оперируют уже в окрестностях Темешвара. Чтобы лишить противника поддержки местного населения, наши солдаты жгут сербские села, но это лишь ухудшает наше положение.

– Да, так с ними и надо, с этими сербами! – воскликнул премьер-министр и министр внутренних дел Дьюла Андраши-младший. – От этих славян в нашем венгерском государстве одни проблемы. Надо любыми средствами вынудить их бежать в свою любезную Сербию. Чем меньше их останется на нашей территории после этой войны, тем лучше…

– Вы агрессивный идиот, господин Андраши, – вздохнул Шандор Векерле. – Причем, идиот с гонором и самомнением. В самом начале эта история была только между нами и императором Францем Фердинандом, которому вздумалось отделить от Венгрии Хорватию, чтобы сформировать отдельный коронный домен для одного из своих детей. Ничего личного, только вооруженный спор по поводу ущемления наших древних прав. Но вы, отдав это идиотское распоряжение очистить от нелояльного населения стокилометровую полосу вдоль границы, вызвали к жизни такого дракона, что загнать его обратно у нас не хватит никаких сил. Русской императрице плевать на стоны румын, страдающих от ваших действий в Трансильвании, но вот сербы ей далеко не безразличны. Ваша и только ваша вина в том, что русская армия перешла границу и нанесла поражение нашим войскам.

– Постойте, господин Векерле! – вскричал Дьюла Андраши-младший. – Но эти русские стали перебрасывать свои части в Сербию задолго до того, как мы отказали в повиновении нашему королю и начали против него вооруженный мятеж! Я тут подумал, что это могла быть хорошо рассчитанная провокация, когда главные участники этого действа с противоположной стороны, включая кайзера Вильгельма, заранее сговорились между собой и распределили роли…

– В любом случае, – проворчал министр иностранных дел Алдар Зичи, – я согласен с мнением господина Векерле, что это именно вы, господин Андраши, дали русской армии легитимный повод для вмешательства в наш конфликт с королем Францем Фердинандом. Если кайзера Вильгельма интересует только перспектива обретения австрийской короны, а на сербов как таковых ему наплевать, то русская императрица всерьез переживает за дальнюю родню своего народа. И спасает нас от полномасштабного вторжения разъяренных азиатских орд только тот факт, что Галиция, через которую можно было бы напрямую атаковать территорию Венгрии, принадлежит к Цислейтании, и до получения соответствующего запроса со стороны нашего короля атака русских армий с той стороны невозможна. В довершение должен вам сказать, что мы теперь для русских властей не законное правительство Венгрии, а банда мятежников и бандитов, не имеющая ни грана легитимности. Увы, господа, но это так. После идиотского распоряжения сжигать сербские села и изгонять местное население русские будут воевать с Венгрией до полной ликвидации нашего правительства.

– Вот именно, – добавил Шандор Векерле. – После того как эта война закончится, что случится скорее рано, чем поздно, Венгрия уже никогда не будет прежней ни территориально, ни по внутреннему устройству. Теперь это уже очевидно. Лучше бы вы все тогда, десять дней назад, промолчали и не усугубляли нашего положения. Единственное, о чем я жалею – что не возразил вам тогда и не попытался удержать от безумия, ибо, если хорошо подумать, то против нас играет не относительно наивный Франц Фердинанд, а такой закаленный в политических боях гений интриги, как русский канцлер господин Одинцофф, заранее расставивший на доске политическую комбинацию. А с этим выходцем из ада лучше не соревноваться, ибо в таких делах ему нет равных…

– Нет, нет и еще раз нет! – воскликнул Дьюла Андраши-младший. – Мы будем драться до конца! И пусть Будапешт обратится в руины, а Дунай потечет вспять потоками крови, но мы никогда не прекратим защищать наши древние права!

28 октября 1907 года, утро, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Присутствуют:

Император Франц Фердинанд;

министр-президент Цислейтании Макс Владимир фон Бек;

Начальник Генштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф.

– Ваше Императорское Величество, должен сказать, мы проигрываем эту войну за целостность Империи, – безапелляционно заявил императору Франц Конрад фон Хётцендорф. – Говоря «мы», я имею в виду государство Габсбургов как нерасторжимую целостность, а не отдельно Австрию, отдельно Богемию, отдельно Хорватию и Венгрию. Такой целостности отныне не существует, ибо в Австрии, Богемии, Каринтии, а также Галиции и Лодомерии народ отнюдь не рвется записываться в ландвер, считая, что им нет никакого дела до этого конфликта. И такие же настроения господствуют в регулярной армии. Отдельные части перешли на сторону мятежников, другие объявили о своем нейтралитете, третьи, как боснийско-герцеговинский корпус, почти целиком укомплектованный сербо-хорватским контингентом, яростно сражаются против мятежников в одном строю с хорватским домобраном, сербской армией и русским экспедиционным корпусом.

– Да, это так, – поддержал начальника генерального штаба Макс фон Бек, – в названных господином Конрадом фон Хётцендорфом областях, да и в Цислейтании в целом, царят тишина и спокойствие. А все потому, что люди считают, что военный спор между вами и венгерскими магнатами заключается только в отдельном коронном домене для одного из ваших сыновей, и ни в чем более. Ну и еще немножечко имеет место стремление хорватского населения иметь свое отдельное государство, но жители Австрии и Богемии считают, что желание хорватского простонародья не имеет к ним никакого отношения. Одни уже мысленно примеряют на себя подданство Второго Рейха, а другие начинают ощущать себя жителями независимых государств, для которых общеимперская политика – это отдаленный и очень слабый шум.

– Единственные, кто извлекает для себя пользу из этой войны, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – это сербы, увеличивающие свои территориальные владения, и отчасти русские, укрепляющие связи со своим ключевым союзником на Балканах. Венгерский фронт к востоку от Будапешта рухнул, части гонведа беспорядочно отступают вглубь страны, а русские войска заняли левый берег Дуная до самой Оршовы, что позволяет им беспрепятственно подвозить речными баржами снабжение своим сражающимся войскам…

– Франц… – со вздохом произнес император, – вы не были на руинах Константинополя, а мне довелось там побывать в тот момент, когда труп Османской империи еще не остыл. Впечатлений от того визита у меня хватило на всю жизнь. Должен сказать, что это было воистину ужасное зрелище. Там, где у русских нет никого, кого они могли бы считать своими, они действуют с воистину ледяной решимостью и презрением к побочным потерям. Потом, когда умолкнет канонада и прекратится ружейная стрельба, они явят миру верх милосердия и гуманизма, но пока враг не сдался, уничтожать его будут, используя к тому все возможности. Первоначально русским нужна только Воеводина, которую я и без того собирался передать Сербии в рамках национального размежевания, но теперь, после дурацкой выходки господина Андраши с уничтожением сербских селений, они жаждут крови. Проще иметь дело с разъяренной коброй, чем с русской императрицей, взбешенной бессмысленным убийством гражданских лиц и уничтожением их имущества. Господин Новиков уже получил от своей супруги и повелительницы соизволение войти на территорию Венгрии и навести там полную и окончательную справедливость, как ее понимают русские из будущего. Господин Андраши и его подельники должны быть пойманы и преданы суду того же международного трибунала, что будет судить господина Клемансо со товарищи…

– Э-э-э, ваше императорское величество… – несколько растерянно произнес Франц Конрад фон Хётцендорф, – а какая связь между радикальным демократом Клемансо и графом Андраши, который, конечно, негодяй, но все же не замышлявший цареубийства и низвержения основ?

– И те, и другие – птицы одного полета, – с нажимом сказал Франц Фердинанд. – Одни планировали развязать общеевропейскую войну ради того, чтобы чужими руками через миллионы жертв отобрать у Германии Эльзас и Лотарингию, а другие успешно подняли вооруженный мятеж против своего законного властителя, лишь бы не дать отделиться вполне самостоятельному королевству. Ведь Хорватия стала управляться из Будапешта только во времена моей пра-пра-прабабушки (императрицы Марии Терезии), совершившей эту глупость лишь ради удобства управления хаотично разрастающейся империей. Никто и никогда не подвергал сомнению самостоятельную ценность хорватской короны, перешедшей во владение моих предков еще в те времена, когда Будапешт был оккупирован турками, а также моего права распоряжаться ею по своему усмотрению, не оглядываясь не мнение венгерских магнатов. Также без оглядок на мнение разных заносчивых деревенщин я имею право распоряжаться перешедшим ко мне по наследству титулом Воеводы Сербского, связанным с соответствующими территориями, но никак не зависящим от должности венгерского короля…

– В последнем случае, – поспешил добавить Макс Владимир фон Бек, – было бы полезно уступить сербской королеве не только земли, но и связанный с ними титул. Таким образом можно будет совместить демократические устремления тамошнего населения желающего жить среди родных по крови людей и монархическую легитимность уступки территории от одного монарха к другому.

– А вот это неплохая мысль, господин фон Бек, – немного подумав, произнес Франц Фердинанд. – Только вот, как мне кажется, делать сербским воеводой женщину, даже такую умную, как госпожа Елена, было бы не совсем правильно. Ее супругу, царю Болгарскому, этот титул тоже не особо уместен, ведь в Сербии он не более, чем частное лицо, зато принц Георгий Карагеоргиевич – человек, который всегда говорит одну только правду – для обязанностей Воеводы Сербского подходит идеально. Я уступаю ему этот титул, после чего он приносит своей сестре вассальную присягу и присоединяет этот край к пределам сербского королевства. После того, как все это осуществится, власти в Будапеште больше не будут иметь на Воеводину никаких прав, как и на Хорватию. К сожалению, я не знаю, что можно придумать, чтобы так же легитимно забрать у венгров словацкие земли, присоединив их к Богемии. Мол, поигрались дети с чужими игрушками – и хватит.

– А может, все же зря все это было? – вздохнул Франц Конрад фон Хётцендорф. – И лучше бы было обойтись без провокации венгерского мятежа и без войны?

– Нет, Франц, не зря, – твердо ответил Франц Фердинанд. – Империя, которую оставил мне дядя, была беременна целой серией внутренних конфликтов. Представьте себе, что лет через пятнадцать Максимилиан станет королем Венгрии, Эрнст – королем Хорватии, а София – королевой Богемии – и тогда эти проблемы, гораздо более застаревшие, пришлось бы разрешать уже им. А вот тогда и в самом деле могла получиться большая война, причем война моих детей между собой. Нет, нет и еще раз нет – такого наследства я им не оставлю. Жаждущих неограниченной власти над своим королем следует задавить силой уже сейчас, а все оставшееся мне время нужно отвести на процесс воспитания и вразумления будущих независимых народов. И если господин Андраши и ему подобные не захотят с эти смириться, пусть пеняют только на себя. Dixi! Я так сказал!

2 ноября 1907 года, полдень. Воеводина, Банатский Карловац, штаб русской экспедиционной армии.

Запасной королевич и капитан сербской армии Георгий Карагеоргиевич

Со вчерашнего дня я – Великий воевода Сербский. Это мне так удружил австрийский император Франц Фердинанд, уступив титул, которым его предки владели с давних времен. Тогда, в семнадцатом веке, Балканы были полем боя между Австрией и Османской империей, а граница между двумя мирами проходила по руслу Дуная. По одну сторону были христиане, в те времена перед лицом общего врага не делившие себя на католиков и православных, а по другую – магометане, слывущие чистейшими исчадиями ада. Сербы тогда массово бежали со своих земель, оккупированных турками, на австрийскую территорию и селились в приграничной полосе под рукой венских властей, составляя войско граничар. Каждый взрослый мужчина-серб на этих землях был тогда воином, а их главнокомандующим считался сам австрийский император, принявший на себя звание главного сербского воеводы.

С тех пор в Дунае утекло много воды; Османская империя сначала как-то незаметно отступила из этих мест, а потом и вовсе прекратила свое существование, потому что у нее, помимо Австрии, появился гораздо более сильный и опасный враг. По мере того как Российская империя усиливалась и наносила туркам удар за ударом, менялись и симпатии сербского народа. Такие же православные славяне оказались нам намного ближе и милее немцев католического вероисповедания. Да и сами австрийские немцы оказались хороши: едва у них отпала нужда в солдатах-граничарах, они потеряли интерес к сербскому населению, отдав Воеводину под власть правительства в Будапеште. А быть может, я слишком строг к немцам как к народу – ведь большая часть пути по ухудшению положения сербского населения на территории Австро-Венгерской империи была пройдена во времена правления императора Франца-Иосифа, закоренелого ненавистника всего славянского и православного. Оберст Элефант говорил мне, что существуют такие люди, которые органически не могут испытывать чувства благодарности, и любого, кто сделает им хоть что-то хорошее, они тут же начинают ненавидеть всем пылом своей мелкой душонки.

Да и с нами, сербами, не все так хорошо, как хотелось бы. Большую часть истории существования независимой Сербии Россия была от нас далеко, а потому мы волей-неволей ориентировались на Германию, как самое развитое и совершенное европейское государство. В германских университетах по большей части училась наша интеллигенция, у Второго Рейха мы позаимствовали сочетание парламента и абсолютной монархии, да и воюет наша армия винтовками «Маузера», закупленными во время правления последнего короля из династии Обреновичей. В противоположность Германии, Российская империя стала главным фактором нашей внутренней политики совсем недавно. Еще четыре года назад, когда господин Димитриевич с подельниками совершал государственный переворот, Санкт-Петербург от нас был так далеко, будто находился на другой планете. Но при всем при этом даже тогда тянуло простых сербов все же к русским, а не к немцам, что доставляло некоторым представителям нашего образованного класса немалую головную боль.

И теперь все изменилось так, будто вчера была зима и выли метели, а сегодня вдруг наступило жаркое лето. Еще полгода назад никто даже не помышлял о воссоединении всех сербских земель в одно государство, но потом к моей сестре неожиданно посватался русских принц Михаил, и события завертелись в темпе жаркой сабельной рубки. Оглянешься назад, и не верится самому. Кто бы совсем недавно мог поверить, что не только русская армия станет сражаться за освобождения сербского народа, но даже сам австрийский император, сочувствуя нашему святому делу, передаст мне титул, как раз и обуславливающий его права на эти земли? И ведь Франц Фердинанд не просто отстучал соответствующее сообщение по телеграфу, а прислал специального курьера с бумагой, оформленной по всем правилам. Но я не знаю, что мне теперь делать: принимать этот отравленный подарок или гордо его отвергнуть – мол, права Сербии на Воеводину не нуждаются ни в каком дополнительном подтверждении.

Так что с этим вопросом я обратился к господину Новикову, за последнее время ставшему мне кем-то вроде старшего брата.

Александр Владимирович выслушал мой вопрос, немного подумал и сказал:

– Конечно, Георгий, титул Воеводы Сербского тебе необходимо брать.

– А как же Елена? – спросил я. – Ведь это она сербская королева, а значит, и этот титул должен принадлежать именно ей. Не получится ли так, что, приняв этот данайский подарок, я разрушу какие-нибудь важные планы вашей супруги или моей сестры?

В ответ господин Новиков пожал плечами и сказал:

– Нет, не получится. Приняв титул Воеводы Сербского, ты принесешь вассальную присягу уже не австрийскому императору, а своей сестре, ведь земли, с которыми он связан, уже уступлены в состав Сербии. И вообще, Франц Фердинанд умный человек, и должен был догадаться, что с такого хода следовало начинать комбинацию, а не хвататься за него в тот момент, когда дела пошли совсем не так, как ему хотелось бы. Быть может, если бы он уступил тебе эту должность еще до начала боевых действий, то и части регулярной имперской армии, попившие у нас немало крови, воздержались бы от выступления на стороне мятежников. Мы, конечно, показали петушащимся австрийцам, кто нынче настоящий хозяин в европейском курятнике, но хотелось бы, чтобы потерь в ходе этой операции было поменьше, причем со всех сторон.

– А что у Франца Фердинанда пошло не так? – с наивной непосредственностью спросил я. – Ведь его план исполнился в полном объеме, венгерское правительство взбунтовалось ровно в тот момент, как и задумывалось, и теперь его руки развязаны для всех необходимых преобразований в государстве.

– Не все так просто, Георгий, – покачал головой господин Новиков. – Франц Фердинанд рассчитывал справиться с мятежом собственными силами, при поддержке самых широких слоев населения своей державы, но оказалось, что никакой державы в его распоряжении уже нет, а есть лишь набор территорий, скрепленный надетыми на его голову коронами. С воодушевлением его действия восприняли только в Хорватии, Венгрия от них сразу же дружно взбунтовалась, а все прочие территории сделали вид, что их все это не касается, а сами по-тихому скрутили в кармане фиги за то, чтобы Австро-Венгерская империя распалась не через двадцать лет, а прямо сейчас. Уж они-то от этого ничего не потеряют. Вот и получается, что разжиревшее государство Габсбургов держалось только на консерватизме и упрямстве старого вампира Франца-Иосифа, которого пусть даже и не любили, но хотя бы боялись. И теперь, когда его не стало, каждый как-то сразу стал сам по себе. Того и гляди найдутся «поторапливатели», желающие, чтоб Франц Фердинанд поскорее испустил дух – и во тогда они, обиженные и оскорбленные, развернутся во всю широту своей европейской души.

– Жаль, – со вздохом ответил я, – из всей этой венской габсбургской компании Франц Фердинанд самый приличный персонаж, и если нашему государству противопоказано хватание кусков с несербским населением у всех ближних соседей, то лучше бы в Вене, скрепляя мнимое единство умирающей империи, сидел именно он, а не кто-нибудь другой. Без него Австро-Венгрия рухнет, и все желающие бросятся делить оставшиеся от нее территории. И вот тогда нынешняя война с венгерскими мятежниками за национальное размежевание может показаться нам веселыми весенними маневрами.

– Вот именно, Георгий! – усмехнулся господин Новиков. – И как раз по этой причине специально назначенные люди тщательно следят за благополучием нашего австрийского приятеля. Не дай Бог чихнет не вовремя. И, кстати, о Воеводине… Имей в виду, что восточная часть этого территориального образования заселена румынами, а еще вместе с ним ты получаешь значительное немецкое меньшинство. А это совсем нехорошо для той компактной и этнически монолитной Сербии, которую мы хотим построить вместо громоздкой и неуклюжей Югославии имени твоего брата Александра. Ведь румыны и немцы – это не болгары и хорваты, их испорченными сербами уж точно не назовешь.

– Вы считаете, что мы должны передать восточную часть Воеводины в состав вассальной вам Румынии? – встревоженно спросил я. – Боюсь, что такую расточительность в Сербии воспримут с величайшим раздражением и непониманием, и наши доморощенные пророки начнут говорить, что я отдаю даже то немногое, что сербам удалось получить от ваших хитрых комбинаций.

– Я не говорю, что вам нужно что-то отдать, – покачал головой господин Новиков, – просто вам с Еленой и господином Джоржевичем надо будет хорошо подумать над тем, как избежать внутреннего раскола вашей Сербии из-за наличия в ней национальных меньшинств. Как раз для этого вам головы и даны, а не только для того, чтобы в них есть. На этом, пожалуй, все.

Вот и поговорили… даже и вправду голова заболела. Впрочем, и в самом деле, мне стоит перестать изображать из себя статиста, набирающегося впечатлений при русском штабе, а отправляться в Белград и решать со своей сестрой вопрос здешних румын и немцев. Ведь не скажешь же этим людям, что они никому не нужны на этой земле, а потому должны собирать свои вещи и убираться прочь. И поменять их, как в случае с Хорватией, ни на что не получится, ибо нет в составе Румынии земель с сербским населением. Остается надеяться только на то, что нам с Еленой все же удастся решить этот вопрос самым благоразумным способом. Самое главное, чтобы хвать чужие куски не вошло у нас в привычку, а то некоторые политические круги, жестко обломленные с захватом Македонии и возможностью поглощения Хорватии, начали поговаривать, что Сербии, во что бы то ни стало, требуется присоединить к себе… Албанию, только что получившую независимость после краха Османской империи. И эти фантомные желания великосербских империалистов тоже будут нашей с сестрой головной болью.

7 ноября 1907 года, утро, Российская империя, Санкт-Петербург, Петербургская сторона, Лахтинская улица 3 (доходный дом), квартира 44.

Поэт, литератор и философ Александр Александрович Блок

Хорошо написал в свое время Тютчев: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». И это как раз про нас, свидетелей и очевидцев конца старого мира. Это только невнимательному и неосведомленному человеку, грубому профану может показаться, что окружающая нас действительность продолжает развиваться по прежним законам. Нет и еще раз нет! В существовании нашего мира произошел переворот, коренной слом – и все старое, отжившее с неудержимой силой заскользило в тартарары и рассыпалось в прах от дряхлости, а на опустевшем месте из-под голых камней и песка стало пробиваться нечто новое, злое и колючее, сделанное из острого железа и меди. Так на пепелище прошлого мира из праха былых надежд возрождается птица Феникс…

Сейчас еще непонятно, до какого размера вырастет злой и голодный птенец. Даже не достигнув своей полной зрелости, это создание выглядит могуче и кровожадно. Совсем недавно его жертвой пал несчастный турецкий султан Абдул-Гамид. Встопорщенные на шее медные перья, распахнутый кривой клюв из отточенной оружейной стали, гортанный клич, стремительный удар – и просуществовавшая пятьсот лет Османская империя без лишних судорог упокоилась в бозе. Такова наша нынешняя реальность: Больной Человек Европы безвозвратно мертв, и матереющий на глазах птенец птицы Феникс, жадно урча, под бурные аплодисменты плебса клюет его еще теплый труп. «Враг разбит и полностью уничтожен, – вещают нам российские газеты, – потери меньше плановых. Константинополь – наш, и останется таковым навсегда». Если это только самое начало царствования императрицы Ольги, то что будет потом? Российская империя поглотит всю Европу или же сразу весь мир?

Тех, кто может видеть истинную суть вещей под ветхим покровом обыденности, с самого начала не ввел в заблуждение невинный облик взошедшей на трон молоденькой девчонки, туго затянутой в черное траурное платье. Уже тогда в ее руках, гортанно клекоча, уютно устроился маленький, еще неоперившийся птенец Прекрасной России Будущего. Эта хищная птица была вскормлена кровью и плотью гвардейских офицеров, поднявших мятеж в самом начале нового царствования, на прокорм ей отдавали мздоимствующих чиновников и проворовавшихся подрядчиков, в ее пользу были направлены денежные потоки национализированной хлебной торговли. Миллионы кричали грядущему будущему «Аллилуйя» и «Славься», и только немногие, напуганные этим ужасным явлением, бежали из России. Слабые изнеженные люди не поняли и не приняли суровой простоты, проповедуемой юной императрицей и ее соратниками, а потому их вымело из нашего Отечества суровыми ветрами перемен.

По счастью, я нашел в себе силы взглянуть в лицо неизбежному и остаться. Жизнь наша в последние годы царствования императора Николая дошла до такой крайности, что дальше – только суровый перелом или свирепая гибель всей России. «Так дальше жить нельзя! – говорили мы, не понимая, как жить можно и нужно. – Кругом тлен, обман, воровство и начетничество, и над всем этим, как злой дух, витает призрак господина Победоноцева».

Но вот пришло время перемен; злого гения России, которую мы потеряли, в числе прочих склевал железный птенец птицы Феникс – и вдруг, несмотря на все творящиеся вокруг ужасы, стало легче дышать. Да и ужасы у нас тоже кому как – кому ужасные, а кому не очень. Если в прежние времена в какой-нибудь губернии случался неурожай и начинали голодать мужики, то деньги на спасение погибающих невинных душ доброхоты по копеечке собирали со всего мира. И то помощь не успевала или небрежением ответственных лиц гнила в амбарах или прямо в вагонах, не доходя до голодающих.

Теперь главным доброхотом в таких случаях выступает частно-государственная корпорация «Росзерно» – ужасный монстр, утыкавший всю Россию своими элеваторами, зерноссыпными пунктами и селекционными станциями. Их отделений нет, кажется, только на Чукотке. Неурожаи, или, как говорили прежде, недороды, у нас еще случаются, врать не буду, но только за последние три года, голоду от них, собственно, и не было. Помогают теперь страдальцам не по копеечке, а эшелонами. Это с одной стороны, а с другой беднейших крестьян вербуют для переселения на пустующие земли Сибири и Приамурья, а также на многочисленные стройки Империи, будто грибы после дождя возникающие за Уралом. «Деньги – ничто, зато люди – все», – в духе князя Потемкина-Таврического говорит молодая матушка-императрица, и птенец птицы Феникс радостно клекочет из ее рук. Младенец, который сегодня не умер от голода, через двадцать лет станет его солдатом, еще дальше на юг, запад и восток раздвигающим государственные рубежи… И таких младенцев у нас миллионы. И за тем, чтобы в государственных делах не было какого-нибудь небрежения, следят страшные «люди в черном». Им в этой стране теперь до всего есть дело. И эта особенность «новой» России тоже мирит меня с ее существованием.

В «обществе» поговаривают, что сподвижники молодой императрицы Ольги не от мира сего, пришли к нам из какого-то ужасного места извне и тут же завели привычные для себя порядки. Ну и пусть. Мне нравится этот мир, возрождающийся из тлена былого девятнадцатого столетия; жалобные стоны выбритых на полголовы высокопоставленных кандальников заглушаются в нем радостными криками нарождающихся младенцев, жить которым будет суждено во время его расцвета, в самый полдень двадцатого века. Вместо дворцов аристократов в нем во множестве строятся заводы и больницы, и даже императрица отдала часть своих имений для устройства летних лагерей для детей рабочих, где те, выросшие в темных и мрачных домах-колодцах, могли бы поправить свое здоровье. У железного птенца птицы Феникс есть планы и на этих детей. Когда они вырастут, вырастет и он – и тогда мир содрогнется от того, что они вместе сумели сотворить. Такой она будет, прекрасная Россия Будущего – башня до неба из звенящей стали и блестящего стекла, а под ней – дивный сад от океана до океана. Так будет – я это вижу, и надеюсь, что это будущее настанет еще при моей жизни.

12 ноября 1907 года, 10:05. Париж, Елисейский дворец, заседание правительства в присутствии президента Фальера.

– Господа министры, – замогильным голосом произнес старый-новый премьер Аристид Бриан, – должен сообщить вам пренеприятное известие. Вчера вечером в сорока милях к западу от острова Минорка состоялось морское сражение. Русский линкор-убийца «Гангут» с малыми кораблями эскорта, утверждая право монархических держав блокировать наши коммуникации, атаковал транспортный морской конвой Алжир-Марсель, находившийся под защитой броненосной эскадры нашего Средиземноморского флота. Броненосцами «Республика», «Отечество», «Шарлемань», «Сен-Луи» и «Голуа» командовал вице-адмирал Анри-Луи Мансерон. Несмотря на почти двукратный перевес в количестве орудий главного калибра, наши корабли потерпели сокрушительное поражение. «Республика» и «Шарлемань» потоплены русскими снарядами, «Отечество», «Сен-Луи» и «Голуа» получили тяжелые повреждения и спустили флаг. Транспортные пароходы с колониальными товарами, которые они эскортировали, стали добычей новоявленных русских корсаров.

– Но как такое могло случиться?! – вскричал министр флота вице-адмирал Огюст Буэ де Лапейрер. – Двойной перевес в орудиях – и такой сокрушительный разгром! Вы еще скажите, что русские не получили в этом бою ни единой царапины…

– Да, русский корабль не получил никаких повреждений, – подтвердил Аристид Бриан. – Имея значительное преимущество в скорости и вдвое более дальнобойные орудия, его командир сам выбирал наиболее выгодную дистанцию для боя. Этот их адмирал фон Эссен – настоящий дьявол во плоти, хитрый и совершенно безжалостный – с безопасной для себя дистанции один за другим расстреливал наши корабли как на полигоне.

– Да, – сказал Луи Барту, на этот раз ради разнообразия занявший должность министра юстиции, – дороговато нашей милой Франции обходится свобода месье Клемансо и его подпевал. Жорж, быть может, вы перестанете упрямиться и добровольно отдадитесь в руки так называемого международного правосудия? Всем же будет хорошо: и вы отмучаетесь, и с Франции снимут международную блокаду.

– Никогда я не покорюсь тиранам! – гордо вскинул голову министр без портфеля (мальчик для битья) Жорж Клемансо. – Сейчас, когда венгерский народ восстал против монархического правления последнего из Габсбургов, не может быть и речи ни о какой капитуляции. Помощь близка; в самом недалеком будущем европейские народы восстанут и свергнут своих царей, королей и императоров.

– Жорж, неужели вы и в самом деле такой наивный? – вздохнул Аристид Бриан. – Никакой общеевропейской революцией, подобной той, что произошла шестьдесят лет назад, сейчас даже не намечается. Народы Европы довольны своим существованием и рукоплещут своим монархам, считая их прогрессивными и социально ответственными политическими деятелями. Немцы называют своего людоеда Вильгельма «любимый кайзер», а русские свою царицу – «матушка-императрица». Обожаем в широких народных массах и британский король Эдуард. Английское общество считает его добрым малым, которому не чуждо ничто человеческое, в то время как его мать людей просто пугала. И в то же самое время у нас тут под окнами французы, вынужденно затянувшие пояса из-за вашего недоумия, все больше и больше костерят вас, да и нас тоже, разными нехорошими словами. Революция не революция, а самый настоящий голодный бунт во Франции через некоторое время случиться может, и будет это пострашнее, чем в прошлый раз, когда была ущемлена гордость французов, а не их желудок.

– Нашим дипломатам стало известно, – хмыкнул министр иностранных дел Стефан Пишон, – что дурацкая выходка месье Клемансо, собиравшегося решить наши проблемы с Эльзасом и Лотарингией через убийство будущего императора Франца Фердинанда, подвигла европейских тиранов к идее реставрировать у нас монархическое правление, чтобы французы ничем не отличались от других окрестных народов.

– Это невероятно и невозможно, месье Пишон! – вскочив со своего места, яростно воскликнул Клемансо. – Сам ход истории и политического прогресса ведет нас к крушению монархических тираний и к повсеместному установлению республиканского устройства. Такой исход будущего совершенно однозначен и неотвратим. Монархии – это вчерашний день человечества, а повсеместные республики – это наше завтра. Достаточно лишь немного потерпеть, и все устроится самым наилучшим образом. Я говорю вам – против тирании восстали венгры, восстанут и остальные народы. Верьте мне, все будет именно так!

– А вы в этом уверены, Жорж? – ехидно улыбаясь, спросил Луи Барту. – Признаюсь, у вас был шанс добиться своего, но только в том случае, если бы русским императором оставался добрый малый Николай Второй, а на месте Одинцова сидел эдакий коллективный господин Витте, уверенный в важности развития капитализма, а потому добровольно сдающий нам все позиции. Запомните: ни кайзер Германии, ни британский король, несмотря на всю важную напыщенность этих господ, не будут играть в нашей будущей истории никакой особенной роли. В противовес им Российская империя, в одном флаконе объединяющая огромные пространства, многочисленный народ с непонятным нам складом ума, молодую и деятельную императрицу и ее советников-наставников, происходящих из какого-то иного более развитого мира, представляет для хода истории величайшую угрозу. Видимо, магистральный исторический путь, о котором вы тут так распинались, дал какой-то не тот результат – не только в России, но и вообще, – раз господа пришельцы тратят столько усилий, чтобы отвернуть от него всю Европу. Дураком месье Одинцова не назовет никто, и если бы это было не так, то он бы занимался исключительно своими русскими проблемами, которых у него предостаточно.

Генерал Жан Брюн, сменивший на должности военного министра пресловутого месье Пикара, огладил короткую седую бородку а-ля Наполеон III и сказал:

– У военной разведки есть сведения, что где-то там, в родном мире месье Одинцова и месье Новикова, замысел нашего дорого Жоржа имел полный успех, но конечный результат этой комбинации оказался столь ужасным, что эту историческую ветвь было решено сначала купировать, а потом срезать с корнем. Кстати, именно такого развития событий испугался кайзер Вильгельм, сразу после достижения Брестских Соглашений кинувшись в Петербург любой ценой мириться с пришельцами из будущего.

– Этот самый германский кайзер является сторонником полного уничтожения французской государственности, – буркнул Стефан Пишон, – которая мнится ему источником политической дестабилизации и нравственного разврата. Опыт такого уничтожения у современной цивилизации уже есть. Вот только что на карте имелась просуществовавшая более пятисот лет Османская империя – и вот ее большая часть уже вошла в пределы российского государства, а меньшую рвут на части греки, болгары, сербы, британцы и итальянцы. В противовес германскому кайзеру русская императрица и ее канцлер, месье Одинцов, считают, что такое решение не принесет ничего хорошего ни французам, ни государствам, к которым могли бы прирезать куски нашей милой Франции. Такое совершенно исключено, и даже Германия способна подавиться Парижем, как жадина куском плохо прожаренного бифштекса. Возрождение на французском троне Бурбонов или даже Наполеонидов кажется этим людям гораздо более достойным поворотом французской истории. А кайзера попросили заткнуться и не возражать, поскольку Францию как государство от военного нападения защищают все те же Брестские Соглашения.

– Но как же могут сочетаться между собой два этих утверждения? – спросил Луи Барту. – Либо тираны собираются восстановить у нас монархию, либо Франция находится под защитой Брестских соглашений, третьего не дано.

– Все гораздо хуже, чем вы думаете, – ответил Стефан Пишон, – низвержение республики и реставрацию монархии должен осуществить сам французский народ, доведенный до отчаяния политической изоляцией и торговой блокадой нашей милой Франции. Для достижения этой цели европейские газеты консервативного толка, включая некоторые французские, принялись яростно писать о том, что республиканское устройство способствует проникновению во власть людей беспринципных, продажных, перед выборами обещающих каждому гражданину по сто франков, а после них отбирающих у народа последние сантимы. Мол, месье Клемансо, чуть было не втравивший нашу милую Францию в войну на невыгодных условиях – это скорее правило, а не исключение для республиканского пути развития. Месье Одинцов, который и стоит за всей этой кампанией, считает, что чем дальше мы шагаем по этой дороге, тем выше риски тяжелых войн с ничтожным результатом, случившихся по совершенно вздорным поводам, а это неприемлемо. Второй Венский конгресс, как бы случайно произошедший по поводу смерти императора Франца-Иосифа, очертил контуры новой социально-ответственной монархической Европы, в которой для нашей милой Франции больше нет места. Выдача господина Клемансо и других соучастников заговора международному правосудию снимет с нас только торговую блокаду, но не дипломатическую изоляцию. Отныне и до тех пор, пока на нашу шею не взгромоздится какой-нибудь король или император, мы в новой Европе будем государством второго сорта. Увы, но это так!

После этих слов настала тишина. Выдать одного из своих в руки палачей – это ужасно, но о реставрации монархии нельзя даже помыслить, тем более что проводником этой идеи является такой апологет жесточайшей реакции, как русский канцлер Одинцов.

– В таком случае мы должны обратиться за помощью к единственной, кроме нас, республиканской державе мирового уровня! – воскликнул Клемансо. – То есть к Северо-Американским Соединенным Штатам. Однажды Франция помогла янки освободиться от королевской тирании, и теперь их очередь вернуть нам добром за добро.

И тут, впервые за все время, подал голос тишайший президент Арман Фальер, который, пребывая на этом посту, исповедовал только один принцип: «лишь бы не было войны». Как раз он ничуть не меньше европейских монархов желал видеть Клемансо и его банду на скамье подсудимых, а Францию – занимающейся своими внутренними проблемами, которых у нее тоже немало.

– В таком случае, Жорж, – сказал он, – у русской императрицы и британского короля появятся все основания для разрыва Брестских соглашений. Не думаю, что они потерпят то, что мы обратились за помощью к силе, которая находится за пределами Европы и не входит в число участников Брестских Соглашений. Как только это случится, французский вопрос будет разрешен германскими гренадерами так стремительно, что никто из вас не успеет опомниться, ведь все соседние государства, за исключением, быть может, Швейцарии, будут нам враждебны. И вот тогда вы увидите и территориальные урезания в пользу, к примеру, Бельгии, Испании и Италии, и какого-нибудь Бурбона или потомка Наполеона, сидящего на моем месте в президентском дворце. А быть может, это будет Бурбониха или Наполеониха, ведь господин Одинцов предпочитает возводить на престолы не королей, а королев. Подумайте обо всем сказанном и примите самое верное решение. Я в любом случае пас, и поддержу вашу коллективную волю, подав в отставку со своего поста. Не хотели слушать меня раньше, когда у Франции было все хорошо и ей не хватало только Эльзаса и Лотарингии – так теперь делайте что хотите. Мне уже все равно!

15 ноября 1907 года, 15:05. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;

Командующий Северным Арктическим флотом – вице-адмирал Сергей Сергеевич Карпенко;

Начальник Загранразведки – полковник СИБ Игорь Михайлович Баев по прозвищу «Паук».

– Австро-Венгерская империя разваливается буквально на глазах, – сказал канцлер Одинцов, когда императрица, вошедшая последней, села на свое место. – Прямых актов неповиновения нашему другу Францу Фердинанду еще не было, но целостность империи уже серьезно нарушена. Австрийцы примеряют на себя роль подданных кайзера Вильгельма, богемским чехам уже кружит голову грядущая независимость, а на германоязычных окраинах этого пока еще псевдогосударственного образования начинается глухой ропот. Тамошние немцы не желают подчиняться пражским политиканам, и как манны небесной вместе с австрийцами жаждут влиться в состав Второго Рейха.

– Судетский кризис? – криво усмехнувшись, спросил адмирал Карпенко.

– Он самый, – подтвердил Одинцов, – причем на тридцать лет раньше «срока», и не в такой жесткой форме. Но и это мелочь по сравнению с тем брожением, которое с началом венгерского мятежа стало твориться в Словакии, венгерском Закарпатье и в Галиции. Русины там настроены пророссийски, поляки и западные украинцы – антироссийски, словаки – нейтрально, и все вместе они рвутся прочь из Австро-Венгерской маеты. Ни одному из этих народов план Франца Фердинанда не обещает собственной государственности, да и они сами, за исключением поляков, не знают, что это такое.

– Насколько я помню, – сказала императрица Ольга, – по первоначальному плану милейшего Франца Фердинанда, после подавления мятежа будапештских политиканов территория Словакии, как населенная близкородственным народом, должна быть присоединена к Богемскому королевству.

– Ничего хорошего словакам этот план не обещает, – отрезал полковник Баев, – чехи Богемии, избалованные имеющейся у них значительной национально-культурной автономией, относятся к соседям с востока с пренебрежением, как к отсталой деревенщине. Тем более что на территории Словакии до недавнего времени в качестве литературного использовался именно чешский язык. Наши специалисты считают, что после короткого периода эйфории между двумя этими нациями возникнет стойкая неприязнь. Дважды в нашем мире Чехословакию организовывали разные доброхоты, и дважды она распадалась на составные части – второй раз, кажется, уже окончательно. Прицеплять к этому несуразному образованию еще и Галицию мне кажется смерти подобным. Уже сейчас венгры, словаки, поляки, западные украинцы и русины недолюбливают друг друга настолько, что до истовой межнациональной вражды остался один шаг.

– Так значит, Игорь Михайлович, – понизив голос, спросила императрица, – наш исходный план помочь Францу Фердинанду относительно мирным путем разделить Австро-Венгерскую империю с самого начала был в корне ошибочным и порочным? Получается, мы своими советами и поддержкой замысла Франца Фердинанда сами способствовали появлению в центре Европы очага нестабильности и революционных смут?

– Очаг нестабильности на территории Австро-Венгрии был всегда, – твердо ответил полковник Баев. – Об этом говорит та скорость, с какой стала разрушаться социальная структура после смерти императора Франца-Иосифа и начала реформ нового царствования. У нас в аналогичном случае государство только укрепилось, а у них стало разваливаться. Прежде мы относили возможность старта таких процессов на усталость народов от Первой Мировой войны, да на отсутствие харизмы у последнего австро-венгерского императора Карла, но теперь понятно, что прежде эти процессы сдерживала только личность Старика Прогулкина, жившего по принципу «после меня – хоть потоп». До его смерти на поверхности повседневной жизни не наблюдалось никаких примет тления и распада, но прошло всего два с небольшим месяца – и вот уже в воздухе отчетливо воняет мертвечиной. Получается, что Австро-Венгерская империя была мертва уже пару десятков лет, просто ныне покойный Франц Иосиф сунул ее труп в холодильный шкаф и включил заморозку. «Пока я жив, – сказал он, – все будет как и прежде, а вот помру, так делайте что хотите». Был тут у нас один деятель с аналогичными намерениями, только тот морозил почву под ногами живой еще державы, а не ее безжизненный труп.

– Последнее замечание, как Мы понимаем, касается деятельности господина Победоносцева, тако же занимавшегося подмораживанием России… – хмыкнула Ольга.

– С одной стороны, эти процессы похожи, – покачал полковник Баев, – а с другой, являются полной противоположностью. Даже несмотря на крайне неудачную деятельность вашего брата и последовавшую за этим Гражданскую войну, Россия сохранила государственную целостность, сменив только форму правления, в то время как Австро-Венгрия разлетелась вдребезги после первого же потрясения, и собрать этого монстра обратно там, у нас, в мире будущего, не представляется никакой возможности. Умерла, так умерла.

– Так что же, Игорь Михайлович, по вашему мнению, распад Австро-Венгрии неизбежен прямо сейчас, а совсем не через двадцать лет? – спросила императрица.

– На уровне народных умонастроений Лоскутное Одеяло Европы распалось уже давно, – вместо Баева ответил канцлер Одинцов. – Игорь Михайлович не зря назвал Австро-Венгерскую империю неупокоенным трупом, который внезапно вытащили из холодильника на тёплое солнышко. Теперь дело за первым вооруженным повстанческим выступлением в указанном регионе. И неважно, против кого взбунтуются повстанцы, результатом такого явления станет гражданская война всех против всех и полный хаос. Словенцев потянет к союзу с хорватами, а населенный итальянцами Южный Тироль запросится под власть Рима. Ведь в противном случае после распада эти территории окажутся в составе чуждой их народам Австрии, то есть Германской империи. Не стоит забывать и о Трансильвании. Несмотря на то, что Румыния сменила статус с суверенного королевства на вассальное России Великое княжество, румыны желают жить в одном государстве вместе с другими румынами. Но все же главным в распаде имперского единства было нежелание народных масс Австрии и Богемии принять непосредственное участие в споре своего императора с потерявшими чувство меры венгерскими магнатами, и выявить возможность такого явления заранее не имелось никакой возможности. До того, как вся эта габсбургская конструкция посыплется с шумом и грохотом, осталось немного, достаточно одного-единственного толчка.

– Особенно сложившееся положение опасно тем, – сказал полковник Баев, – что теперь может появиться множество желающих поскорее увидеть нашего доброго друга Франца Фердинанда в гробу и белых тапках, потому что его смерть переведет территории Австро-Венгрии в режим всеобщего передела всего и вся. И что хуже всего за такими стремлениями могут стоять не французские или британские политиканы, ставящие перед собой глобальные, по их мнению, цели, а местные деятели националистического толка, с вполне себе местечковыми устремлениями. И если на этот раз цареубийство удастся, вот тогда в Австро-Венгрии посыплется все и сразу, ибо из обветшавшей конструкции будет удалена последняя скрепа.

– С одной стороны, Мы не имеем права допустить ничего подобного, – сказала Ольга, – с другой стороны, Игорь Михайлович, мы понимаем, что даже ваша служба не всесильна. Заговор может проникнуть и в самое ближайшее окружение Франца Фердинанда. Плеснут императорской чете яда в вечерний чай – и все, пишите письма Святому Петру. Поэтому в самое ближайшее время будет необходимо проконсультироваться по этому вопросу с дядей Берти и дядей Вилли и подготовить на подобный случай совместное решение. Также нужно привести в полную боевую готовность войска Киевского и Варшавского военных округов. А то вдруг придется входить на сопредельную территорию, чтобы разнять драку всех со всеми. А тут еще и французский вопрос, будь он неладен. Морские сражения ради поддержания торговой блокады уже произошли, так что же будет дальше? Не получится ли так, что и ситуация вокруг Франции может вылиться в полноценную войну?

– А вот это вряд ли, – хмыкнул канцлер Одинцов. – Французы сами боевые действия не начнут, поскольку такой шаг выведет их за рамки Брестских соглашений и поставит перед лицом монархического альянса, который накроет их своей мощью, как ежика шапкой. В Париже понимают, что если они поддадутся эмоциям, то пользу из этого извлечет только ваш дядюшка Вилли, который давно мечтает разгромить этот источник греха и разврата. В свою очередь, Германия четко понимает, где для нее лежат границы возможного, и, кроме того, немцам интересно до конца довести эксперимент с экономическим давлением на Францию. У парижских деятелей, по мнению Берлина, из данной ситуации только два выхода – либо кинуться на своих мучителей с кулаками, чтобы превратить бесконечный ужас в ужасный конец, либо тихо капитулировать и отойти в состав ни на что не претендующих европейских государств второго ряда, от которых ничего и никогда не зависит. Вашего германского дядю, в настоящий момент одержимого «аргентинским проектом», в равной степени устроят оба этих исхода. Зачем ему при этом лишние проблемы, которые могут закончиться очень неприятным образом?

– А вы что скажете, Сергей Сергеевич? – спросила императрица. – Ведь морские сражения как раз по вашей части. Германские газеты от «Гангута» в полном восторге, брызги слюней с газетных страниц летят во все стороны.

– Ну что тут можно сказать, – ответил адмирал Карпенко, – несмотря на то, что мы по большей части лепили свои «Гангуты» из того, что было, согласуясь со знаниями из будущего лишь в общем концепте, конструкция получилась крайне удачная и для нынешних условий прямо прорывная. Думаю, что очень скоро все бросятся копировать наше изделие, и германцы в первую очередь, потому что в Бискайском заливе мимо «Дредноута» аналогичный конвой, хоть с потерями, но все же прорвался. А это для англичан не есть хорошо.

– «Дредноут» это проблема дяди Берти и его верного клеврета адмирала Фишера, – пренебрежительно махнула рукой императрица Ольга. – А вы у меня молодцы – в очередной раз честно и гордо подняли имя России на недосягаемую высоту. Но надеюсь, что следующая серия наших линкоров еще больше удивит и озадачит наших соседей, ибо нет предела совершенству. Вот Павел Павлович не устает мне повторять, что двадцатый век только начинается, а, значит, нам требуется быть готовыми и к новым испытаниям и к новым победам. Я так сказала! Dixi!

20 ноября 1907 года, 11:35. Германская империя, Берлин, Королевский (городской) дворец.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц.

– Мой добрый Альфред, ты весьма вовремя! Мне очень нужен твой совет! – воскликнул кайзер, едва только шикарная раздвоенная рыжая бородища адмирала показалась в дверях.

– Слушаю, Ваше королевское Величество, – откликнулся Тирпиц. – Всегда рад помочь вам добрым советом.

– Дело в том, мой добрый Альфред, – сказал кайзер, – что из Петербурга мне сообщили, что моя кузина Хельга опасается, что в ближайшее время случится убийство нашего лучшего друга Франца Фердинанда. Слишком много разносторонних политических сил в последнее время возникло на территории умирающей Австро-Венгерской империи, и почти всем им будет выгодна эта смерть, ибо она посулит независимость драным лоскутьям прямо сейчас, а не в неопределенном будущем. Я бы, конечно, тоже хотел бы немедленного присоединения австрийских владений, но при этом у меня нет никакого желания оказаться запачканным в крови нашего общего друга, ибо эта красная водица – такая субстанция, которую с рук не отмыть никаким мылом.

– Насколько я понимаю, – с важным видом кивнул Тирпиц, – после прошлого раза люди вашей кузины взяли Франца Фердинанда под особую опеку, не желая, чтобы к нему опять на дистанцию выстрела подобрались какие-нибудь карбонарии.

– О, да, мой добрый Альфред! – воскликнул кайзер. – Русская Загранразведка, разумеется, защищает его как может, но если убийцы подберутся к своей жертве вплотную, русские агенты окажутся бессильны спасти его жизнь. Это в Белграде или Софии их агенты были почти всесильны, потому что там с ними с охотой сотрудничали все – от добрых обывателей до самых высокопоставленных чиновников, а Вена – эта совсем другое дело, тем более что наибольшее количество недоброжелателей Франца Фердинанда находится именно там. Пока он был наследником престола, то умудрился оттоптать множество самых разных ног, и даже превратившись в императора, не оставил привычки говорить правду в глаза самым высокопоставленным ничтожествам.

– Ну хорошо, мой любимый кайзер, – хмыкнул в свою роскошную бороду Тирпиц, – умрет Франц Фердинанд, а нам-то что с того? Главное, что наши люди не будут замешаны в этом преступлении, а остальное уже не в наших силах. Единственное, что мы сможем сделать – это занять Вену в соответствии с волей покойного, а потом со всем тщанием провести следствие, найти и повесить всех причастных к этому злодеянию.

– Ты ничего не понимаешь, мой добрый Альфред, – мрачно произнес кайзер. – Едва умрет Франц Фердинанд, как на территории его бывшей державы начнется такое безумное карнавальное веселье, что нынешние события покажутся нам с тобой детским праздником. Прямо из земли, как грибы после дождя, полезут разнообразные республики, малолетние дети Франца Фердинанда, скорее всего, будут отстранены от назначенных им престолов, и даже в Вене может случиться нечто вроде Парижской Коммуны. Этнически однородных территорий, в той или иной форме жаждущих независимости или присоединения к соседним государствам, в составе распадающейся державы Габсбургов гораздо больше четырех, и даже задуманная нашим общим другом реформа государственного устройства не снимет всех противоречий. Да и до реформ ли сейчас? Чуть начались потрясения, как по зданию Австро-Венгерской империи побежали толстые трещины, что означает только то, что его возвели на зыбком песке. Старый вампир Франц-Иосиф укреплял это нагромождение несуразностей как мог, но теперь стало ясно, что он всего лишь хотел сделать так, чтобы всеобщий крах случился после его смерти. И надо сказать, это ему удалось. Любой, кто принял бы власть из его хладных рук, непременно оказывался на руинах былого величия.

– Теперь, мой любимый кайзер, я понимаю ваше беспокойство, – сказал Тирпиц, – но мне не ясно, что мы можем сделать в сложившейся ситуации. Ведь пока Франц Фердинанд жив, делать ничего нельзя, а как только он умрет – предпринимать что-то будет уже поздно. Воскрешение мертвых не по силам обычным смертным.

Кайзер подкрутил ус и сказал:

– Добрый канцлер Одинцов сообщил мне, что когда в прошлом иного мира, не выдержав напряжения затяжной общеевропейской войны, рухнули в прах Германская, Российская и Австро-Венгерская империи, только последняя разлетелась вдребезги без возможности восстановления, а Германия и Россия сохранили внутренее государственное единство. Теперь нам надо решить двоякую задачу: во-первых – избежать собственного падения, во-вторых – устранить очаг европейской нестабильности, в который превращается разваливающаяся Австро-Венгерская империя. И это дело только между нами и русскими. Британцы слишком далеко, и их никак не затрагивают дела в центре Европы, а если в наши дела вновь сунутся французы, то пусть потом пеняют только на себя: отлупим их так, что все забудут, что была когда-то такая страна – Франция.

Тирпиц подумал и ответил:

– В первую очередь, вам с императрицей Ольгой необходимо закрепить троны за детьми Франца Фердинанда. Насколько я понимаю, это Богемия, Венгрия и Хорватия. Только это должны быть этнически монолитные куски территории без внутренних конфликтов и возможности выдвижения территориальных претензий. Все прочее, что не укладывается в эту схему, следует по-братски разделить между Германской и Российской империями или скинуть соседям по принадлежности. Ну зачем нам, к примеру, в составе Германии населенный буйными итальянцами Южный Тироль?

– Галиция, населенная не менее буйными славянами, тоже не нужна ни нам, ни русским, и присоединять ее к Богемии также будет сущим безумием, – парировал кайзер Вильгельм. – И в то же время нам следует помнить, что нельзя оставить бесхозным ни одного куска бывшей империи, чтобы там не завелась республиканская зараза. Мало нам одной Франции!

– Галиция – это другое дело, – обстоятельно ответил Тирпиц, – западная ее часть, населенная поляками, может быть онемечена на протяжении одного или двух поколений. Не стоит забывать, что земли нашей империи к востоку от Эльбы также были некогда населены буйными полабскими славянами, которые трудами ваших предшественников постепенно превратились в добрых немцев. Если заняться этим делом обстоятельно, засучив рукава, то никакой проблемой оно не является; уже ваш наследник, принимая трон, не будет видеть разницы между старыми и новыми подданными. И в то же время с итальянцами так не получится – у них перед глазами все время будет свое государство, привлекающее их сильнее нашей германской империи, даже несмотря на гораздо худшее устройство.

– Все это будет хорошо только в том случае, – вздохнул кайзер Вильгельм, – если русские с таким же тщанием займутся той же работой со своей стороны. Отжившие свое промежуточные нации должны исчезнуть с лика Европы, наследовать землю могут только носители имперского духа: немцы и русские. Я немедленно напишу об этом своей племяннице и ее доброму канцлеру, чтобы составить грандиозный и детальный план раздела бесхозной части австро-венгерского наследства. Думаю, что мы договоримся.

На этой «воодушевляющей» ноте разговор на австро-венгерскую тему между кайзером и его лучшим адмиралом был закончен, и стороны приступили к разбору тактических особенностей морского сражения у остова Минорка. Там тоже было о чем поговорить двум крупным политическим деятелям. Постройка нового флота для Германской империи вопрос немаловажный – и кайзер, и его адмирал стремились к тому, чтобы будущая гроза Североамериканских Соединенных Штатов соответствовала лучшим мировым образцам.

24 ноября 1907 года, 18:05. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов.

За окнами Зимнего дворца давно сгустилась ранняя ночная темнота, но там, внутри, за плотно занавешенными окнами продолжалась напряженная работа. И хоть Российская империя войны никому пока не объявляла, а то, что происходило в Венгрии, считалось «помощью законному императору в подавлении националистического мятежа», обстановка на европейском направлении была напряженной. Мировой войны из венгерского и французского кризисов не выйдет, но с каждым днем две этих язвы на европейском теле саднят все сильнее. Стоило новому императору огласить план поэтапного разделения своих владений и превращения их в какое-то подобие Соединенных Штатов Центральной Европы, как из-под каждого куста стали раздаваться крики: «Нет, мы не хотим через двадцать лет, мы хотим этого завтра, а еще лучше прямо сейчас».

Где-то такие вопли издавали местные политические и общественные деятели, рассчитывая с их помощью значительно увеличить свой вес в обществе, а где-то – как, например, в венгерском Закарпатье, где карательные отряды гонведов жгли русинские села – положение и в самом деле становилось нетерпимым. Такой вот ход правительства Андраши-младшего в ответ на вмешательство русской армии в хорватско-венгерскую гражданскую войну. Известие о безобразиях в Закарпатье достигли Петербурга вместе с тысячами беженцев, которые по горным тропам пересекали Карпаты и, не останавливаясь на подконтрольной австрийцам части Галиции, где их никто не ждал, шли к русской границе. Не мешают спасаться по способности – и то Слава Богу.

Когда стало известно о первых русинских погромах (что случилось далеко не сразу – чай, не двадцать первый век), русская императрица разом обратилась в разъяренную фурию. В Вену тут же улетела телеграмма такого сурового свойства, что ее взрывную силу можно было измерять в килотоннах тротила. Мол, если венгерский террор против сербов и русинов немедленно не прекратится, то все прежние договоренности о территориальной целостности державы Габсбургов, за исключением сербских земель, станут недействительны. Части постоянной готовности (в том числе и оба гвардейских корпуса), не задействованные в войне против Турции, уже движутся к границам Галиции. Теперь главный вопрос в том, пройдут они австрийскую территорию мирно, свернутыми колоннами, или при полной индифферентности Германской империи случится некое подобие первой мировой войны.

Ответ Франца Фердинанда, с одной стороны, был миролюбивым, а с другой, не внушал оптимизма. Мол, воевать он не хочет, но в настоящий момент ему не подчиняется не только правительство в Будапеште, но и дислоцированные в Восточной Галиции и на Буковине части десятого и одиннадцатого военных округов, одновременно являющихся армейскими корпусами. Дескать, было уже несколько приказов, повелевающих этим армейским формированиям перейти границу между Цислейтанией и Транслейтанией и принять участие в подавлении мятежа венгерских гонведов, но реакции на них не последовало. И в то же время на фронт в Воеводину солдаты регулярной имперской армии и местного ландвера отправляться не хотят, однако на своей территории они полностью солидарны с венгерским правительством, де-факто воюющим против Российской империи и ее союзников.

Антирусские настроения в Галиции, и вообще в Австро-Венгерской империи, культивировались шестьдесят лет, и чтобы они дали окончательные плоды, не хватает только тотального геноцида русинов. Лично он, Франц Фердинанд, против такого исхода, но не может этому помешать. Делайте что хотите, Ольга Александровна, но ваше вторжение в Галицию формально будет означать войну со всей Австро-Венгерской империей. Нам бы тут, в Вене, у власти удержаться, а то трон под нами преизрядно шатается, и если мы спустим вам просто так еще и войну за свободу русинов, то погонят нас из императоров палками. Есть тут у некоторых иллюзии, что если сменить нас на малыша Карла, то сразу все наладится: хорваты откажутся от статуса равноправного королевства, венгры примирятся с центральным правительством, а кайзер Вильгельм выступит войной на защиту погибающей империи Габсбургов. Бред, конечно, но некоторым побочным родственничкам нравится так думать.

Эта телеграмма, содержание которой через некоторое время станет известно всему миру, поступила в Зимний дворец практически одновременно с обнадеживающим письмом кайзера Вильгельма, в котором тот описывал свой план раздела Австро-Венгрии в случае неурочной смерти императора Франца Фердинанда. Однако это было немного не то, что требовалось. Получалось так, что империя Габсбургов могла скончаться раньше своего последнего императора.

– Сашка телеграфирует, – сказала императрица своему канцлеру, – что, освобождая Воеводину, наши войска дошли до края сербских земель, и спрашивает, что делать дальше, ибо стоять на месте и смотреть, как против него копится мадьярская сила, нет никакой возможности. Павел Адамович (генерал Плеве) тако же против пассивности в боевой обстановке, ибо пассивных будут бить все, кому не лень.

Канцлер Одинцов спросил:

– Вы, Ольга, все же намереваетесь вторгнуться в Галицию ради спасения русинского населения, или же внимете предупреждению Франца Фердинанда, что тогда он будет вынужден объявить вам войну? Ведь в таком случае мы и наши союзники сербы тут же окажемся в состоянии войны с хорватами, до той поры настроенными к нам весьма дружественным образом.

Ответ императрицы был резким и достойным занесения в анналы.

– Разумеется, Павел Павлович, я отдам все нужные приказы, чтобы спасти погибающих от террора людей и их дома, – сказала она. – А как же иначе? Разве я могу спокойно смотреть, как убивают тех, кто с надежной взирает в сторону Российской империи? Русины ожидают от нас спасения, а мы им скажем: «Извините, господа, вступаться за вас сейчас не в наших государственных интересах». Нет уж. Добро следует делать не только если это удобно, но и всегда, когда необходимо. А что касается хорватов, то все глупости, которые они предпримут, окажутся на их совести. Единственное, чего делать не стоит – это включать их территории в состав Сербского королевства.

– А если германский кайзер, довольно беспринципный мерзавец, решит, что в данной ситуации, когда Российская империя в ссоре с Францией из-за месье Клемансо, ему будет выгоднее поддержать не нас, а императора Франца Фердинанда? – спросил Одинцов. – Опять мировая война, только в такой конфигурации, когда итог совсем не очевиден…

– Дядя Вилли – не только беспринципный, но и достаточно умный мерзавец, – ответила императрица. – С одной стороны, он прекрасно понимает, что наше дело правое, а значит, победа будет за нами, пусть даже ради нее Нам потребуется завались всю Европу тухлым германским мясом. С другой стороны, Австро-Венгрия – это давно не единое государство, а фрагментированный набор полугосударств, энтузиазм которых в войне против России будет весьма ограниченным. Венгры с Веной, предположим, примирятся, тем более что они уже и так потеряли все, что мы планировали у них отобрать, а вот остальные отреагируют на объявление войны вяло или не отреагируют вообще. Союзник из такой державы, мягко выражаясь, посредственный, и в Берлине это понимают не хуже нас с вами. При этом всеобщая мобилизация у нас так и не объявлена, следовательно, Германия до сих пор пребывает в мирно-расслабленном благодушном настроении. Войну нам планирует объявить Вена, а не наоборот, в то время как наша армия оказывает Францу Фердинанду помощь в подавлении венгерского мятежа. Прекрасный формальный повод для того, чтобы германские солдаты оставались в своих казармах, а в самом конце разыгравшейся трагедии кайзер Вильгельм, в соответствии со своим планом, просто приберет себе все, что плохо лежит по соседству с Германской империей.

– В таком случае нам тоже не стоит стесняться, – сказал канцлер Одинцов. – До сведения Франца Фердинанда следует довести, что если объявленная им война окажется чистой формальностью, не влияющей на сербо-хорватские отношения – это одно дело, и совсем другое – если он включится в войну без правил, которую сейчас ведут против сербов и нас венгерские гонведы. В таком случае ни одна предыдущая договоренность не останется в силе, в том числе и та, что касается наследования хорватского, венгерского и богемского тронов его детьми. Все имеет свою цену, и самоубийственная глупость некоторых власть имущих – тоже.

– Совершенно согласна с вами, – сказала императрица, – а еще я отдам приказ Павлу Адамовичу и Сашке прекратить пассивную тактику и двигаться с войсками прямо на Будапешт. Международная обстановка осложняется, и теперь мы безо всякого венского правительства, показавшего свою несостоятельность, должны как можно скорее подавить венгерский мятеж и прекратить никому не нужное кровопролитие. А вам, Павел Павлович, урок. Предполагая ход событий в соответствии со своим историческим опытом, вы должны иметь в виду, что на самом деле дела могут обстоять не так, как описано в умных книжках. Это мы с вами еще легко отделались, ибо ошибка коснулась Австро-Венгрии, а не нашей Российской империи. Ведь все могло сложиться гораздо хуже. Это я вам говорю не в упрек, а только ради того, чтобы вы в дальнейшем были внимательнее.

28 ноября 1907 года, полдень, Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Присутствуют:

Император Франц Фердинанд;

министр-президент Цислейтании Макс Владимир фон Бек;

Начальник Генштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф.

Император по очереди внимательно посмотрел на министра-президента Цислейтании и начальника генерального штаба, и тяжело вздохнул. Международная обстановка вокруг того, что еще недавно называлось Австро-Венгерской империей, осложняется с каждым днем. Только сегодня утром в имперское министерство иностранных дел поступила бумага, в которой итальянский король Виктор-Эммануил Третий требовал передать ему «исконные» итальянские земли: Южный Тироль, Триест, Истрию и Далмацию. В противном случае королевство потомков римлян объявит полуразодранному лоскутному одеялу войну и всех там победит. И это при том, что, как таковому, королевству «потомков римлян» нет и пятидесяти лет, а итальянскую армию при схватке «один на один» австрийские генералы били уже не раз и не два. В другое время в ответ на такое требование в Вене посоветовали бы итальянскому королю попробовать протрезветь, но сейчас наступили такие страшные времена, когда только ленивый не пытается вырвать клок плоти из бока паршивой овцы.

– Дальше будет только хуже, – мрачно предупредил своего монарха Франц Конрад фон Хётцендорф, – скоро нам начнут предъявлять территориальные претензии все, кому не лень, вплоть до диких племен Африки. А виновно во всем ваше стремление как можно скорее урегулировать территориальный вопрос на Балканах, ибо ваши любимые славяне жаждали в кратчайшие сроки освободиться от венгерской власти.

– Дорогой Франц, вы ошибаетесь, а вот наш император, когда задумывал свою комбинацию с хорватской короной, был совершенно прав, – ответил Макс Владимир фон Бек. – Если бы он этого не сделал, то через некоторое время похожие процессы начались бы сами по себе, потому что наша империя превратилась бы в тюрьму, где каждый житель немножечко надзиратель и немножечко заключенный. В итоге народный национально-освободительный мятеж самого широкого свойства через несколько лет мог вспыхнуть не в Будапеште, а в Аграме, и результат его был бы тем же, что и сейчас. Добавьте к этому обстоятельству территориальные претензии Сербии, за которой с недавних пор во весь рост стоит Российская империя, а также то, что без урегулирования межнациональных противоречий не допускалось наше присоединение к Брестским соглашениям, чего так отчаянно желает кайзер Вильгельм.

– Вот в этом вы полностью правы, господин фон Бек, – вздохнул Франц Фердинанд, – если бы не придурь будапештских правителей, приказавших жечь села пророссийски настроенных карпатских русинов, что сделало нас врагами русской императрицы, сейчас дражайший римский карлик[140] страдал бы по своим «исконным» территориям молча. И не в нем наши проблемы. Как вы уже говорили, причиной нашего краха стала разобщенность народов Австро-Венгерской империи, отсутствие у них ощущения общего дома и единой исторической судьбы.

– Все так и есть, Ваше Императорское Величество, – согласился Макс Владимир фон Бек, – венгры, к примеру, чувствуют себя обиженными и обманутыми, потому что под власть Будапешта сначала передали огромные территории, в разы превышающие земли с мадьярским населением, а потом грубо отобрали этот подарок обратно. Ибо не в коня корм. В то время как к немцам славянские народы в Цислейтании относятся в основном спокойно, в Транслейтании венгров прямо ненавидят все подряд – и сербы, и хорваты, и словаки, и русины, и румыны, ибо их поведение далеко от добрососедского. И хоть первоначально речь шла только об освобождении сербов и хорват, господин Андраши понял, что после подавления мятежа мы также намеревались лишить Венгрию словацких, русинских и румынских земель, оставив это государство исключительно в его «узком составе». Именно из этого понимания проистекают те бессмысленные репрессии, которые этот человек обрушил на немадьярское население Венгрии.

– Кайзер Вильгельм, – криво усмехнулся Франц Фердинанд, – прислал мне подробный план раздела территории Австро-Венгрии в случае Нашей предполагаемой безвременной смерти. Да, господа, именно так. В Петербурге тоже считают, что вероятность нового, и к тому же успешного покушения на Нашу жизнь в последнее время изрядно увеличилась. Тут, в Вене, в отличие от Софии или Белграда, русская загранразведка будет не в силах сохранить Нашу жизнь, а обзавестись собственной Службой Имперской Безопасности Мы пока не успели…

– Русские продолжают охранять Ваше Величество? – потрясенно спросил Франц Конрад фон Хётцендорф. – А я-то думал, что мы и Российская империя находимся на грани объявления войны из-за готовности госпожи Хельги вторгнуться в Восточную Галицию…

– Эта война, даже если она и случится, должна ограничиться одной только Галицией, во всех остальных местах оставаясь чисто условным явлением, – с нажимом произнес Франц Фердинанд. – Вам прекрасно известно, что русскую императрицу и ее канцлера вполне устроило бы подавление венгерского мятежа силами нашей Имперской армии. Но, к сожалению, командование расквартированных в Галиции десятого и одиннадцатого армейских корпусов отказалось выполнять Наш приказ перейти венгерскую границу и силой оружия прекратить мадьярский террор против русинского населения. Ведь вы же, мой дорогой Франц, отправляли им мое безоговорочное распоряжение принять участие в подавлении вооруженного мятежа венгерских политиканов. Ответьте мне – отдавали вы такие приказы? Да или нет?

– Да, Ваше императорское Величество, я передавал в войска такое распоряжение, – нехотя признал Франц Конрад фон Хётцендорф, – и оно было проигнорировано всеми частями, за исключением тех, что размещались в Хорватии, а также Боснии и Герцеговине. Только там местный контингент, которым укомплектована значительная часть офицерского корпуса и подавляющая часть нижних чинов регулярной имперской армии, счел возможным выполнить ваш приказ и вступить в бой с венгерским гонведом. И точно так же части, что были размещены на венгерской территории и укомплектованы местными уроженцами, сочли возможным выполнять указания господина Екельфалушши, а не приказы имперского генерального штаба. Так как готовность частей имперской армии была на самом высоком уровне, именно их в первую очередь бросили против наступающих в Воеводине русских, и к настоящему моменту от этих полков и батальонов уже мало что осталось. Противостоять во встречном бою выкормышам Воина Пришельцев – это далеко не самое простое занятие. Русские части постоянной готовности, конечно, тоже не подарок, но морская пехота – это настоящие демоны из ада, свирепые и неустрашимые.

– Так значит, Франц, несмотря на то, что эти части нашей армии, расположенные на территории Венгрии, вам не подчиняются, отчеты об их боевых действиях и потерях вы все же получаете? – спросил Франц Фердинанд.

– Так и есть, Ваше Императорское Величество, – после недолгой паузы ответил тот. – Если бы не это обстоятельство, то я продолжал бы оставаться убежденным сторонником объявления войны Российской империи в случае вторжения ее войск на территорию Галиции. А сейчас я попросту не знаю, что мне говорить – да или нет.

– Если не знаете что сказать, Франц, то лучше помолчите, – буркнул Макс Владимир фон Бек. – Ведь вы тоже являетесь частью той системы, которую предыдущий император создал для противостояния России. Эта машина не умеет ехать ни задним ходом, ни вбок, а только вперед и вперед, прямо на Петербург. Когда мы попытались использовать ее не по назначению, она стала рассыпаться на ходу. В настоящий момент мы на грани распада нашей Империи не когда-нибудь в среднесрочной перспективе, а прямо сейчас.

Император Франц-Фердинанд провел пальцами по лицу, снимая усталость и напряжение последних дней.

– Наша Империя уже распалась, и, как ни горько это признавать, я сам стал инициатором этого процесса, недооценив степень деградации внутренних связей, – сказал он. – И именно поэтому русская императрица сейчас готова отдать своим войскам приказ действовать, даже не имея на то Нашего согласия. Слово «война» не пугает госпожу Ольгу – позор оставления в беде тех, кого она считают своими, для нее гораздо страшнее, а потому она готова отдать приказ начать против нашей Империи полномасштабную войну на уничтожение. Если русские медведи сорвутся с цепи так же, как было в Стамбуле, то это будет страшно. Но не надейтесь, что кайзер Вильгельм в этой схватке будет на стороне Австро-Венгрии. В отличие от Нас, он полностью управляет своим государством, и ни один генерал не посмеет манкировать его приказом. А еще он прекрасно понимает, с какой стороны бутерброд намазан маслом, а с какой присыпан ядом. Его вполне устроит, если по итогам этой войны Российская и Германская империи «по-братски» разделят наши земли, оставив кое-что на обзаведение моим детям. Вот и план такого раздела уже готов, а значит, и за всем остальным дело не станет. Только вот Мы такого раздела еще при нашей жизни не имеем права допустить ни при каких обстоятельствах. В середине прошлого века Наш дядя в аналогичной ситуации обратился за военной помощью к Санкт-Петербургу, благодаря чему государство Габсбургов сохранилось еще на шестьдесят лет, и Мы должны поступить так же. Во-первых – Нам следует направить в Петербург телеграмму соответствующего содержания с просьбой помочь Нам подавить мятеж много понимающих о себе венгерских гонведов. Во-вторых – вам, Франц, необходимо предупредить наше военное командование в Галиции и прочих тамошних представителей власти, что если они откажутся пропускать через свою территорию русские воинские части без единого выстрела, то мы объявим их находящимися в состоянии мятежа, и тем самым умоем руки. Сама Галиция в таком случае, скорее всего, отойдет в состав Российской империи, как и Трансильвания. Это будет печально, но мы сохраним все остальное, в том числе и от поползновений жадных до чужого добра итальянцев. Если бы на нашей стороне оставался хотя бы кайзер Вильгельм, то мы бы еще потрепыхались, но сейчас лучше отдать малое, чем почти наверняка потерять все наше наследие. Dixi! Я так сказал!

30 ноября 1907 года, 12:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов.

Телеграмма австро-венгерского императора Франца Фердинанда при прочтении звучала как сигнал СОС или крик утопающего о помощи.

– Австро-Венгерская империя расползается жидкой грязью буквально на глазах, – сказала императрица. – Никто не хочет биться за мнимое государственное единство, а силы, которые все же приняли участие в конфликте Франца Фердинанда и венгерских магнатов, преследуют при этом исключительно свои, узкоместечковые политические интересы. Видимо, последнее, на что годилась эта гора хлама, была война в союзе с Германией против Российской империи – никаким другим образом это несуразное образование использовать оказалось невозможно.

– Должен сказать, что воевала Австро-Венгерская империя тоже так себе, – хмыкнул канцлер Одинцов. – Два раза русская армия ставила ее на грань катастрофы, и если бы не массированная германская помощь, то дело для Двуединой монархии кончилось бы плохо еще в четырнадцатом году. Пленных чешской и словацкой национальности хватило на формирование из них чехословацкого армейского корпуса, и некоторые его части даже успели поучаствовать в боях против австро-венгерской армии, да и военнопленные из мадьяр тоже немало погусарствовали на наших просторах во время мерзопакостной гражданской войны.

Императрица с некоторым раздражением ответила:

– Насколько я помню вашу историю, этот самый чехословацкий корпус чуть было не поставил под вопрос затею господина Ульянова по построению в России первого в мире государства рабочих и крестьян…

– В случае с чехословацким корпусом несколько более виноват ваш брат, поставивший это формирование под начало французского, а не русского командования, – парировал Одинцов, – и он же совершил огромное множество других непростительных ошибок. Если бы русский монарх делает свое дело хорошо, то господину Ульянову осталось бы только комментировать события с Женевской галерки или, как сейчас, отбросив политические амбиции, исполнять обязанности министра труда и социального развития. Насколько я понимаю, нареканий на господина Ульянова по поводу исполнения им должностных обязанностей у вас сейчас нет, и не предвидится. В значительной части благодаря его усилиям вас считают добрейшей из русских монархинь, искренне переживающей за благосостояние каждого мужика или рабочего.

– Это так, Павел Павлович, – кивнула Ольга, – но все же сейчас я хотела бы вернуться мыслию к австро-венгерским делам. Как вы думаете, возможно ли оказать помощь Францу Фердинанду в сохранении целостности его державы, и стоит ли вообще это делать? А то мой прадед спас злосчастной памяти императора Франца-Иосифа от низвержения, а тот «в благодарность» организовал России проблем на шестьдесят лет кряду.

– Проблемы от этой территории в центре Европы у нас будут в любом случае, станем мы спасать монархию Габсбургов или нет, – после некоторого раздумья ответил Одинцов. – Больше будущего империи милейшего Франца Фердинанда меня сейчас волнует положение несчастных страдающих русинов. Необходимо не только силой оружия пресечь творящиеся зверства, но и навсегда обезопасить этих людей от угрозы повторения подобного.

– Вы, Павел Павлович, имеете в виду, что, когда все закончится, мы должны забрать себе Галицию – так сказать, за беспокойство? – с интересом спросила императрица. – А как же тогда быть с Нашим обещанием Францу Фердинанду о том, что наши аппетиты не пойдут дальше отторжения в пользу наших сербских братьев Воеводины? И вообще, насколько мне помнится, совсем недавно вы называли эту Галицию обузой и чемоданом без ручки, который погубит любого, кто наложит на нее свою руку…

– Что касается императора Франца Фердинанда, то он сам не смог выполнить свою часть наших договоренностей, – ответил Одинцов. – Репрессии против сербов в австро-венгерской империи все же начались, и даже, более того, они распространились на русинов и румын, а последних никак нельзя заподозрить в пророссийских симпатиях. При этом у самого Франца Фердинанда для пресечения мятежа нет необходимых для этого возможностей. В таких условиях наиболее разумным решением будет обратиться к плану вашего дядюшки Вильгельма. Программа максимум – сохранить целостность Австрийского домена и земель, которые по наследству отходят детям Франца Фердинанда; программа минимум – цивилизованный развод прямо сейчас.

– Цивилизованный развод у нас никак не получится, – горько усмехнулась императрица Ольга, – ибо венгерская половина державы Габсбургов УЖЕ находится в состоянии жесточайшей смуты. Если мы вмешаемся в эту междоусобицу всей своей мощью, а не только экспедиционной армией в Сербии, то и цели следует ставить без ограничений. Наш прадед Николай Павлович на том и погорел, что сначала подавил мятеж в Венгрии, а потом даром вернул усмиренный край под власть императора Франца-Иосифа. Нет уж, так быть не должно. Сербы и болгары – это наши любимые младшие братья, а вот для разного рода посторонних Наши миротворческие услуги должны стоить чрезвычайно дорого – дороже моста через Неву из золота и бриллиантов…

– Ольга! Я не верю своим ушам! – удивился канцлер Одинцов. – Неужели по итогам этой войны вы хотите забрать себе не только Галицию, но и Венгрию со Словакией и Трансильванией? Ведь совсем недавно вы были против всяческих «приобретений» на территории чуждой нам Европы…

– Забрать – не то слово, – широко улыбнувшись, сказала императрица. – В качестве одной или нескольких губерний Венгрия нам и в самом деле будет не нужна и опасна, а в качестве вассального королевства – почему бы и нет. При этом номинальным правителем такой вассальной Венгрии может быть один из малолетних потомков милейшего Франца Фердинанда, по его выбору. И воспитываться будущий вассальный король Венгерский должен не Вене и не в имении фрау Софии в Богемии, а у нас здесь, в Санкт-Петербурге, где мы в самое ближайшее время устроим закрытое учебное заведение по типу колледжа в Итоне, предназначенное для воспитания детишек нашей элиты в правильном имперском духе. Так я собираюсь соблюсти данное мною обещание, и в тоже время обезопасить свою страну от неприятных неожиданностей. И только в случае, если венгерские магнаты будут особенно упорны или заартачится сам Франц Фердинанд, я непосредственно присоединю Венгрию вместе с прочими землями к своим владениям, и тогда Ямальский полуостров заговорит по-венгерски. Я у тебя, Павел Павлович, такая. Самое главное, чтобы люди, желающие повоевать с Россией чужими руками, утратили над этой территорией всяческий контроль. А без Венгрии Австрия, Богемия со Словакией, и даже Хорватия и вполовину Нам так не страшны, как с ней.

– Что же, это вполне достойный вариант, – одобрительно склонил голову канцлер Одинцов, – и волки целы, и овцы сыты. Вполне годится для предварительного плана действий. А теперь, если вы дозволите, я бы хотел немного поговорить о высокой политике и исторических аналогиях, которые пришли мне на ум во время обсуждения венгерской проблемы.

– Мы дозволяем, – милостиво кивнула императрица Ольга, – несмотря на некоторые допущенные вами просчеты, ваш ум ценится Нами чрезвычайно высоко, и Мы совершенно не прочь еще раз приобщиться к его мудрости.

– Дело в том, – сказал Одинцов, – что наблюдаемая в настоящий момент нами австро-венгерская картина очень напоминает мне распад Советского Союза, который я успел застать в молодости. Если из многонациональной сложносочиненной конструкции выдернуть руководящий и направляющий стержень и одновременно убрать сверхзадачу противостояния сильному внешнему врагу, то в государстве начинает сыпаться все и сразу. А зачем рвать жилы и подчиняться приказам из далекого и непонятного Центра, когда и без того теперь все будет хорошо? И в то же время кто-то совсем рядом, решая свои местные проблемы, развязывает внутренние войны между хорватами и венграми, грузинами и абхазами, армянами и азербайджанцами. И у того же Центра нет никакой возможности этому помешать, поскольку его главный источник ресурсов отказал ему в преданности. Разница между той и этой историями в том, что в Австро-Венгерской империи ресурсы собирались с миру по нитке, и мятежная Венгрия была одним из самых крупных источников, а в Советском Союзе тянуть можно было только с РСФСР, потому что все прочие «национальные» территории давно и прочно сидели на дотации.

– Так вы, Павел Павлович, считаете, что когда Франц Фердинанд объявлял о прекращении вражды с Российской империей, то он сам подписал смертный приговор государственному единству Двуединой монархии? – спросила Ольга. – У вас, насколько я помню, в отношении американцев на такую глупость сподобился месье Горбачев?

– Франц Фердинанд многократно умнее, честнее и совестливее, чем реинкарнация Иуды с пятном на темечке, – ответил тот. – Но все равно, как оказалось, законы исторического развития не делают исключения даже для умных и красивых. Вытащил из лучших побуждений из своего государства становой стержень, и даже два – так получай в ответ полную дезинтеграцию. Отныне каждый сам за себя.

– Постойте-постойте! – замахала руками Ольга. – В случае с вашим Советским Союзом разрушением второго станового стержня была отмена политической монополии – то есть руководящей роли сознанной господином Ульяновым коммунистической партии. Но в Австро-Венгерской политике партии играют настолько ничтожную роль, что их влиянием можно попросту пренебречь.

Канцлер Одинцов подумал и обстоятельно ответил:

– Коммунистическая партия Советского Союза, кандидатом в члены которой мне в свое время довелось состоять, не была политической партией в обычном смысле слова. Когда наш друг Ильич понял, что при помощи европейских методов невозможно управлять страной, где монархия вросла на уровне инстинкта, он перековал свой инструмент по захвату власти в этакого коллективного государя-императора – мудрого, прозорливого и строящего планы на века, а не так, как при демократиях, когда горизонт планирования ограничен электоральным циклом. Месье Горбачев так и не понял, что отмена руководящей и направляющей роли коммунистической партии означает отречение этого коллективного монарха, со всеми вытекающими последствиями: Смутой Временщиков и Гражданской войной. Наш друг Франц Фердинанд, конечно, непосредственным образом от престола не отрекался, но показал всем и каждому, что теперь он не австро-венгерский император, а отдельно император Австрийский, король Богемский, Хорватский и Венгерский. Там, где предыдущий хозяин Шёнбруннского дворца придерживался твердокаменного консерватизма, новый император разобрал старые скрепы и взял курс на перемены и последующий демонтаж сего несуразного строения. Вот оно и посыпалось все и сразу. И ведь до того, как по зданию побежала первая трещинка, никто и ничего не мог заподозрить – настолько хорошо старый мизерабль Франц-Иосиф заштукатурил и отлакировал свой заколдованный замок – так, что тот стал казаться несокрушимой твердыней. А вот поди ж ты: ковырнули штукатурку пальчиком – и из-под нее посыпался песок… И ведь никто не скажет через двадцать лет, что это была величайшая геополитическая катастрофа в истории. Умерла империя Габсбургов, и черт с ней, ибо в отдельных национальных квартирах бывшим жильцам коммуналки куда уютнее.

– Отрекаться от престола Мы не собираемся, и своим потомкам не посоветуем, – хмыкнула Ольга, – но важность образа врага для поддержания целостности государства Нас тревожит. Прежде нашими врагами на континенте были Османская империя, Австро-Венгрия, Германия и Великобритания. Турецкое государство уже исчезло, Австро-Венгрия на грани того же, а с Германией и Британией мы худо-бедно уже примирились, ибо нам не нужна война у наших границ. Кому нам теперь противостоять, ради чего рвать жилы, строить металлургические, химические и прочие заводы, шахты и рудники? Не лучше ли иметь побольше граммофонов и ситца на душу населения, масла вместо пушек, и чтобы балеринки императорских театров плясали по всей планете, радуя местных обывателей и занося в наше богоспасаемое Отечество разные неприличные болезни? Если нет врага, который собирается нас сожрать, нужна ли кому-нибудь тогда наша суровая простота? Не лучше ли тогда, истребив самую вопиющую нищету, жить богато и хлебосольно и, не считая денег, тыкать всем прочим в глаза нашим достатком, чтобы все завидовали? Олимпиаду в России было бы неплохо провести, чемпионат Европы по английскому футболу или еще какое-нибудь такое мероприятие, на которое был так горазд ваш господин Путин, когда хотел пустить пыль в глаза своим оппонентам…

– Рано нам еще пускать пыль в глаза, – угрюмо произнес канцлер. – Дружба с Германией и Британией может оказаться весьма скоропортящейся, а за двумя океанами нас еще ждет единственный настоящий враг, с которым Российской империи еще предстоит схлестнуться в схватке не на жизнь, а на смерть. Эти люди просто не умеют уживаться с теми, кто не похож на них внешностью и складом ума. Свою историю они начали с того, что уничтожили несчастных американских индейцев, а закончить собираются уничтожением все мира. И только Россия способна собрать вокруг себя антиамериканский альянс, способный дать отпор потомкам пиратов и обратит в ничто их притязания на мировое господство. И тут нам на руку играют как стремление кайзера Вильгельма отвоевать себе колонии в Южной Америке, так и тревога, которую стала испытывать Британия по поводу тех, кто собирается принять за ней наследство. Пора и нам начинать ориентировать народ по этому поводу самым правильным образом, чтобы никто не обольщался по поводу Заокеанщины. Истории про благородных и честных индейцев и коварных американских колонизаторов будут тут нам в помощь.

– Я вас поняла, Павел Павлович, – кивнула императрица, – и должна сказать, что ваш ответ меня вполне устроил. А значит, так мы и поступим, надо только приискать соответствующих литераторов, чтобы те ни в чем не уступали знаменитому Фенимору Куперу. Прежде чем послать против врага солдат, надо произвести соответствующую идеологическую обработку народных масс, чтобы война виделась справедливой и благородной.

– Для начала, – сказал канцлер Одинцов, – надо бы обратить внимание на германского писателя Карла Мая, который уже давно пишет на эту тему, а потом на подготовленной им почве выращивать свои дарования. Если взяться за это дело настоящим образом, то для нас нет в этом ничего невозможного.

5 декабря 1907 года, 12:05. Германская империя, Берлин, Королевский (городской) дворец.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн;

Рейхсканцлер – Бернгард фон Бюлов;

Статс-секретарь (министр) иностранных дел – Вильгельм Эдуард фон Шён;

Начальник Генштаба – генерал-полковник Хельмут фон Мольтке (младший);

Статс-секретарь военно-морского ведомства адмирал Альфред фон Тирпиц.

– Итак, господа, из Петербурга пришли прелюбопытнейшие известия, – сказал кайзер, обводя своих министров орлиным, как ему казалось, взором. – Моя кузина Хельга планирует раздел Австро-Венгерской империи не когда-нибудь в отдаленном будущем, а прямо сейчас, что, впрочем, неудивительно. У бедного Франца Фердинанда все буквально валится из рук. Даже те, кто пока прямо не высказал неповиновение своему императору, старательно игнорируют его распоряжения. Империя Габсбургов умирает на наших глазах, и в Петербурге считают, что это недоразумение проще похоронить, чем вылечить. А ведь мы, господа, чуть было не оказались с этим злосчастным лоскутным одеялом в одной лодке.

– Русская императрица в полной мере переняла повадки своего дикого супруга, – проворчал Хельмут фон Мольтке (младший), – берет все, что ей понравится, совершенно не стесняясь.

– Вы не правы, мой добрый Хельмут! – воскликнул кайзер. – Еще до того, как все началось, мы в Петербурге подробнейшим образом обсудили будущее австро-венгерских территорий, которые невозможно присоединить ни к одному из четырех коронных доменов без того, чтобы вызвать жесточайшую межнациональную вражду. Шла тогда речь и о судьбе Галиции, которую русская императрица и ее рейхсканцлер называли тяжелейшей обузой. Но вот там, в горах Карпат, венгерские гонведы начали убивать прорусски настроенных русинов – и только тогда мнение госпожи Хельги и ее вернейшего клеврета переменилось радикально. Если там есть люди, нуждающиеся в их защите, то они придут и установят свою власть над той землей не когда-нибудь через двадцать лет, а прямо сейчас. И наш друг Франц Фердинанд не может ни воспрепятствовать творящимся жестокостям (ибо армия ему уже не подчиняется), ни оказать русским войскам достойное сопротивление, поскольку силы фатально неравны. Большая часть его империи сражается сама с собой, а остальные, рассевшись поудобнее, подбадривают бойцов задорными криками.

– Мой кайзер, – сказал Бернгард фон Бюлов, – мне кажется, что с точки зрения императора Франца Фердинанда было безумием затевать свой план по отделению Хорватии от Венгрии. Ведь именно с этого все началось, а все прочее стало последствием вспыхнувшей вследствие этого решения междоусобной венгерско-хорватской войны.

– Вы тоже неправы, мой добрый Бернгард, – парировал кайзер. – Наверное, вас завораживает то, в каком мире и согласии между собой живут наши собственные земли. А все дело в том, что вся Германия от Силезии и до Баварии населена исключительно немцами, при незначительном количестве национальных меньшинств. У нас никому в голову не придет идея передвигать внутренние границы, потому что это ничего не изменит. А в Австро-Венгерской империи, представляющей собой ужасную мешанину самых разных народов, это совершенно не так. Наблюдаемое сейчас нами – это только слабая тень того, что могло бы случиться, если бы все эти люди, а не только венгры и хорваты, яростно вцепились друг другу в глотку, а потом, спасая «своих», в эту схватку вмешались бы Российская, Германская, Британская империи и непременная Франция. Как только в воздухе запахнет возможностью чужими руками отобрать у нас Эльзас и Лотарингию, французские политиканы сразу позабудут про все обиды. Договариваясь в Петербурге, мы составили план по мирному разделу державы Габсбургов, которая в последнее время и так дышала на ладан. Но это оказалось не столь простым делом, как казалось изначально, ибо едва Франц Фердинанд приступил к действиям, у него все стало валиться из рук. Сейчас требуется срочно решить, продолжить нам принимать дальнейшее участие в этом плане или начать сопротивляться ему всеми возможными способами.

– Сопротивляться всеми способами – это значит объявить войну Российской империи? – прямо, по-солдатски, рубанул вопросом Хельмут фон Мольтке (младший).

– Да, мой добрый Хельмут, – ответил кайзер, – ты правильно перевел мою фразу с политического языка на военный… Противостояние Российской империи будет означать для нас войну с ней, ибо по-другому кузина Хельга и ее муженек-маньяк не умеют.

– В таком случае, – хмыкнул начальник Генштаба, – для нашей Империи все пройдет по наихудшему сценарию. Русские и британцы тут же простят французов, ведь Франц Фердинанд перестанет быть их креатурой, и те радостно побегут на войну с нами за Эльзас и Лотарингию. Какой тогда был смысл отстранять от власти старика Франца-Иосифа, если наш любимый кайзер все равно собирается самоубиться о Брестский альянс?

– Да нет уж, мой добрый Хельмут, о самоубийстве речь не идет, ибо у нас тому есть альтернатива! – воскликнул Вильгельм, подкручивая ус. – Австро-венгерский внутренний кризис и дурацкая выходка месье Клемансо дают нам возможность переформатировать Брестские соглашения из формулы «Россия, Британия, Франция плюс Германия» в «Россия, Британия, Германия плюс Франция», где французы будут пожизненно оставаться на положении парий, так как республиканское устройство их государства не позволяет относиться к нему всерьез. Эта задача, мой добрый Вильгельм, как раз для ваших дипломатов. Вы провели в Петербурге самые интересные годы становления власти моей кузины Хельги, вам и карты в руки. Если вы не справитесь, мы непременно скатимся к страшной общеевропейской бойне, победителем из которой могут выйти только русские. Ради того, чтобы Мы могли претворить в жизнь Нашу Большую Колониальную Программу, руки Германии на европейском направлении должны быть развязаны. Жаль, конечно, нашего друга Франца Фердинанда, но, видимо, такова его судьба – быть последним австро-венгерским императором. Аминь!

– Мой кайзер, я лично приложу все возможные усилия к тому, чтобы выполнить ваше поручение, – сказал статс-секретарь иностранных дел. – В Санкт-Петербурге у меня и в самом деле остались неплохие связи, а договоренность с русской императрицей резко упростит дело на британском направлении. Старый король Эдуард готов на многое, лишь бы вы направили нашего доброго Альфреда куда-нибудь подальше от его колоний.

– Да, все так, мой добрый Вильгельм. Война в Европе не нужна сейчас никому, и именно это внушает нам надежду на благополучное разрешение обоих кризисов в нашу пользу без единого выстрела… – Кайзер подкрутил ус и повернулся в сторону Мольтке (младшего). – А вы, мой добрый Хельмут, на всякий несчастный случай подготовьте операцию по аннексии того домена, который Франц Фердинанд собирался после своей смерти завещать вашему кайзеру, и еще кое-каких территорий с чисто немецким населением. А то мало ли что: сегодня в Вене император на престоле есть, а завтра уже нет. Жизнь пошла такая переменчивая, что надо глядеть в оба глаза, чтобы у тебя прямо из-под носа не утащили все самое вкусное…

И в этот момент в кабинет кайзера, тихо как уж, просочился какой-то бесцветный, прилизанный адъютант с большим красным бюваром в руках. Обычно на таких молодых людях не останавливается взгляд, и они прекрасно умеют сливаться с фоном. Но сегодня это правило не работало: любой, кто бросил бы хотя бы беглый взгляд на этого человека, мог сказать, что тот потрясен до глубины души.

– Мой кайзер, – громким шёпотом сказал адъютант, – вам срочная телеграмма из Вены от вашего посла генерала от кавалерии Карла фон Веделя. Его превосходительство просит вручить вам эту телеграмму немедленно и прямо в руки.

Вильгельм, недовольный, что таким грубым образом прервали поток его красноречия, взял телеграмму и с треском разорвал заклейку. И, удивительно, по мере чтения его глаза все больше и больше вылезали из орбит.

Дочитав до конца, он в сердцах смял ее в беспорядочный ком и длинно и грязно выругался, а затем возгласил он своим министрам:

– То, чего так опасались в Петербурге, все-таки свершилось: вчера вечером император Франц Фердинанд и императрица София были отравлены каким-то быстродействующим ядом и скончались еще до полуночи. Следующим императором Карлом Первым провозглашен несовершеннолетний племянник покойного Карл Франц Габсбург. Поскольку новому императору еще не исполнился двадцать один год, то за него собирается править Регентский совет, возглавляемый обергофмейстером императорского двора принцем Монтенуово Альфредом Вторым и викарием города Вены, епископом Готфридом Маршалом. Господа регенты уже отстранили детей Франца Фердинанда от всех предназначенных им престолов, отправили в отставку нашего доброго друга Франца Конрада фон Хётцендорфа, провозгласили отмену всех реформ покойного императора, в том числе и отделения Хорватии от Венгерского королевства. Но самое главное: вероятно, с целью отрезать себе все пути к отступлению эти недоумки объявили войну Сербии, Болгарии и Российской империи, обвинив их в заговоре по убийству императора Карла Фердинанда, после чего обратились к Нам за военной помощью.

Усы кайзера встопорщились как у кота, глаза еще сильнее выпучились, и он вскричал:

– Тысяча свиноголовых чертей! Я понимаю, что, когда рушится государство, некоторые люди от страха могут сходить с ума и делать глупости. Но не настолько же, чтобы из огня прыгнуть в самое пламя, и при этом понадеяться, что за ними последуем и мы! Нет, нет и еще раз нет!!! Поскольку новоявленный Регентский совет возглавляется двумя злейшими врагами покойного императора, то мы имеем полное право именно их заподозрить в этом убийстве и не признать ни их Регентского совета, ни недоделанного императора Карла, никогда не имевшего статуса наследника престола! Мой добрый Хельмут, я изменяю свой приказ. Поднимайте по тревоге сколько надо солдат и выступайте в поход. Австро-Венгерская империя де-факто уже пала, последний законный император мертв, поэтому вы должны присоединить Австрию и немецкие земли Богемии и Моравии к территории нашего Рейха. Все немцы должны жить в Германии, и это не обсуждается. А вы, мой добрый Вильгельм (фон Шён), должны сделать так, чтобы к нашим действиям с одобрением отнеслись в Петербурге и Лондоне. Было бы неплохо устроить встречу двух императоров и одной императрицы где-нибудь на нашей территории и порешать все в узком кругу, без участия разной европейской мелюзги, мнение которой меня не интересует. Объединить всех немцев под одним скипетром мог еще мой великий дед Вильгельм Первый, наголову разгромивший австрийцев в битве при Кёниггреце, но тогда ему промешал этот придурок Бисмарк[141], задумавший сделать из Лоскутного одеяла Европы союзника для Германии. И теперь у нас есть шанс воплотить давно задуманное и привести Германский Рейх к его естественным границам. Я так сказал!