4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Ночь. Дальние окрестности Большого Дома.

В ночь с третьего на четвертое августа на передовой заставе, выдвинутой на четыре километра от окраин поселения в сторону Бордо, дежурило отделение фельдфебеля Софронова из взвода поручика (теперь лейтенанта) Авдеева. Глеб Иванович был мужчина бывалый, службу начинал еще во время китайского похода, когда объединенные войска восьми держав (России, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Австро-Венгрии, США и Японии) подавляли восстание ихэтуаней. Потом была русско-японская война, перевод в бригаду морской пехоты полковника Бережного, дело под Фузаном и десант на Окинаву. Потом он стал свидетелем морского сражения при Формозе, когда без объявления войны русско-германский и британский флоты сошлись в жестокой схватке, после чего русские с немцами с иступленным сладострастием надавали рыжим просвещенным мореплавателям по наглой морде лица. За сражением у Формозы последовали перевод на Балтику, переформирование бригады в корпус и четыре года изнурительных учений, выковавшие из тяжелой стальной заготовки лучший в мире боевой ударный инструмент. Уже в составе корпуса во время русско-австрийской войны фельдфебель Софронов еще раз обновил боевой опыт, прорывая оборону противника в Татрах, а напоследок, во время Константинопольской наступательной операции принял участие в похоронах Больного Человека Европы.

Все случилось где-то после полуночи. Выставленные наблюдатели услышали сверху по течению Гаронны отдаленный топот множества конских копыт и приглушенный грохот, как будто где-то там по склону холма катилась бочка, до половины наполненная камнями. Поскольку никто из своих кон-но или на гужевом транспорте в ту сторону не отправлялся, и этот шум в ночи не мог означать ничего хорошего, рядовые морпехи Виктор Щеглов и Михаил Мальцев разбудили фельдфебеля Софронова. А уже тот, послушав звуки приближающейся катавасии, поднял по тревоге остальной личный состав и отзвонился по телефону дежурному в ротный пункт временной дислокации, расположенный в грузовом трюме «Антея». Мол, имею невыясненное и потенциально опасное явление, хотя непонятно, кого это могут носить тут черти среди ночи, пусть даже сейчас и полнолуние. Кстати, телефон был не полевой американский с разбившегося парохода, а вполне современный кнопочный, югорос-ского производства, попавший в Аквилонию в комплекте с мини-АТС на сто номеров. Внешне от известного старшему поколению телефона «Панасоник» этот прибор отличался только надписью «Электра» на верхней панели.

Тем временем топот и грохот приближались. И вот уже в свете полной луны можно было разглядеть мчащий по прибрежному лугу запряженный парой лошадей деревянный ящик на больших колесах, скачущих чуть позади двоих вооруженных копьями всадников, а также преследующую этих людей конную банду в два десятка бабуинов, то есть бедуинов. Несмотря на то, что погоня отставала от преследуемых примерно на полкилометра, исход был очевиден. Размахивающие кривыми саблями всадники в белом должны были настичь беглецов еще до того, как те доскачут до заставы. Политзанятия с морскими пехотинцами проводились исправно, а потому список потенциальных противников и соответствующий им временной интервал был доведен до каждого бойца и командира. Конные люди в белых одеждах с кривыми саблями - арабы-сарацины, убегает от них кто-то из местных аристократов (ибо только у них может быть конный эскорт). Еще раз позвонив дежурному и прояснив обстановку, мол, пора ставить в известность начальство и поднимать по тревоге силы первого эшелона, фельдфебель приказал своим бойцам приготовиться открыть огонь по его команде.

Развязка неумолимо приближалась. Волокущие громыхающую повозку кони выбивались из сил, и вот метров за сто до позиций заставы на опушке леса (которые, конечно же, не могли разглядеть ни преследователи, ни преследуемые) левый конь в упряжке повозки неожиданно свалился наземь. Готов - сердце не выдержало долгой скачки на пределе сил. Возница рыбкой полетел в траву с козел, впрочем, сразу поднялся на ноги, второй конь останавился как вкопанный, ибо был не в силах волоком тащить и рыдван на колесах, и павшего товарища. Одновременно из накренившейся повозки выбрались две женские фигуры: одна довольно высокая, и одна ей по плечо, и, подобрав подолы длинных платьев, бегом устремились в сторону леса, а всадники эскорта, осадив коней, развернули их навстречу преследователям. Кучер, отцепив с борта кареты круглый щит и обнажив короткий меч, на своих двоих, прихрамывая, тоже пошел навстречу врагу. При этом моральное реноме беглецов и их охраны в глазах морпехов тут же взлетело на стобалльную высоту. Не дюжий мужик в короне спасается от врага, а две слабые женщины, а мужчины, как и положено воинам, делают все, чтобы задержать погоню.

- Смертники! - цедит сквозь зубы фельдфебель.

Он понимает, что пока эти трое перекрывают направление для стрельбы пулеметам и автоматам работать по противнику может один только снайпер ефрейтор Данила Сальников. Он хоть и молод, но большой специалист своего дела, за операцию в Татрах имеет от царя Михаила (а точнее, от командира корпуса) солдатский Георгий. К тому же в его руках сейчас не винтовка «Мосина» образца 1891 года, а пристрелянная по всем правилам югоросская самозарядка - оружие не менее точное и убойное, но гораздо более скорострельное.

Первый выстрел - и один из сарацин, вырвавшийся вперед других почти на конский корпус, мешком валится на шею своего скакуна. Следующий выстрел - и еще одного бандита в белом бурнусе, привставшего на стременах, пуля отбрасывает на круп его коня. Третий выстрел чуть менее удачен: подстреленный конь с отчаянным ржанием рушится на землю вместе со своим всадником. Четвертого выстрела сделать уже не получается, потому что там перепутавшись в отчаянной схватке рубятся и условные пока «свои», и вполне безусловные враги.

Готские, или там франкские, воины (кто их разберет) в фатальном меньшинстве, но на них прочные конические шлемы с широкими наносниками, длинные распашные кавалерийские кольчуги до колена, да и сами эти профессиональные бойцы крупнее и сильнее своих противников из арабской легкой кавалерии, защищенных только стальным нагрудником и шишаком под чалмой. Истратив копья (еще двое сарацин вне игры), телохранители знатной особы извлекают из ножен мечи и начинают рубиться в ближнем бою, не обращая внимания на прогремевшие выстрелы, ибо огнестрельное оружие их миру (732 год) еще неизвестно.

Тем временем спасающиеся бегством дама и девица (скорее всего, дочь старшей женщины) увидев вспышки выстрелов, в недоумении останавливаются. Но фельдфебель Софронов, выбравшись из замаскированного окопчика, кричит им: «Ком, ком!» и взмахами руки показывает направление обхода, ибо в тридцати метрах перед позицией заставы на уровне чуть выше щиколотки на колышках в три ряда натянут спотыкач из колючей проволоки. Те, чуть помедлив, настороженно оглядываясь по сторонам, отправляются в указанном направлении. Навстречу беглянкам, встретить их у прохода в заграждениях и проводить, командир отделения посылает рядового Щеглова, на груди которого также имеется Егорий за геройства против австрияк. Увидят дамочки крест на груди у солдата - и успокоятся, потому что сразу станет понятно, что он таки никакой не магометанин, а вполне себе христианин.

Почти одновременно с этим сарацины охватывают по флангам отчаянно рубящихся защитников, уже начинающих уставать, заходят к ним со спины, и вот уже все кончено, больше никто не рубится с всадниками в белых бурнусах. Но на этом все хорошее для сарацин заканчивается: теперь, когда нет опасности задеть «своих», по плотной группе всадников с тяжелым протяжным грохотом со ста метров (а значит, почти в упор) ударили два пулемета, коротко зататакали автоматы, а в спины пытающимся спастись бегством открыл огонь снайпер. Не спасти, так отомстить, чтобы ни один враг не смог вернуться к своим и рассказать о том, как их убивали смертоносным громом и мечущимися в ночи молниями. А в том, что это только передовая разведывательная группа, погнавшаяся за случайно обнаруженной повозкой местной аристократки, фельдфебель Софронов не сомневался.

И вот уже только уцелевшие обезумевшие кони с возмущенным ржанием кругами бегают по лугу, на котором больше не осталось никого, кто способен стоять на ногах. Некоторые сарацины еще живы и возносят к небу предсмертные молитвы, но это ненадолго, потому что ангел смерти уже распростер над ними свои черные крыла. Есть такой варварский обычай - возить с собой у луки седла отрезанные головы врагов, не только мужчин, но и женщин[298] и даже детей. И когда эти трофеи обнаружат победители, то пощады потом не будет никому - не только в этом уже разгромленном отряде, но и вообще для всей заброшенной в этот мир группировки.

Женщины, которых на позиции заставы привел рядовой Щеглов, выглядели ошарашенными и какими-то потерянными. В тот момент, когда старшая женщина разглядывала в лунном свете георгиевский крест и для верности даже потрогала его кончиками пальцев (а вдруг иллюзия), неожиданно ударил гром, и в сарацин полетели уничтожающие огненные стрелы, от которых не было спасения. Не успела несчастная два раза прочесть молитву «Отче Наш», как гром стих и зеленоватые росчерки перестали метаться над ночным лугом, только сарацины к тому времени уже умерли все до единого или были к тому очень близки. Склонив головы, обе беглянки последовали за своим провожатым и пришли туда, где находились другие солдаты того же войска.

Тут, под кронами деревьев, было так темно, что едва угадывались контуры человеческих фигур, поэтому, чтобы разглядеть нежданный улов, фельдфебель Софронов на несколько мгновений затеплил тактический (а на самом деле туристский) светодиодный фонарик югоросского производства, чем вызвал со стороны обеих женщин возглас ошеломленного изумления. Старшая, одетая в расшитое золотом длинное коричневое платье до пят, из-под которого выглядывали рукава нижнего одеяния чуть более светлого тона, была скорее сухощава, чем стройна, и уже миновала время расцвета своей красоты. Младшая, одетая в такое же платье, выглядела как уменьшенная копия своей матери, еще не достигшая женской зрелости. Обе были рыжеволосы и зеленоглазы, у обеих на головах имелись накидки до плеч из тонкого полотна, только у матери эта деталь одежды скреплялась золотым, а у дочери - серебряным обручем.

Пожав плечами, начальник заставы указал женщинам на ствол поваленного дерева, галантно накрытый парой плащ-палаток, и жестом пригласил садиться. Мол, битте, фрау унд фройлян, битте. Теперь только оставалось дождаться начальства, а в том, что оно вообще появится, у фельдфебеля Софронова не было никаких сомнений. Андрей Викторович имеют привычку лично выезжать на такие тревоги и разбираться, что там случилось да как. А пока следовало выслать трех бойцов для осмотра той местности, где полегла большая часть вражеского отряда. Подраненных врагов нужно было добить, а если кто-то из телохранителей аристократки еще жив, то этому человеку следовало оказать посильную медицинскую помощь.

А в главном поселении Аквилонии в это время творился переполох. Разбуженные вожди поднимали по тревоге морскую пехоту и ополчение, а также отбивали в Порт-Тарифу радиограмму о том, что челнок, взвод Сергея-младшего вместе со своим командиром и на всякий случай Дэм, нужны возле Большого Дома прямо сейчас. Старшим на форпосте до особого распоряжения остается лейтенант Яков Терехов. Челнок - это главное: пока не выяснены расположение и численность главных сил противника, командованию в Большом Доме остается только нервно сгрызать ногти прямо до локтей. Потом, когда выяснилось, что передовой отряд противника уничтожен, и подхода новых сил пока не предвидится, на угрожаемый участок решили направить два оставшихся отделения взвода поручика Авдеева и взвод следопыток Гуга, а остальным пока дали команду «Отбой».

Подкрепления отправились пешим порядком, а Сергей Петрович, Андрей Викторович, Александр Шмидт, капитан Гаврилов и падре Бонифаций выехали к месту расположения заставы на УАЗе. Пока в главном поселении шла такая суета, к фельдфебелю Софронову вернулись разведчики, привели в поводу одного коня, что сам дался в руки, и доложили о том, что видели. Мол, кучер и телохранители аристократок полегли в бою с врагом смертью храбрых, и теперь уже в небесных чертогах дают отчет архангелу Михаилу. Сарацины также все направлены по назначению, и сейчас их уже с цветами и оркестром в аду встречают толстые волосатые черти. В качестве доказательства своей теоремы о том, что если Бог у христиан и мусульман один, то, кроме чертей, этим бабуинам

в загробной жизни ничего не положено, бойцы подвели своего командира к трофейному коню и показали две отрезанные детские головы, ремнями привязанных к луке седла. С такими воевать только на полное истребление, добивая выживших, иначе никак.

И аккурат через четверть часа со стороны Большого Дома раздалось тарахтение и в темноте заметались лучи фар - это на УАЗе соизволило подъехать самое большое начальство Аквилонии. Выше этих людей только Посредник. А дальше каждый занялся своим делом. Главный военный вождь и капитан Гаврилов заслушали рапорт фельдфебеля Софронова, а верховный шаман, Александр Шмидт и отец Бонифаций направились туда, где их дожидались спасенные аристократки. При виде священника мать и дочь сперва встрепенулись, а потом явственно расслабились. Это был первый понятный им человек в этом месте. При этом в немецкой речи Александра Шмидта они узнавали только отдельные слова, зато латынь доброго примаса Аквилонии была им понятна очень хорошо.

Выяснилось, что старшую женщину звали Альбофледа (обладающая красотой фей), а ее дочь носила имя Лейбовера (достойная любви хранительница), и что до арабского нашествия их муж и отец Берульф (имеющий свойства волка и кабана) графствовал в каком-то местечке южнее Бордо. При приближении врага граф с дружиной присоединился к войску герцога Эда Аквитанского, а жене и дочери наказал укрыться за стенами Бурдигалы. В столицу Аквитании беглянки не попали, непостижимым образом заблудившись по дороге. Место, к которому они выехали вчера на закате, было пустынным, и только три приметы говорили о том, что здесь когда-то бывали люди: старый брошенный полевой лагерь римского легиона, намогильная надпись на неизвестном языке и чуть заметная колея от повозок, уводящая вниз по течению. Тогда старшина телохранителей Алломунд (всеобщий защитник) сказал, что надо ехать вдоль этой дороги, а там, куда она приведет, наверняка живут люди, и у них можно будет попросить помощи или убежища.

Но спокойной поездки не получилось. Как оказалось, на след беглянок напала банда из полусотни легкоконных сарацин. Тогда Алломунд с большинством своих людей остался прикрывать бегство Альбофледы и ее дочери, приказав вознице графской карруки[299] гнать вдоль колеи, насколько хватит лошадиных сил. То, что в итоге карету догнали не полсотни, а всего двадцать всадников, значило, что телохранители графского семейства разменяли свои жизни по самому высокому курсу, выиграв время и уменьшив количество врагов.

- Тела этих людей найти и похоронить с воинскими почестями, как героев, - сказал Андрей Викторович, которому эту историю пересказал падре Бонифаций. - А с уродами, отрезающими головы детям, мы будем воевать как с настоящими врагами, до полного их истребления. И уберите гражданских в тыл - не исключено, что с рассветом сюда явится вся прочая банда, выяснять, куда делись их приятели. Тогда тут станет жарко, это и к гадалке не ходи.

- Что говорит этот человек и кто он такой? - спросила Альбофледа у отца Бонифация.

- Это главный воин народа Аквилонии, второй человек в государстве, - ответил добрый священник. - Он говорит, что представляет тебе и дочери убежище, а вашим врагам объявляет войну на истребление, ибо их заждались в чертогах Сатаны. Скоро тут разгорится жестокая битва, а потому нам всем следует отправиться в безопасное место, ибо там, где идет война, не место женщинам, детям и служителям церкви.

- А ваш князь - он согласен дать нам убежище? - спросила графиня, бросив быстрый взгляд на Сергея Петровича.

- Наш князь Сергий - добрый христианин, - сказал отец Бонифаций, - а потому никогда не отказывает в помощи слабым и сирым. Идемте же, дочь моя, не стоит мешать военным делать их дело.

- Хорошо, падре, - сказала Альбофледа, опустив взгляд, - будь свидетелем, что я вручаю этим людям заботу о моей чести, безопасности и благополучии, и это также касается моей дочери; мы обязуемся подчиняться всем их указаниям и выполнять принятые у вас правила. Я так сказала за себя и свою дочь Лейбоверу.

На этом вопрос был решен. Правда, перед тем, как УАЗ с Сергеем Петровичем за рулем отправился в главное поселение Аквилонии, ему пришлось подъехать к графской повозке и погрузить в кузов вещи. Но это было необременительно, потому что бегством семья графа спасалась воистину налегке.

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Ранее утро. Дальние окрестности Большого Дома.

Челнок прилетел на рассвете, выгрузил у заставы взвод «волчиц», Сергея-младшего и маленькую леди Дэм, и затем снова поднялся в воздух.

Впрочем, кое-что госпожа Азалиэн смогла рассказать сразу, ибо обнаружила банду еще на подлете.

- Они там, где река делает крутой поворот, и их много - десять, а может, двадцать тысяч особей самого дикого вида, - доложила она. - Сейчас мы будем смотреть точнее.

- Аза имеет в виду место, где в будущем должен находиться Бордо, - уточнил майор Агеев. -Толпа и в самом деле такая, что психосканер воспринимает ее как одно большое пятно алчности и злобы.

- Да уж! - выразительно почесал в затылке Сергей-младший; он проехался в челноке пассажиром, не будучи включенным в его ментальную сеть. - Где мы их всех хоронить-то будем?

- Похороним как-нибудь, - пожал плечами главный военный вождь. - В крайнем случае, набегут дикие звери и помогут убрать лишнее мясо. Вопрос в причинах такой невиданной щедрости Посредника. За что нам такое счастье, с повышением ставок до небес сначала четыре тысячи викингов, а потом еще и это?

- А может, все дело в лошадях, которых у арабов было очень много? - предположил Александр Шмидт. - Десять тысяч всадников - это как минимум двадцать тысяч лошадей. Я читал, что на жеребцах было положено идти в бой, а на кобылах ездили в походе.

- А на кой нам такой большой табун, да еще из арабских скакунов, которые настолько тонкокостные[300]^[301], что пахать на них не получится? - вздохнул Андрей Викторович. - Впрочем, есть у меня ощущение, что это наше последние испытание подобного рода, и дальше игра пойдет уже совсем по иным правилам. А пока нужно дождаться возвращения челнока, чтобы, получив окончательную диспозицию, приступить к непосредственному планированию боевых действий.

Челнок вернулся только через час, и привез сведения, заставившие еще раз переоценить обстановку.

- Итак, товарищи, - сказал майор Агеев, - общая численность табора, вставшего лагерем в двадцати километрах отсюда - пятнадцать тысяч человек, плюс-минус пять сотен. Это конечная и достаточно точная оценка. Но самое главное в том, что боевой состав с этой массе насчитывает не более пяти и не менее трех тысяч всадников тяжелой и легкой кавалерии, а остальные - это банальный обоз. Не забывайте, что мы имеем дело не с регулярной армией нашего времени, а с кочующим вооруженным народом. В настоящий момент вооруженные люди собираются выступать в нашем направлении, а некомбатанты пока остаются на месте. Думаю, к полудню они уже будут здесь.

. Рознь наблюдается как между различными подразделениями внутри этого войска, так и внутри них, потому что каждый отдельный самец хумансов там считает, что только он является настоящим воином, а все прочие недостойны этого звания. Через психосканер эта группировка ощущается не как монолитное единство, вроде ваших подразделений, а как куча сырого песка, скрепленная только надеждой на будущую добычу.

- Ну хорошо, - кивнул главный военный вождь, - в любом случае, станковым и единым пулеметам все равно, сколько перед ними врагов с холодным оружием: пять тысяч или пятнадцать. При их грамотном расположении, особенно если на речном фарватере задействовать «Опричник», из огневого мешка не выскочит даже мышь. Проблема в другом. Я, например, не могу себе представить, чтобы мы после боя пошли и уничтожили десять тысяч некомбатантов - женщин и детей. Нет, даже не так. Даже один некомбатант, убитый исключительно из-за опасения, что он не сможет встроиться в наше общество, делает это деяние неприемлемым с моральной точки зрения. И в то же время десять тысяч человек, привыкших к совершенно чуждому для нас социальному укладу - это примерно вдвое больше нынешней численности населения Аквилонии, которое пока еще тоже далеко не приведено к общему знаменателю. Более-менее у нас пока монолитны только русское ядро и примкнувшие к нему римские легионеры, кельты-думнонии и французские школьники, а остальных еще трамбовать и трамбовать.

- Э, Андрей Викторович, - сказал Сергей-младший, - давайте решать вопросы по мере их возникновения. Из того, что я учил по истории в школе, можно сделать вывод, что большая часть некомбатантов может оказаться вполне себе христианскими рабами и постельными наложницами, а это значит, что при последующей сортировке количество котлет может сильно превысить количество мух. К тому же Путь Искупления для тех, кто откажется воспринять наши истины, тоже никто не отменял. В конце концов, никто не обещал нам, что будет легко. Вспомните, что, когда мы взялись перевоспитывать полуафриканок, они тоже превышали нас числом в несколько раз. А ведь тогда нас поддерживали даже не все женщины из клана Лани. А сейчас все они составляют собой монолитное ядро нашего общества, на которое со временем наслоилось все остальное. Так и на этот раз мы опять должны напрячься и снова совершить чудо, утрамбовав в свое общество и этих людей, а иначе Посредник нас просто не поймет.

- Да, пожалуй, Серега, ты прав, - сказал главный военный вождь, - иначе Посредник нас не поймет. Есть у меня сильнейшее подозрение, что главная начинка этого заброса - не несколько тысяч вооруженных моральных уродов, которых надо как можно скорее убить и забыть об их существовании, а как раз те самые неудобоваримые арабские некомбатанты. Справимся с этой задачей -все у нас будет хорошо, а если не справимся, так о таком исходе лучше и не говорить. Посредник -он такой: слабости и колебаний не прощает.

- Ну вот и замечательно, - сказал младший вождь, - люблю повеселиться, особенно повоевать. Парализатор на первом этапе мы применять не будем, поскольку живыми эти деятели нам не нужны. Вон там, на лугу, между опушкой леса и берегом, в качестве приманки надо выстроить в боевом порядке парней Гая Юния: стена щитов, копья наизготовку и все такое. Ров перед ними мы копать не будем, это долго и слишком заметно, лучше в десяток рядов натянуть спотыкач - тогда при попытке атаки получится знатная куча-мала. А вот когда арабская кошка втянется в этот пылесос, то можно будет наносить удары по флангам. Кстати, при обходе вражеских позиций по Гаронне лучше использовать не «Опричник», а уцелевшие норвежские драккары, причем на весла требуется сажать людей Арно де Ланвенжена. У них на сарацин отрос зуб размером с Эйфелеву башню, и пусть это не те люди, что причинили им зло, а их далекие предки, разницы нет никакой. Ну как вам мой план?

- В битве при Пуатье Карл Мартелл разместил свое воинство на склонах заросшим лесом холмов, из-за чего сила тяжелой арабской конницы пропала втуне, - сказал Александр Шмидт. - Но тут у нас другая картина. Сергей Васильевич прав: враг будет бить нас компактным кулаком вдоль дорожной колеи, стремясь как можно скорее добраться до нашего поселения для его разграбления. Чтобы заманить его в огневой мешок, нам и делать ничего не потребуется, сам залезет, однако, помимо спотыкача на вражеском пути, было бы желательно выставить минное поле, да только вот мин у нас и нет.

- Есть у нас мины, - ухмыльнулся главный военный вождь. - Товарищ Гаврилов, вам такое понятие как «растяжки» известно?

- Так точно, товарищ Орлов, известно, - сказал командир сводной роты морской пехоты. - Ваши товарищи и научили в свое время.

- Ну вот и замечательно - пригодились, значит, американские «лимонки»... - потер руки Андрей Викторович. - Перед лесной опушкой минируем в один ряд, а вот напротив позиций римского полка - погуще, погуще. И вообще, хватит разговаривать, пора начинать готовить сцену к спектаклю. Артисты скоро будут здесь.

- А мы что будем делать? - спросила госпожа Азалиэн.

- А вы будете вести воздушную разведку и докладывать нам об изменениях обстановки, - сказал главный военный вождь. - Можно сказать, что это вы сегодня самые главные люди. Когда в драке один из врагов слеп, а другой зряч, обычно все заканчивается быстро и страшно. А вот парализовать без приказа никого не надо, и не только потому, что живыми эти люди нам не нужны. Наше довольно таки разнородное войско еще ни разу не было в общем бою, если не считать сумбурного отражения набега викингов, и эта схватка необходима нам для его окончательного слаживания. За дело, товарищи, и помните, что Посредник смотрит на нас с Небес и решает, годимся мы для окончательного воплощения его Замысла или нет.

Тогда же, окрестности нынешнего Бордо. Полевой лагерь арабского отряда.

Амир Сабир ибн Хабиб

Амир (генерал) Сабир ибн Хабиб командовал одним из передовых отрядов объединенного войска, возглавляемого вали (наместником) Аль-Андалуса Абд ар-Рахманом ибн Абдулла аль-Гафики. В отличие от предыдущих вторжений на земли христианской Септимании на этот раз мусульманское войско пришло не в саиф (набег), а с целью окончательного завоевания этой территории. В то время как основная часть войска, возглавляемая самим Абд ар-Рахманом, выступив из Пампелуны, продвигалась вперед без особой поспешности, передовые отряды, веером разойдясь перед главными силами, сеяли на христианских землях смерть и ужас.

Большую часть отряда составляли три джунда (полка) берберской легкой кавалерии. Это были такие отморозки, что их жестоким делам ужасались даже видавшие многое катафрактарии из сирийского джунда панцирной конницы. Эти опытные бойцы на рослых конях, покрытых кольчужными попонами, составляли ударную силу отряда, а заодно и личную охрану амира - ведь кому Сабир ибн Хабиб мог верить в этом далеком и диком краю, как не своим землякам и соплеменникам? Легкую и панцирную кавалерию дополнял иорданский джунд лучников на верблюдах. Каждое животное несло в бой двух бойцов: впереди сидел погонщик, вооруженный коротким копьем и саблей, а позади него - лучник, имеющий возможность стрелять вперед, вбок и даже назад.

Сначала все было хорошо. Перевалив Пиренеи по заброшенной римской дороге, проходящей мимо оставленных населением развалин Лапурдума (Байонна), авангард мусульманского войска вторгся в Аквитанию. Запылали селения, монастыри и целые города, стоны ужаса и боли поднимались к небесам, ибо кого безжалостные пришельцы не убивали, того они полонили, и наоборот, кого не полонили, того убивали. Зато сами захватчики считали, что их жизнь удалась, ибо ниспосланная Аллахом добыча была хороша. Рабов было так много, что ненужных в походе детей и проявивших строптивость женщин пресытившиеся грабежом и насилием берберы убивали только ради забавы. Сам амир тоже не только пополнил свою казну златом-серебром, но и разжился тремя новыми и очень хорошенькими франкскими наложницами[302]. Он будет держать их до тех пор, пока не надоедят, после чего продаст какому-нибудь купцу или обменяет. Таких временных наложниц у него было очень много, а в будущем будет еще больше, если по воле Аллаха не настигнет его смерть на поле битвы.

Потом случилось странное и страшное. Примерно в двух дневных переходах от города аль-Бур-диль (Бордо) легкоконные разведчики, рассыпавшиеся веером перед отрядом, обнаружили следы повозки, спешившей в северном направлении в сопровождении сильного конвоя. Всем - от самого дикого берберского всадника до самого амира - мнилось, что под такой охраной вывозят казну графства или сокровища одного из аббатств. Все прочие дела были забыты, и отряд Сабира ибн Хабиба, обуянный алчностью, устремился в погоню за беглецами, даже не остановившись на обычный ночной отдых.

Арабо-берберское войско, если ему очень нужно, способно двигаться просто с невероятной быстротой, приводящей в изумление их европейских оппонентов, потому что походное имущество, семьи воинов и добыча - все это не размещается в повозках как у кочевых народов азиатских степей, а навьючено на неутомимых верблюдов, способных шагать несколько суток подряд. Разведка -полсотни берберских всадников на легконогих конях - преследовала беглецов по пятам, а остальное войско двигалось уже по хорошо видимым в полнолуние следам. Ржали в ночи лошади, протяжно кричали мерно шагающие верблюды, издавали свои мерзкие звуки ослы, которых в большом количестве взяли для полонения обоза у покоренных баскских племен. Рабы, понурив головы, шли рядом с животными или, если это были привилегированные наложницы, ехали на спинах верблюдов и лошадей. Всевышний уже определил судьбу всех этих людей, и господ и рабов, и теперь они волей-неволей приближались к неотвратимому пределу.

Утро встретило правоверных ужасным багровым рассветом в абсолютно пустынной местности.

Судя по счету пути, они должны были уже подойти к стенам столицы Аквитании града аль-Бурдиль, но никакого города на этом месте найти не удалось. Оглядываясь по сторонам, Сабир ибн Хабиб видел только излучину реки, заросший лесом холм, заброшенный полевой лагерь неизвестного войска, оставленный самое малое год назад, могилу с надписью на неизвестном языке, которую не смогли прочесть даже ученейшие из ученейших. Еще при осмотре местности удалось обнаружить слабонаезженную колею, уводящую куда-то вниз по течению, на которую и свернули беглецы, а также страшное место, где прошлым вечером десяток тяжеловооруженных воинов франков в страшной сече приняли бой с полусотней берберских кавалеристов. Франки погибли все, но им удалось более чем вдвое уменьшить берберский отряд. Следопыты доложили, что от этого места повозку с сокровищами сопровождали только два всадника охраны. Судя по расчетам, оставшиеся в живых берберы должны были нагнать свою добычу еще ночью, после чего вернуться вместе с сокровищами обратно по своим следам... Но ожидание их появления было тщетным.

- Мы думаем, - сказал амир своему наибу (заместителю) Мансуру ибн Умару, по совместительству командовавшему сирийским джундом панцирной конницы, - что наши храбрецы погибли, столкнувшись с обитателями того места, куда ведет эта странная дорога. Клянусь Аллахом, мы должны прийти туда и отомстить, тем более что сокровища еще наверняка находятся в их поселении.

- Да, мой господин, - подобострастно поддакнул тот, будучи человеком хоть сильным и храбрым, но не особо умным, - судя по тому, что это место посещается не особо часто, поселение незнакомцев не может быть слишком многочисленным. Вот разграбим его, заберем добычу, и будем искать способ выбраться из этой ужасной пустой страны.

- А я бы, уважаемые, не торопился с нападением на неизвестное нам поселение, - осторожно произнес Юнус ибн Ислам, командир иорданского джунда лучников на верблюдах. - Мы шли целый день и всю ночь, отчего устали не только кони, но и люди. Необходимо сделать остановку на один день и дать воинам отдых перед боем, чтобы они, развязав пояса шальвар, могли войти к своим франкским наложницам, что укрепит их силы и поднимет дух. К тому же мы не знаем, где находится враг и какова его численность...

- Отдых будет после победы, мой дорогой Юнус! - воскликнул Мансур ибн Умар. - Кто много осторожничает, тот уходит с поля боя без прибытка. Сокровища могут увезти и спрятать, и тогда мы останемся ни с чем. А наши наложницы пусть трепещут: когда мы вернемся, то зададим им хорошую трепку.

- Сокровища могут спрятать, и это главное, - подтвердил Сабир ибн Хабиб, оглаживая бороду. -Поэтому выступаем немедленно. Судя по пустынному виду окрестностей, вражеские силы тут не могут быть особенно многочисленными, и пять тысяч храбрых воинов ислама, даже утомленных длительным переходом, быстро сломят любое сопротивление местных дикарей. Поэтому, Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного, мы выступаем немедленно. При этом магрибский джунд легкой кавалерии Умара ибн Али пойдет на рысях в авангарде и будет разведывать для нас дорогу, а остальные силы тронутся за ним шагом. А наши наложницы пусть ждут и готовятся раскрытыми объятьями встречать своих героев. Мы вернемся с победой еще до темноты, и горе тем, кто будет нам не рад!

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Большой Дом и окрестности.

Пока сарацины готовились к последнему в своей жизни походу и выступали, а защитники Акви-лонии принимали меры к отражению нападения, в Большом Доме происходили свои события. К тому моменту, когда Сергей Петрович привез франкских графинь в поселение, основная тревожная суета там уже улеглась, но, несмотря на это, проводить стандартные процедуры с новоприбывшими в три часа ночи было не ко времени. Единственным, кто мог до утра приютить нежданных гостий, была семья военного трибуна Гая Юния, точнее, его старшая жена леди Сагари. Конечно, принять госпожу Альбофледу и ее дочь Лейбоверу по всем законам аквилонского гостеприимства не отказались бы любом доме на Французской и Кельтской улицах, но никто из тамошних старших жен не говорил ни на франкском языке, ни на латыни. В ограниченном объеме франкским языком владел старый воин кельтского клана Виллем, но мужчине заниматься устройством посторонних женщин на ночлег было невместно.

УАЗ свернул к римской казарме и посигналил. На звук клаксона вышел декан дежурного наряда, и верховный шаман объяснил ему суть проблемы. Пока он там ходил, отец Бонифаций объяснил несчастным беглянкам, изрядно обалдевшим от местных чудес (а особенно от поездки на автомобиле), чьим заботам до утра вверяют их благополучие. Получилась весьма пристойная картина, ведь это была знатная и образованная женщина, владеющая латинским языком, и к тому же жена крупного военачальника (у графа Берульфа в подчинении никогда не было двух тысяч воинов, как у Гая Юния).

- Не беспокойся, дочь моя, - сказал Альбофледе примас Аквилонии. - Мы поручаем заботу о тебе доброй женщине, равной тебе по положению в прошлой жизни. Ей ты сможешь задавать любые вопросы, и будь уверена, что получишь на них прямые и честные ответы. Одно я тебе скажу сразу: прошлая жизнь для тебя и твоей дочери закончилась навсегда, а вот какой будет будущая жизнь, дарованная тебе Господом, зависит только от тебя.

Потом прошло совсем немного времени, и на крыльцо казармы вышла заспанная и босая леди Сагари с головой, покрытой наскоро наброшенным платком. Бросив на Альбофледу и Лейбоверу всего один беглый взгляд, она улыбнулась и сказала: «Это хороший женщина», после чего увела их внутрь.

Еще прошлой осенью, когда римский командир и его зампотылша вступили в законный брак, на первом этаже казармы в ее торцовой части им выделили двухкомнатную квартиру, разделенную коридором на мужскую и женскую половину, как это принято у средиземноморских народов. Направо пойдешь - попадешь в комнату к Гаю Юнию, которого сейчас нет дома, ибо в связи с объявленной повышенной готовностью он убыл в полевой лагерь к своим старым легионерам и недавним новичкам. Налево пойдешь - попадешь туда, где обитает леди Сагари, а также две рядовые жены Ана и Сина, взятые в семью на празднике летнего солнцестояния. Обе они - из вдов, выменянных на чашки-плошки и ножи на осенней «ярмарке», обе души не чают в своей нареченной старшей сестре, обе хлопотливые трудяги, передовички производства, единственная разница в том, что Ана пепельная блондинка, а у Сины вьющийся волос цвета воронова крыла, как у самой Сагари. Они тоже проснулись, и хлопочут, собирая на стол то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак: холодные картофельные лепешки, заменяющие в Аквилонии хлеб, порезанный ломтями копченый олений окорок и кувшин травяного настоя с медом.

Поначалу Альбофледа приняла было этих женщин за доверенных служанок, но леди Сагари поспешила развеять ее заблуждения:

- Нет, дорогая Альбофледа, это не служанки, а мои нареченные сестры, жены нашего общего мужа.

- Так что же... - в ужасе произнесла франкская графиня, - у вас здесь как у магометан? А я думала, что вы христиане...

- Я знаю, кто такие магометане, - с достоинством ответила леди Сагари, - и могу сказать, что у нас тут не как у них. Женщины вступают в брак исключительно по собственному желанию, и никто ни к чему не может их принудить. Единственное право мужчин - ответить на притязания претендентки отказом, без всякого объяснения причин. Самое главное - любовь и дружба между женами одного мужчины, ведь, по местному закону, мы считаемся нареченными сестрами, которые во всем должны поддерживать друг друга. У нас все общее: и дом, и муж, и дети, а у ваших магометан все совсем не так. Там женщины как птицы в клетке, собственность злого хозяина, и между ними нет дружбы, а, напротив, имеется только самая жестокая вражда. Впрочем, сейчас рассказывать об этом бессмысленно, достаточно и того, что тебя никто ни к чему не будет принуждать. Вот посмотришь, как мы живем, и все поймешь. И тогда, быть может, ты и сама захочешь выбрать себе мужчину, чтобы отдать ему свое сердце. Как у нас говорят в таких случаях, никогда не произноси «никогда».

- Но я замужем! - возмущенно воскликнула Альбофледа.

- А вот еще одна вещь, которую тебе стоит понять сразу, - вздохнула аквитанская княгиня. - попав сюда, в мир до начала времен, волей Бога Творца Всего Сущего, ты потеряла все, что связывало тебя с людьми, оставшимися в твоем прежнем мире. Ты умерла для них, а они умерли для тебя, без различия к тому, как сложится ваша дальнейшая судьба. Теперь ты вдова, со всеми вытекающими из этого последствиями. У меня в прошлой жизни тоже был муж Тибалт и две дочери Алэйа и Ор-рига. Мой бывший муж остался по ту сторону времени, и мы друг для друга умерли, а дочери попали сюда вместе со мной, и с ними я могу видеться хоть каждый день.

- Но где же они, твои дочери, почему я их не вижу? - спросила франкская графиня.

- А это еще один обычай здешнего общества, - сказала леди Сагари. - Все дети старше пяти лет, без различия пола, воспитываются в школе¹ под надзором специально выделенных воспитателей. Руководит этим заведением для подрастающего поколения леди Фэра, одна из старших жен князя Сергия. Тут считается, что и дети вождей, и дети рядовых граждан и даже сироты, принятые со стороны, должны воспитываться вместе, играть в одни игры и жить одной жизнью. Так поступали эллины во времена своего расцвета, воспитывая детей царей в гимнасиумах вместе с детьми ремесленников и земледельцев. Тут не считают полноправным гражданином того, кто не сможет усвоить некий минимальный уровень знаний, дарующих правильное представление об окружающем мире, и не может уверенно взаимодействовать с коллективом сверстников. К тому же такой способ воспитания детей освобождает матерей от многих хлопот, в силу чего они больше могут заниматься собой и своим мужем. Твоя дочь уже достаточно взрослая для того, чтобы пойти в старшую группу - разумеется, после того, как она выучит священный язык, на котором тут говорят все. И тебе тоже придет-

школа, слово латинского происхождения. ся его учить, потому что тут так принято. Тут вообще принято много такого, что ненароком может тебя шокировать. Тут ты не сосуд греха, предназначенный для излияния в тебя мужского семени, а такой же человек, как и любой мужчина. Тут все равно, какой титул ты носила в прошлой жизни, кто были твой муж и отец. Тут твое будущее будет зависеть только от тебя самой, твоих наклонностей и талантов. Если ты графиня, то графствуй, покажи, что можешь управлять доверенными тебе людьми, вести их за собой из Мрака к Свету, жить с ними одной жизнью, радоваться вместе с ними и печалиться их горестям. А если ты не сможешь этого делать, то тогда для этих людей ты будешь ничуть не лучше любой крестьянки, ибо в твоем нынешнем статусе не будет никакого прока.

- Но мое графство осталось в прошлой жизни, сожженное и разоренное злыми сарацинами! -испуганно проговорила Альбофледа. - Тут со мной только моя дочь Лейбовера, и никого более...

- А вот это, моя дорогая графиня, еще совсем не факт, - сказала княгиня Сагари. - Я не люблю пророчить, но сдается мне, что твое графство все же пришло сюда вместе с тобой. А сейчас давай спать, поздно уже. Тут говорят, что утро вечера всегда мудренее, и это правильно. Сегодня ты наша гостья, а значит, Ана и Сина освободят вам с дочерью свои постели, а сами лягут на полу на шкурах. Им не привыкать. Желаю приятных снов.

Альбофледа заснула, едва голова ее коснулась подушки, и снилось ей, что она только что переплыла широкую реку, оставив все свои одежды на другом берегу, и сейчас, нагая, но не испытывающая от этого стыда, бредет в тумане по бедра в теплой, как парное молоко, воде навстречу занимающемуся рассвету. И ее дочь Лейбовера, такая же нагая, тоже рядом с ней, доверчиво держит свою мать за руку. Они обе слышат зов, и идут вперед, не оглядываясь туда, где осталась их прежняя жизнь. Нагими они пришли в тот мир, и нагими из него вышли... Несомненно, это был вещий сон, понятный и без усилий специального толкователя.

Утром франконки проснулись довольно поздно, съели оставленную дня них холодную жареную рыбу, после чего леди Сагари, оставив все иные дела, повела их к Большому Дому, где новеньких уже ждала Марина Витальевна. При этом первое, что Альбофледа с Лейбоверой увидели, выйдя из римской казармы, был широко расставивший крылья «Антей», выглядывавший из-за почти достроенного здания медицинского центра. Ночью УАЗ проехал прямо под ним, и задерганные впечатлениями женщины просто не обратили внимания на его темный силуэт. А сейчас он был виден во всей своей громоздкой красе. Не надо быть выходцем из двадцатого или двадцать первого века, чтобы понять, что эта громадная штука предназначена для того, чтобы парить высоко в небесах, а не грустно стоять на земле.

И вот они там, где вершатся все местные дела. Тут их уже ждет немолодая, но все еще стройная и подтянутая женщина.

- Марина, дочь Виталия и жена Антона, главная матрона Аквилонии и мудрая женщина-лекарь, - представила ее леди Сагари. - Вы обе предстанете перед ней нагими, как в час своего рождения, и она будет делать вам медицинский осмотр, а я буду ей помогать.

- Но мы не больны! - растерянно произнесла Альбофледа.

- Это совершенно не важно, - безапелляционно ответила аквитанская княгиня. - Больна ты или нет, решит Марина дочь Виталия, а твое дело - подчиниться ее рекомендациям. Тут положено, что любой, кто приходит сюда жить, проходит через эту процедуру. Или ты желаешь, чтобы нагие тела тебя и твоей дочери осматривал лекарь-мужчина?

- Нет-нет... - замотала головой Альбофледа, покраснев от смущения, - мы согласны, чтобы нас смотрела Марина дочь Виталия. Судя по ее виду, это очень важная особа.

- Да, - сказала леди Сагари. - Помимо того, что Марина дочь Виталия лекарь по женской части, она же председательствует в Совете Старших Жен, которому подведомственны все семейные вопросы. Она следит за тем, чтобы замуж не выскакивали совсем незрелые девчонки вроде твоей дочери, а также дает разрешение на все повторные браки. Но для вас такое может случиться далеко не сразу. А сейчас идем - прежде чем Марина дочь Виталия будет вас смотреть, необходимо посетить терму (баню) и хорошенько вымыться. Тут это тоже обязательный обычай.

- Мы знаем, что такое терма, - гордо вздернула голову франкская графиня, - в нашем каструме (замке) тоже было такое место.

Мыться графине и ее дочери помогали пятеро сибх: один раз посетив баню, эти наивные малышки влюбились в это занятие и обожали как мыться сами, так и мыть других. Однако и медицинский осмотр не принес никаких неприятных неожиданностей: ни насекомых в головах или одеждах, ни признаков серьезных болезней. У Марины Витальевны было лишь одно пожелание к новым кандидаткам на гражданство: вести более активный образ жизни. Ведь Альбофледа - совсем еще молодая, по меркам двадцать первого века, женщина, не больше тридцати пяти лет, а уже становится похожей на вяленую воблу, да и ее дочери в будущем грозит стать копией матери, что совершенно негоже.

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Два часа пополудни. Дальние окрестности Большого Дома.

Первым к месту будущего сражения около полудня подошел джунд легкой кавалерии из Магриба и... остановился на почтительном отдалении от выстроенных в несколько линий легионеров Гая Юния. Умара ибн Али смутил вид стены больших щитов, перегораживавшей прибрежный луг, и вздымающегося к небесам частокола длинных копий, острые наконечники которых грозно блестели металлом. Дополняя картину, над строем трепетал большой алый штандарт.

Когда первые берберские всадники подошли на тысячу двести шагов, раздался хриплый устрашающий рев трубы-буцины. «Легионы Аквилонии вызывают на бой вас, вонючие берберские козлы, убийцы женщин и детей!» - кричала труба.

Ничего общего с тем немногочисленным племенным ополчением, что было обещано командиру джунда в качестве противника многоуважаемым амиром... Напротив берберов стояли профессиональные солдаты, явно закаленные не в одой боевой кампании: командир грамотно перегородил своими людьми узкий, не больше двухсот шагов, промежуток между опушкой густого леса и заболоченным речным берегом. Этот строй казался монолитным, и не виделось никакой возможности обойти его - а значит, предстояло атаковать его в лоб... На такое берберы были не согласны.

- Пожалуй, это работа для наших любезных сирийцев... - видя такое дело, процедил Умар ибн Али, обращаясь к своему помощнику Замиру ибн Фуаду. - Только они могут раздвинуть наконечники копий своими бронированными конями для того, чтобы вступить в бой с этими нечестивцами, препятствующими законному желанию воинов ислама брать себе все, что принадлежит неверным. А мы пока пошлем гонцов к многоуважаемому Сабиру ибн Хабибу, с сообщением о том, что враг обнаружен, и попробуем найти обходные пути. Азамат, Джамал, Рашид! - окликнул он командиров сотен. -Спешьте своих людей и разведайте лес слева от нас. Быть может, вам удастся обойти этих негодяев и напасть на них со спины.

Повинуясь своему командиру, берберские воины послушно спешились, оставив копья притороченными к седлам, после чего, с мечом в правой руке и щитом в левой, двинулись в сторону леса, значительно левее позиции недружественных незнакомцев. Вот они нестройной гурьбой скрылись за деревьями, и через некоторое время оттуда стали доноситься резкие звуки, как будто кто-то палкой часто-часто колотит по пустой деревянной колоде. Так продолжалось с четверть часа, после чего несколько берберов выскочили из леса, словно спасаясь от неведомой опасности. Но тут же они, один за другим, пали замертво, не успев отбежать от опушки и двух десятков шагов. Звуки ударов прекратились, и наступила тишина.

- Э, Замир... - растерянно произнес Умар ибн Али; его глаза изумленно расширились, - а что это было?

- Тот, кто засел в лесу, это не человек, а злой дух! - глубокомысленно вымолвил его помощник; в глазах его метался мистический страх. - Убив наших людей, он сообщает нам, что не рад незваным гостям. Туда пойдешь, обратно не вернешься. И убить его нельзя... Иншалла! Однако, те, что стоят против нас - это люди из плоти к крови, неверные, убивать которых можно и даже нужно. Но мы не будем спешить... Пусть и в самом деле начнут сирийцы, если они такие сильные и отважные, как говорят. Наш джунд и без того понес сегодня неоправданные и совершенно ненужные потери.

- Зато, - усмехнулся командир, - мы сможем разделить между собой имущество убитых, их рабов и наложниц, ибо на то тоже есть воля Аллаха!

Отбивали вылазку берберов в лес «волчицы» из ополчения. Впустив противника под сень дерев, они охватили его полукольцом, и затем открыли огонь из дробовиков и самозарядных винтовок. Воительницы с раскрашенными тактическим гримом лицами и в камуфлированной форме выглядели среди древесных стволов и ветвей бесплотными лесными духами, и это при том, что белые бурнусы превращали сарацин в отличные мишени. Один выстрел - один труп. Совсем немногим врагам удалось, обратившись в бегство, добраться до опушки, но все они пали, застреленные в спину, уже на открытой местности. Тотальная война - она такая... Впрочем, по причине спешности дела голов убитым берберам воительницы пока не отрезали, все это будет потом... если будет. Возможно, коллекцию голов выборочно пополнят только командиры, а остальных захватчиков покидают в реку без особых почестей, ибо не хотят их тут знать ни в каком виде.

Со стороны Аквилонии диспозиция была такая. На левом фланге проход через луг перекрывал полк Гая Юния. В первом ряду, с полуцилиндрическими щитами-скутумами - совсем даже не легионеры, а бывшие викинги, тоже неплохо умеющие короткими мечами резаться в тесной схватке. Второй ряд - копейщики с длинными копьями, третий - снова щитоносцы, готовые выполнить команду «тестудо», прикрывая себя и товарищей от пущенных навесом стрел. Позади всех - резерв, предназначенный, чтобы метать через головы первых трех линий дротики-пилумы и ручные гранаты, стрелять из винтовок, а в том невероятном случае, если враг все же прорвется через строй, готовый закрывать возникшие в рядах бреши. Перед строем легионеров к трем ниткам спотыкача добавили еще несколько, а пространство перед ними от пятидесяти до двухсот метров густо заминировали растяжками.

Правым флангом полк Гая Юния смыкался с позицией заставы, на которой закрепился взвод лейтенанта Авдеева. Шесть единых пулеметов и три станкача «Браунинга обеспечивали на поле боя настолько высокую плотность огня (в том числе и в направлении рубежа атаки на позиции римского полка), что на том участке было решено не только не производить минирования, но и снять спотыкач. Да и не будет кавалерия атаковать лесной массив, а пехоты у противника вовсе не оказалось. Там же находился и командно-наблюдательный пункт главного военного вождя, откуда тот собирался руководить битвой, в кои-то веки подготовленной по всем правилам тактики и фортификационной науки.

Еще дальше по опушке леса позиции для маневренной обороны занимали взводы «волчиц» Сергея-младшего, Гуга и Виктора де Леграна - они-то и устроили кровавую баню берберам, решившим прогуляться в обход основного оборонительного рубежа. Взвод лейтенанта Акимова погрузили на драккары (в ожидании приказа укрытые в заросшем кустарником устье того самого ручья, где когда-то «взяли» милисов), а взвод лейтенанта Сердюка находился на территории поселения и ожидал команды погрузиться в шаттл, чтобы совершить вертикальный охват зарвавшегося врага.

И вот к двум часам дня на поле боя вышли основные вражеские силы: еще полторы тысячи всадников легкой кавалерии, пятьсот закованных в кольчуги до самых глаз катафрактариев на конях с чешуйчатымими панцирными попонами, и пятьсот лучников на верблюдах, способных вести стрельбу на дистанции до трехсот метров. Все бросил в бой Сабир ибн Хабиб, ничего не оставил на черный день: алчность застила глаза и ему, и большинству его командиров. При виде главной части вражеского войска буцинатор еще раз протрубил насмешливый вызов (на самом деле сигнал «Приготовиться»), после чего амир рассвирепел. Брызжа слюной, он произнес:

- Дорогой Мансур, эти неверные - твои и только твои! На флангах тебя поддержат иорданские лучники, а следом пойдут доблестные берберы, рубя неверных, опрокинутых твоими людьми. Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного - вперед, на врага!

Для стороннего наблюдателя, не ведающего, что ждет воинов ислама впереди, картина выглядела грозно и впечатляюще. Катафрактарии двинулись навстречу своей смерти мелкой рысью, до поры держа свои копья вертикально. Хоть их кони были крупнее лошадей легкой кавалерии, до настоящих рыцарских дестрие им было далеко, так что поднять их в галоп с весом одоспешенного всадника и панцирной попоны было попросту невозможно. Следом за ними трусцой вперед отправились лучники на верблюдах, и последней шагом тронулась берберская кавалерия.

На той стороне еще три раза протрубил буцинатор, и римляне привели свои копья в боевое положение, уставив их остриями на приближающегося врага. А дальше два события произошли одновременно. Лучники на верблюдах навесом начали пускать свои стрелы, и конь одного из катафрак-тов зацепил копытом первую растяжку. Громыхнуло, в воздух поднялся клуб черного дыма; подорвавшийся конь, издав отчаянное ржание, повалился на бок, придавливая всадника. А дальше взрывы пошли один за другим, что, впрочем, ничуть не уменьшило решимости сирийцев довести атаку до конца. Тем временем легионеры заученно выполнили команду «тестудо», и римский строй превратился в черепаху из щитов, из-под которой тот тут, то там загремели отдельные винтовочные выстрелы.

Потеряв на растяжках до сотни всадников и коней, катафракты добрались таки до спотыкача, и тут началось самое интересное. После того, как на этом препятствии упали несколько лошадей, строй атакующих просто встал. Расчет у Андрея Викторовича был на то, что враг при сближении с четырех сотен метров поднимет своих коней в галоп, что создаст на спотыкаче кучу-малу, но сирийская панцирная кавалерия так просто не умела и не могла. При этом некоторые из закованных в кольчуги всадников после непредвиденного спешивания принялись злобно рубить протянутую в траве проволоку мечами и топорами.

И тут главному военному вождю Аквилонии стало ясно, что операция пошла не по плану. Лучники продолжали стрелять со спин верблюдов, щедро расходуя стрелы из колчанов, и нет-нет остроклювая смерть находила щель между щитами, а закованные в железо с ног до головы люди-печки шаг за шагом, причем без особых проблем, приближались к строю легионеров, частью в пешем, частью в конном порядке. Среди верблюжьих лучников тоже были потери (ибо легионеры из винтовок стреляли как раз в них), но ливень стрел не утихал. Пришло время принимать решение.

Связавшись по карманной рации с лейтенантом Акимовым, Андрей Викторович сообщил, что тому пора выступать, время пришло. Весла вспенили воду, и вот уже узкие как нож, стремительные корабли режут речную гладь. Когда на веслах свежая, не уставшая команда гребцов, они способны двигаться со скоростью до двенадцати узлов. Иорданские лучники заметили новую опасность и попытались перенести огонь на нее, но, во-первых, это была движущаяся мишень, которую не так-то просто взять на прицел, во-вторых, в ответ раздались не отдельные винтовочные выстрелы, а короткими очередями загремели шесть единых пулеметов и два десятка автоматов.

И тут же на другом фланге огнем пулеметов и автоматов ощетинились позиции взвода лейтенанта Авдеева. Пулеметной, да и автоматной пуле глубоко безразлично, есть на ее жертве доспехи или нет. Вставали на дыбы ржущие от боли кони, страшно кричали подстреленные верблюды, падали наземь с проклятьями на устах раненые всадники. И в этом беспощадном огне вражеский отряд таял как кусок льда в крутом кипятке. Огневые клещи удались в полном объеме, пусть и не совсем так, как задумывалось изначально.

Часть берберов успела развернуть коней к бегству прочь из этого страшного места, но драккары на полном ходу не отставали даже от лошадей в галопе, и поливали, поливали, поливали беглецов во фланг пулеметными и автоматными очередями. И в довершение всего, доводя ужас побежденных просто до невероятной величины, над этой кипящей бойней с тихим шелестом проскользил челнок темных эйджел. Приземлившись в километре позади ставки амира, летательный корабль раскрыл кормовой люк, выпустив из своего чрева вооруженных людей в черной униформе - выбегая, те тут же изготавливались к открытию огня. Собственно, это было последнее, что увидел обратившийся в бегство Сабир ибн Хабиб перед тем, как прибывший по срочному вызову ангел смерти Азраил принялся извлекать его душу вилами через задний проход. Ибо это у праведника душа отлетает сама, а чтобы вынуть ее из грешника, ангелу смерти нужен большой опыт практической проктологии.

Дело было сделано, теперь оставалось самое малое: пойти и добить выживших сарацин, после чего разработать план тихого и бескровного захвата вражеского лагеря. Никто из некомбатантов во время этой операции не должен пострадать даже случайно.

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Три часа пополудни. Дальние окрестности Большого Дома, место битвы с сарацинами.

Отгремели пулеметы, и вперед, аккуратно переступая через ряды спотыкача, пошли легионеры Гая Юния. Потери от стрел они понесли очень небольшие, по большей части ранеными, а не убитыми, и теперь на них была возложена задача сделать еще живых врагов мертвыми. Уцелевших растяжек главный военный вождь не опасался. После катафрактов и верблюжьих лучников по минному полю густо прошла берберская кавалерия, так что там наверняка не осталось ни одной несработавшей американской «лимонки». Наталкиваясь на раненых врагов, бойцы без всяких дополнительных вопросов наносили мечами и копьями удары милосердия: катафрактам в смотровые щели между шлемом и кольчужной завесой, прикрывающей лицо, а всем остальным в горло, чтобы эти люди, ненужные в мире до начала времен, прекратили процесс своего дыхания. Ту же «услугу» легионеры оказывали тяжелораненым лошадям и верблюдам.

Животных, избежавших ранений или раненых достаточно легко, девицы Виктора де Леграна отводили в сторону и, спутав ноги, сбивали в табун. Набралось лошадей с тысячу голов (уцелела примерно каждая третья) и еще примерно с сотню верблюдов, что бродили неприкаянными призраками, потому что «волчицы» опасались к ним подходить. Вот еще будет забота - запасать для всего этого стада корма на зиму.

Глядя на все это, главный военный вождь (и в то же время главный охотник) подумал, что неправильно будет дать напрасно пропасть такому большому количеству дармового мяса и шкур. То, что лежит на этом поле, равно добыче двух или трех Больших Охот, а потому все население Аквило-нии, не задействованное в дальнейших военных операциях, за исключением маленьких детей, должно прибыть сюда и включиться в процесс реализации плодов победы. И идущие по Пути Искупления тут не исключение. Им должна достаться самая тяжелая и грязная работа, а вот подопечные леди Натальи, напротив, будут играть здесь роль высококвалифицированных специалистов. Уже через сутки все тут засмердит самым отборным скотомогильником, и тогда туши животных, которые не удастся вовремя разделать, придется просто покидать в реку вслед за трупами их хозяев.

Но этой задачей должны заниматься верховный шаман и прочие гражданские власти, а главному военному вождю, как и прочим командирам ополчения, необходимо сосредоточиться на завершении боевых действий. Эта война закончится только после того, как под контроль аквилонцев перейдет сарацинский лагерь с семьями и рабами захватчиков и будут убиты все враги, способные носить оружие.

С тихим шелестом рядом с позициями заставы опустился челнок, и из него вышли темные эй-джел и майор Агеев.

- Так воюют цивилизованные хумансы? - спросила матрона темного клана.

- Нет, леди Азалиэн, - ответил главный военный вождь, - так цивилизованные люди воюют против дикарей, которые пришли к ним грабить и убивать. Но сейчас, когда главная вражеская сила уничтожена, перед нами встают новые задачи. В первую очередь необходимо сделать так, чтобы попусту не пропало то большое количество хорошей еды, что сейчас валяется на этом поле.

- Вы собираетесь есть ваших врагов? - ужаснулась темная эйджел. - Но так поступают только самые дикие из хумансов!

- Нет, врагов мы не едим, - ответил Андрей Викторович. - Я имею в виду убитых животных, нечаянных жертв этого сражения. С них необходимо снять шкуры, а мясо разделать, пока оно не пропало, и этим предстоит заняться той части нашего населения, которая не воюет. Сейчас вы должны доставить сюда нашего главного предводителя Сергея Петровича и его помощников, чтобы они могли приступить к планированию битвы за еду, а потом нужно будет произвести еще одну разведку вражеского полевого лагеря, чтобы окончательно выяснить, как он расположен, сколько там осталось вооруженных людей и где они находятся. Пока вы будете этим заниматься, наши войска начнут маршировать к цели, ведь главное о противнике мы уже знаем. Главное - провести эту операцию так, чтобы на стороне противника среди тех, кто ни в чем не повинен, или повинен в минимальной степени, не было никаких жертв, при том, что все вооруженные люди должны умереть. Таковы наши правила войны с агрессивными дикарями.

- Хорошо, господин командующий, - сказала госпожа Азалиэн, - мы сделаем как вы хотите. А еще я хотела бы напомнить вам о наших горхинях. Они очень сильные, а их инструменты способны управляться не только с металлом. К тому же они тоже очень любят хорошую еду, так что будут рады вам помочь.

- Вы доставите их сюда первым же рейсом вместе с Сергеем Петровичем и другими гражданскими предводителями, - ответил главный военный вождь. - Подчиняться они должны будут леди Наталье, ибо она специалист, и знает, что делать в таких случаях. А сейчас - выполняйте.

Три часа спустя, место у излучины Гаронны, примерно на полпути между полем битвы и лагерем сарацин.

В то время как полк Гая Юния маршировал по берегу батальонными коробками, морская пехота находилась на палубах драккаров, а все три взвода «волчиц» челнок по воздуху забросил в окрестности вражеского полевого лагеря с задачей скрытно занять позиции и наблюдать. Позади осталось поле битвы, где в данный момент орудовали гражданские, взвод старшего унтера Пирогова и отряды русских моряков с «Азии» и «Опричника», пока определенные как ополчение третьей линии. Пока воевали профессионалы этого дела, они пребывали в резерве на территории главного поселения - и вот теперь на их долю выпало реализовать плоды победы.

Русских мужиков, что из восемнадцатого, что из девятнадцатого, что из двадцатого века, весьма обрадовал образовавшийся в результате этой битвы конский табун, ведь это значило, что их будущие хозяйства, которыми они рассчитывали обзавестись в ближайшем будущем, не окажутся безлошадными. И неважно, что по большей части этот табун состоял из кобыл. Мусью Роберт обязательно позаботится о том, чтобы дамы его вида не ходили непраздными. То же самое чувствовали и члены дружной французской партизанской семьи Одэ-Пише, ведь после того, как их мужчины записались в ополчение, всем им были даны права полного гражданства.

И даже моряки с бывшего датского барка - как постоянный состав, так и курсанты мореходки -за время своего пребывания в Аквилонии изрядно добавили в жизненном оптимизме. Один раз сходив в морской поход под руководством капитан-лейтенанта Голованова и майора Бояринцева, они признали этих русских вполне цивилизованными и сильно отличающимися от тех варваров-крепостников, что встретились им в самом начале. И хоть никто из датчан не собирался заводить себе ферму и пахать землю, победу над сарацинами эти люди восприняли с воодушевлением. Ведь государство, гражданами которого они рассчитывают стать по завершении морской кампании этого года, оказалось не только цивилизованным (хотя и со странностями в брачном вопросе), но и умеющим себя защитить - хоть от пришельцев из космоса, хоть от варваров из далекого прошлого.

Самое главное, что желающих лечь и помереть в тоске среди датского контингента больше не наблюдалось. Ведь теперь перед этими людьми маячили такие простые мещанские радости, как отдельная комната или даже квартира в многоэтажном доме, жена в домашнем халате (пусть даже только одна), занавески на окошечке и горшки с цветами, на большее эти люди не притязают, а на меньшее не согласны. Хорошо, что нашлись такие ответственные товарищи, что взяли больших детишек за руку и научили, что надо делать и как жить. Не все же родились для того, чтобы быть героями. Весь героизм из датской нации вышел еще во времена викингов, а его остатки улетучились во времена затяжных датско-шведских войн, уменьшивших территорию Дании в несколько раз.

При этом викинги, напавшие на Аквилонию, по большей части происходили как раз из Ютландии, но никаких родственных чувств по отношению к ним команда бывшего датского барка не испытывала. Ведь эти дикари сами ушли в викинги из домов своих родителей - мирных поселян, ибо жаждали подвигов и битв, а потом, едва только выдалась возможность, прямо из плена записались на службу к новым господам, которых сочли земным воплощением своих языческих богов Асов, а их поселение называют Асгардом. Ну как цивилизованный европеец двадцатого века может отнестись к такой дикой чуши? Только покрутит пальцем у виска и отойдет в сторону. Если дурак желает геройствовать, то никто не в силах ему помешать, пусть делает что хочет.

Бывшие викинги, сейчас шагающие в одном строю с легионерами, совсем не считали себя ни дураками, ни неудачниками. Жизнь норманна коротка, и никто из них никогда не рассчитывает вернуться домой, хотя бы потому, что ушедшего в викинги в отчем доме сразу считают умершим, а своего дома у него и нет. При этом не всех северян прельщала стезя морских разбойников. Достаточно пристойным считалось прибиться к дружине ярла, намеревающегося наняться на службу к ав-тократору Византийской империи (Киевская Русь Рюриковичей, так же нанимавшая на службу норманнов, появится на карте мира позже). Служба владыкам Аквилонии - это тоже крайне престижно, особенно если учесть, что все началось с их нападение на жилище богов, полного разгрома, плена и выбора между смертью и верной службой. Те, кто не пожелали сдаться или намеревались нарушить свое слово, были убиты сразу, а остальных нынешняя участь вполне устраивала.

Сегодня, в своем новом качестве, они стояли на поле боя в одних рядах с новыми товарищами и одержали первую победу, и это их воодушевляет. Хоть какое-то развлечение на фоне сплошной стройки, которой приходится заниматься, чтобы попросту не замерзнуть зимой. И хоть викинги по своему национальному характеру совсем не похожи на римских легионеров, и те и другие способны стойко переносить тяготы и лишения службы и яростно биться с врагом в одном строю. А это значит, что в будущем все будет хорошо: на Асгард будут нападать все новые враги, и они их всех победят, а в конце концов обретут невиданную славу героев, сражавшихся в одних рядах с богами против чудовищ из Утгарда (внешнего места, лежащего за пределами мира).

Об этом и о многом другом Гай Юний рассказывал шагавшему рядом главному военному вождю. Рим его времени тоже иногда брал на службу побежденных врагов обычно за храбрость и отвагу, проявленные в сражении. Небезызвестный Спартак, к примеру, когда первый раз попал в плен, был зачислен в легионы, дослужился до декана, и угодил в гладиаторы только после того, как дезертировал, перешел на сторону своих восставших соплеменников, а после подавления мятежа был пленен римлянами повторно. Своего соотечественника за подобный финт ушами потомки Ромула и Рема, скорее всего, казнили бы, но с варвара и взятки были гладки. Поэтому нашлись среди легионеров люди, владеющие германскими наречиями. Именно их новоиспеченный военный трибун назначил опционами (помощники и заместители центурионов) в те центурии, по которым распределили новобранцев из северян. Пусть служат и выслуживаются, ибо должность опциона - это прямой путь к карьере центуриона.

Кстати, услышав, как бывшие викинги называют их поселение, Андрей Викторович усмехнулся и сказал, что раз Аквилония - это страна Северного Ветра, то ее столица непременно должна называться Асгардом (да и по смыслу подходит, ведь в скандинавской мифологии Асы - это боги порядка, противопоставленные Ванам - богам природы). Мол, сразу, как будет полностью закончено дело с сарацинами, он непременно поставит этот вопрос на Совете Вождей. А сейчас надо рассчитать все так, чтобы подойти к вражескому лагерю в сумерках, не раньше и не позже.

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Поздний вечер, окрестности нынешнего Бордо. Полевой лагерь сарацинского отряда.

Багровое местное солнце лениво клонилось к горизонту. От войска, ушедшего воевать, местное поселение не было никаких вестей. Престарелый мулла Али, оставшийся в лагере за главного, то и дело напряженно вглядывался в горизонт, ожидая увидеть гонцов, скачущих с вестью о победе, но не видел никого и ничего. Уходя в поход, Сабир ибн Хабиб оставил ему на хозяйство только две сотни воинов, дабы рабы правоверных не взбунтовались и не разбежались куда глаза глядят. Сотня всадников патрулировала лагерь по окружности, и еще сотня мелкими группами разъехалась по окрестностям в поисках хоть кого-нибудь или чего-нибудь в этой пустынной местности.

Один десяток воинов поехал обратно по следам отряда, и именно он привез страшную весть. В нескольких часах езды от того места, где должен был располагаться город аль-Бурдиль, следы обрывались как отрезанные ножом. Обратной дороги не было: все они - и воины и рабы, и правоверные и неверные - соизволением Всемогущего Аллаха были заперты в этом месте навсегда. Остальные разведчики не нашли никого и ничего - ни одного селения или даже отдельного человека. Местность эта оказалась такой пустынной, как будто тут и вовсе никогда не жили люди. И только дорога, вдоль которой ушло войско, говорила о том, что это не совсем так.

О худшем мулла не хотел даже думать, но когда не хочешь о чем-то думать, то оно лезет тебе на ум само. Проследовав вдоль этой колеи, сначала бесследно исчезли двадцать берберских всадников, преследовавших повозку с сокровищами, а потом тем же путем ушло и пропало все войско правоверных. Наверное, это пустынное заколдованное место, где есть вход, но нет выхода, является преддверием мусульманского ада Джаханнама, и обитают тут не люди, а могущественнейшие джинны, а потому горе тем несчастным, что ненароком вторгнутся в их обитель.

Заблуждаясь по поводу джиннов (если не считать малышку Дэм), мулла Али был прав в главном. Горе было с ним уже совсем рядом - оно смотрело на беспорядочное скопище палаток с опушки леса внимательными злыми глазами «волчиц» и подобно пустынному орлу кружило над правоверными и их рабами в небесной вышине, выжидая удобного момента для нападения.

Все случилось уже после вечернего намаза, когда уставшее от дневных дел солнце тяжелым раскаленным шаром укатилось за горизонт, а единственным источником света осталась полыхающая на полнеба багровая заря. Чужих воинов, вышедших по дороге из-за поворота речного русла, на фоне заката заметили не сразу, а лишь когда в поле зрения оказалась уже третья когорта, то есть батальон. Враг был пеш, но его солдат, вооруженных копьями и большими щитами, было очень много, а еще они двигались не толпой, как какое-нибудь племенное ополчение, а ровными, будто вычерченными линейкой, коробками, что возможно только для профессиональных солдат, каждый день упражняющихся в ходьбе строем. К восьмому веку христианской эры это искусство уже было повсеместно утрачено, и только византийская армия еще показывала остатки былой роскоши, хотя и туда проникла анархия. Стоять ровно на поле боя или маршировать по мощеной улице перед императором ее солдаты еще могли, а вот двигаться, не ломая рядов по не самой ровной местности, уже не умели.

В довершение всего, когда при виде врагов в сарацинском лагере поднялась невероятная суета, недружественные незнакомцы еще раз показали класс, на ходу перестроившись из походной колонны в ощетинившийся копьями строй фронта, над которым тут же затрепетало выпущенное из чехла алое знамя, ясно видное даже в неверном свете заката. Устрашающе взревела боевая труба-буци-на, и от ее хриплого голоса душа у правоверных тут же ушла в пятки. И в тот же момент на реке обнаружились три стремительно режущих воду узких черных корабля - над их мачтами тоже трепетали алые вымпелы. Немногочисленные арабские и берберские воины, оставленные на хозяйстве, впали в смятение. Собирать лагерь и бежать не было времени, сражаться при таком перевесе сил было невозможно.

К тому же воспользовавшись тем, что все внимание обитателей сарацинского лагеря было обращено на развертывающуюся шикарную военную демонстрацию в северо-восточном направлении, с юга, запада и северо-запада из лесу вышли неровные цепи «волчиц» - под перестук выстрелов они принялись без всякой пощады убивать тех, кто имел при себе оружие. Точно так же, когда будущие аквилонцы за два года до этого громили злосчастный клан Волка, они без разговоров убили всех вооруженных охотников, и потом имели дело только с некомбатантами. Отдельные всадники попытались вырваться из этого хаоса, но были хладнокровно застрелены не знающими промаха «волчицами». Никаких пулеметов, только точечная работа из винтовок и дробовиков. Мулла Али тоже взобрался на коня, но, не успев проскакать между палаток и двух десятков шагов, был сражен наповал винтовочной пулей в грудь.

Все прочие обитатели (и обитательницы) лагеря упали на землю, и лежали так в ожидании смерти, прикрыв головы руками. С их стороны это было самое разумное решение в той ситуации, когда в воздухе свистит смерть, и повсюду раздаются крики боли и отчаяния. Конечно, арабки и берберки, весьма немногочисленные в общей массе христианских пленниц-наложниц, могли бы оказать сопротивление, хотя бы зубами и ногтями, но в исламе ортодоксального толка женщина - существо не просто бесправное, но еще и не имеющая ни своей воли, ни даже мнения, а потому и повели они себя «как все». Их мужчины потерпели поражение и убиты, а потому в скором времени у них появится новый господин, который будет говорить им: «Эй, ты!» и «Пошла вон!».

К тому моменту, когда к окраине лагеря подошли легионеры, а морская пехота вместе с гребцами драккаров высадилась на речном берегу, «волчицы» уже поделали все дела, и теперь напряженно озирались в ожидании, что кто-нибудь вскочит на ноги и кинется в самоубийственную атаку. Но все было тихо. Никто никуда не шел. Щипали между палаток траву кони, ослы и верблюды, лежали на земле люди, бормоча частью христианские, а частью мусульманские молитвы, а над всем этим, взамен ушедшему за горизонт солнцу, на небосводе вставала полная багровая луна.

- Пожалуй, Серега был прав, - сказал главный военный вождь, оглядывая растерянно поднимающихся на ноги обитателей сарацинского лагеря, - по большей части мы имеем тут чисто европейские физиономии, что сильно облегчает сортировку.

- Да, - сказал Гай Юний, - такой лицо, как у тот сарацин, что мы убивали в битве, совсем мало. Но на каком языке говорить эти люди?

- В их времена Аквитания была сильно романизированной бывшей римской провинцией, - ответил Андрей Викторович. - Поэтому пусть ваши люди попробуют поговорить с ними на латыни, и если их поймут, то объяснить, что для тех, кто в прошлой жизни были рабами и наложницами, все плохое уже закончено, да и для всех прочих ничего особо страшного не предвидится, ибо мы не держим рабов и не убиваем безоружных. А на будущее, кажется, я уже знаю, кого нам сюда надо выдергивать как можно скорее, ибо принцип класть подобное к подобному никто не отменял...

4 августа 3-го года Миссии. Воскресенье. Час до полуночи, окрестности нынешнего Бордо. Полевой лагерь бывшего сарацинского отряда.

Графиня Альбофледа

Нас с дочерью поселили в здании, которое тут называют «Общежитие», в маленькой комнатке, похожей на футляр для человеков, и ее нам приходится делить с еще четырьмя девушками: тремя сестрами из благородной семьи Пирсон и их служанкой по имени Эйлин.

- Издержки быстрого роста, - перевела мне госпожа Сагари слова князя Сергия. - За последний месяц население нашей страны фактически утроилось, и в самом ближайшем будущем утроится еще раз. До наступления холодов мы все уладим, а пока большая часть новоприбывших вынуждена жить в палатках.

Я подумала, что бедным изгнанницам не пристало жаловаться на плохие условия, в то время когда многие не имеют и того. Наши соседки происходили из середины девятнадцатого века от Рождества Христова из далекой страны под названием Америка, расположенной по ту сторону Великого океана. Говорят они на так называемом английском наречии, чрезвычайно отличающемся как от говора франков, так и от латыни, так что общаться нам приходится на языке жестов и немногих общепонятных слов германского и латинского происхождения. Тут, где встречаются люди из самых разных времен и народов, один общий язык - не прихоть основателей этого государства, а насущная необходимость. В наше время в таком качестве использовалась латынь, но Основатели, которые тут главные, с самого начала начали внедрять в этом качестве свою русскую речь.

Младшая из сестер Пирсон по имени Сибил оказалась ровесницей моей дочери, и, несмотря на то, что их характеры очень несхожи, хочется верить, что они станут добрыми подружками. Сибил - живая и жизнерадостная девочка, которая ни минуты не может спокойно сидеть на месте, а моя Лейбовера, напротив, тиха и печальна, как и положено в тех случаях, когда теряются сами основы существования.

Все произошло совершенно неожиданно, поздно вечером, когда мы все, кроме старшей из сестер, отсутствовавшей по непонятным для меня причинам, уже собирались укладываться спать, и Эйлин помогала нам разоблачиться перед сном. Пришла сестра Ульяна из числа монахинь-бене-диктинок, также проживающих здесь, и позвала меня к князю Сергию, сказав, что сейчас я нужна местному владетелю по важному делу одна, без своей дочери. В первый момент в мою голову закра-пись было дурные мысли, но потом я вспомнила, что госпожа Сагари рассказала мне, что в личном вопросе здесь никого и ни к чему не принуждают силой или угрозами. Она тоже сначала думала, что местный князь захочет взять ее к себе еще одной женой, но все оказалось не так. Мне удивительно было узнать, что местные владетели, назначая своих людей на различные начальственные должности, не делают различия между мужчинами и женщинами. Если женщина в силу своего характера и талантов способна выполнить эту работу лучше других, то назначают именно ее, а не мужчину. Таких женщин тут называют «леди» и относятся к ним с таким же уважением, как и к начальникам-мужчинам, для которых особого названия нет.

Князь Сергий действительно звал меня только ради срочно возникшего дела. Вдвоем с падре Бонифацием они ожидали меня в трапезной на первом этаже каструма. Горел мертвенный искусственный свет, позволяя местным властителям заниматься делами хоть сутки напролет, и по лицам мужчин было видно, что они оба тоже очень устали. Но тут, как я поняла, когда происходит чрезвычайное, ничего на завтра не откладывают и не отдыхают, пока все важное не будет сделано. Другие предводители этого народа сейчас воюют с сарацинами, а князь и священник вершат важные дела здесь, в средоточии местной власти.

- Добрый вечер, леди Альбофледа, пожалуйста, садитесь, - перевел мне падре Бонифаций слова князя Сергия. - У нас к вам есть важный разговор.

- Бедная изгнанница слушает вас, - ответила я, присаживаясь на скамью. - О чем мы будем говорить?

- Во-первых, - сказал верховный властитель Аквилонии, - должен вам сообщить, что война с сарацинами закончена. Еще днем наши солдаты разгромили и уничтожили вражеское войско, а несколько часов назад нам удалось захватить и вражеский лагерь, убив последних вооруженных захватчиков. Во-вторых, с этой победой еще ничего не закончено, а напротив, все самое главное только начинается. Но сейчас я хочу спросить вас о другом. Скажите, вам доводилось заниматься делами своего графства?

- Да, - сказала я, еще не подозревая ничего дурного, - отправляясь на войну или отъезжая с поручениями нашего герцога Эда, мой супруг поручал мне руководство хозяйством и людьми, ибо управляющие лукавы и только и ждут момента, когда за ними не будет хозяйского присмотра. Но сейчас, наверное, это не имеет уже никакого значения...

- Нет, имеет, - возразил мне князь. - В захваченном лагере мы обнаружили больше десяти тысяч невооруженных людей, по большей части ваших соотечественников и соотечественниц, обращенных сарацинами в своих рабов и наложниц. Скажите, согласны ли вы возглавить этих людей, дать им надежду на лучшую жизнь и повести их за собой в ваше общее счастливое будущее?

Это предложение ошарашило меня. Как оказалось, его обращение «леди» в начале разговора было заявкой на мой будущий статус, а не формальной вежливостью или ошибкой в переводе. Вспомнила я и слова леди Сагари о том, что мое графство пришло сюда вместе со мной, и что если я делами не оправдаю своего высокого звания, то буду для этих людей ничем не лучше обычной крестьянки.

Но все равно у меня вырвалось:

- Но почему я, господин мой Сергий?

- А потому, - ответил тот, - что у нас есть принцип класть подобное к подобному. Кто, как не вы, сможете понять этих людей, вызвать у них к себе доверие, в результате чего их сопротивление непривычному должно стать минимальным? К тому же немаловажно то, что вы урожденная графиня, а значит, в глазах этих людей вполне легитимный руководитель, что сильно упрощает все дело. Чтобы мужчины, которые тоже имеются в этой толпе, не посмели вас игнорировать, мы дадим вам помощника-мужчину с командным опытом и сложной историей жизни. Этот человек сам был в рабстве у сарацин, и знает, что надо делать в подобном случае. Единственный его недостаток в том, что он происходит из другой исторической эпохи, чем вы и ваши люди, а потому не сможет их понять так же, как вы.

Я подумала, что если рядом со мной будет стоять мужчина, чья рука все время будет лежать на рукояти меча, то мое графство из безнадежного предприятия превращается в просто трудное занятие. Но мне не привыкать. Прежде, когда мой муж Берульф отъезжал по делам, такие обязанности при мне выполнял старшина телохранителей Алломунд, и все знали, чем грозит неисполнение моих распоряжений.

- Хорошо, господин мой Сергий, - сказала я, потупив глаза, - пусть будет так, как вы сказали. Но неужели среди тех людей, которые ваши солдаты захватили в сарацинском лагере, присутствуют только христианские рабы и наложницы, и нет никаких магометан женского или мужского пола?

- Насколько нам известно, - ответил властитель Аквилонии, - слуги магометанского вероисповедания имели при себе оружие, чтобы удерживать в подчинении христианских рабов, и наши солдаты при захвате лагеря убили их всех вместе с их господами. Что касается берберских и арабских женщин, считавшихся законными женами сарацинских бандитов, а также их потомства, то они составляют в общей массе абсолютное меньшинство, и разговор с ними будет отдельный - не такой, как с теми, кого мы освободили из плена. Впрочем, поскольку положение женщин в том обществе мало отличалось от положения рабынь, мы их тоже можем передать под вашу ответственность, но с одним важным условием. Воспринимайте их не как обузу или предмет для помыкания, а как несчастных, коих требуется вывести из тьмы к свету. Ведь сам ислам по своей сути совсем не плох, плохо его понимание людьми, воспринимающими свою веру как обоснование для грабежа, порабощения и убийства иноверцев. Делайте это, потому что того хочет сам Бог, который одинаково любит всех своих детей.

Я подумала и ответила:

- Хорошо, господин мой Сергий - как добрая христианка, обязанная с участием относиться ко всем несчастным, я выполню и это ваше условие.

Потом он и падре Бонифаций обменялись несколькими фразами на русском языке, после чего добрый священник сказал:

- Ну вот и все, дочь моя. Мы договорились. Поскольку люди в сарацинском лагере нуждаются в вашем руководстве немедленно, то вы не пойдете туда пешком, не поедете в повозке и даже не поскачите на лошади, а полетите по воздуху...

- По воздуху? - удивилась я. - Как птица?

- Нет, не как птица, - улыбнулся падре Бонифаций. - Вас отвезет летательный аппарат одной высокоразвитой цивилизации, люди которой тоже присоединились к нашему обществу. И, прошу вас, не пугайтесь его команды: хоть эти женщины выглядят непривычно, и даже немного устрашающе, в душе они такие же добрые люди, как вы или я. А теперь, дорогая Альбофледа, позвольте, я вас благословлю на труды праведные во имя всеобщей любви и милосердия. Да хранит Вас Господь, да не устанет ваша рука сеять разумное, доброе, вечное, да будете вы к порученным вашему попечению малым относиться строго, но справедливо. Аминь.

И вот, спустя немного времени после того разговора, я стою среди охваченных смятением людей и растерянно оглядываюсь по сторонам. На моем поясе, в знак того, что теперь я облечена доверием местного князя и могу отдавать приказы, висит то ли короткий меч односторонней заточки, то ли большой нож длиной в локоть, а рядом стоит аквилонский армейский командир, человек благородного происхождения Арно де Ланвенжен, назначенный в мои помощники. И тут же в ожидании наших распоряжений находится отряд римских солдат под командованием центуриона Витуса Альбина Кастора из Медиолана, выделенный нам в помощь супругом леди Сагари, военным трибуном Гаем Юнием.

Господин Витус Альбин жил за семьсот лет до меня, в первом веке до Рождества Христова, господин Арно де Ланвенжен происходит из времен на восемьсот лет позже моего, но тут, в этом царстве, затерянном в мире до начала времен, эти два господина знакомы и даже приятельствуют. Тут, где смешались времена и народы, это не чудо, а обычное явление. Чудо предстоит совершить мне, ибо толпа, объятая волнением и ужасом от непонимания происходящего - это совсем не то, что хотят видеть в моих соотечественниках и соплеменниках Господь и его верный слуга князь Сергий.

Я встаю ногами на большой круглый щит, раньше принадлежавший какому-то сарацинскому воину, и четверо дюжих легионеров с легкость взметывают меня на высоту своих плеч. С небес светит полная луна, и в ее серебряных лучах я хорошо видна тут всем и каждому.

- Слушайте все, и не говорите, что не слышали! - на латыни хором кричат легионеры.

После этого разнобой голосов вокруг смолкает, и все взгляды обращаются в мою сторону. На лицах многих людей появляется узнавание, ведь большую часть своих пленников сарацины схватили именно на территории нашего с Берульфом графства. По толпе проходит отчетливый шепот «Добрая графиня Альфобледа - она здесь, с нами!». Как только шорох голосов смолкает и наступает тишина, я поднимаю вверх руку и начинаю говорить:

- Я, графиня Альфобледа, вдова графа Берульфа, говорю с вами по поручению властителей местного христианского государства, именуемого Народной Республикой Аквилонией. Их воины в короткой жестокой битве разгромили и полностью уничтожили войско ваших мучителей. Я сама видела нагие трупы негодяев, приготовленные для того, чтобы их пошвыряли в реку как никчемную падаль, ибо по местным представлениям убийцы женщин и детей недостойны обычного захоронения в земле. Ваша судьба тоже уже предопределена. Вы все признаны зваными и избранными самим Господом, а потому пригодными к тому, чтобы стать свободными людьми, кандидатами на гражданство Ак-вилонии. Но не спешите радоваться прежде времени и считать, что теперь вам можно все. Кандидат - это еще не гражданин: чтобы получить все права, вам нужно будет изучить местные законы и неукоснительно их соблюдать, ибо наказание за их нарушение весьма сурово. Аквилонцы не держат рабов и не убивают безоружных, а потому тех, кто не желает жить по их правилам, просто прогоняют в дикую местность, подальше от своих селений. Первое, что я хочу вам сказать: не вздумайте вымещать причиненное вам зло на женщинах и детях магометан, потому что они под такой же защитой закона, как и вы сами. Если кто-то из сарацинских баб мучал и тиранил вас, когда вы были рабами, то вы должны принести на них жалобу мне или моему помощнику господину де Ланвенжену. И будьте уверены, что злодейки вскоре пожалеют о содеянном, но только месть свершится не самовольно вашей рукой, а силой неумолимого Закона. Второе: те из вас, кто находились в законном браке до попадания в этот мир до начала времен, продолжают оставаться мужем и женой; все остальные, чьи половины остались в нашем родном мире, отныне считаются вдовами и вдовцами, пригодными для вступления в повторный брак. Но не смейте заниматься блудом, ибо он тут карается изгнанием для обоих, а в случае насилия мужчины над женщиной преступнику сразу отсекают голову. А еще я хочу сказать, что этот мир очень суров, и поэтому для того, чтобы выжить, нам всем придется много трудиться. Каждому тут найдется работа по силам и по талантам, но тот, кто не захочет этого делать, опять же будет изгнан прочь. На этом у меня пока все, обо всем прочем вы узнаете позже. Сейчас вы разойдетесь по палаткам своих бывших господ и ляжете спать, чтобы утром собрать этот лагерь и переместиться поближе к главному поселению Аквилонии, ибо это место весьма неудобно.

Едва я замолчала и опустила руку, легионеры аккуратно поставили щит на землю.

- Хорошо было сказано, моя госпожа Альфобледа, - сказал Арно де Ланвенжен, с галантным поклоном подавая мне руку. - А сейчас позвольте мне проводить вас в шатер бывшего предводителя этого воинства бабуинов. Там, в удобстве и покое, вы сможете отдохнуть и собраться с мыслями, ибо завтрашний день, как учит нас госпожа практика, будет еще сложнее, чем сегодняшний. Так уж устроена жизнь.

5 августа 3-го года Миссии. Понедельник. Утро. Окрестности Большого Дома.

Жена плантатора из Джорджии Лора Питерсон (40 лет)

Днем в поселении аквилонцев творилось что-то непонятное: несколько молодых людей, исполнявших начальственные обязанности, не вышли на работу, оставив дела на заместительниц, а из семи девиц, работавших вместе с нами, утром на работу явились только четверо. И вообще сегодня на кирпичном заводе трудилось гораздо меньше людей, чем всегда. Незыблемый порядок вдруг оказался нарушен, и можно было только гадать, что стало тому причиной. Нам никто ничего не объяснял, и оттого было как-то особенно тревожно. Поэтому, продолжая как обычно, месить глину, мы, чтобы как-то развеять беспокойство, стали строить разные домыслы, общаясь в этот день больше обычного. Разумеется, мы, истинные леди, общались только между собой, так как те унылые клуши-простолюдинки, что присоединились к нам с некоторых пор, были недостойны нашего внимания, и уж наверняка не смогли бы сказать ничего умного. В основном они тихо жаловались друг другу на жизнь и молились, только чуть более эмоционально, чем всегда, при этом настороженно косясь в мою сторону.

Как-то так повелось, что в нашей компании благородных леди меня стали считать кем-то вроде лидера. Очевидно, в силу моего старшинства над остальными. Может, были и другие причины... Собственно, мне всегда была свойственна рассудительность. Бывало, даже мой дражайший супруг внимал моим советам в делах... А еще он говорил, что у меня есть «чутье». Действительно: несколько раз мне удавалось предостеречь его от неудачной сделки с ненадежным партнером. Уж не знаю, откуда у меня это «чутье», ведь наличие ума его не объясняет. Просто, как мне кажется, я неплохо разбираюсь в людях и их желаниях.

Впрочем, люди, под власть которых мы попали - для меня непостижимая загадка. Даже порой кажется, что они и не люди вовсе, настолько они нам ЧУЖИЕ. Их поступки и побуждения не подпадают под привычные нормы. Впрочем, как и все здесь, в этом странном месте... Надо ж было, чтоб меня сюда занесло! Почему именно меня? Как все было замечательно в моей спокойной, размеренной жизни! И вот - все разрушено, все кончено, и впереди - пугающая неизвестность! И я ужу чувствую, что меня ждет много испытаний, много еще придется мне удивляться и поражаться. Но если только я все это выдержу - однажды я привыкну... Ничего другого не остается.

Здесь не плантация, на которой я была хозяйкой и госпожой. Здесь вообще ничего никому не принадлежит, и в то же время всем принадлежит все. Здесь нет господ и рабов! Даже слуг нет. Есть только начальники и подчиненные, но даже самый главный начальник, которого зовут Петрович, ест то же самое, что и мы, искупающие свои грехи. И трудится он не меньше нас - говорят, никто еще не видел его бездельничающим. Удивительно... А еще более удивительно, что вся эта система работает, и, кстати сказать, вполне успешно. Местное общество развивается, на заводе строятся новые цеха, где копошатся люди, одетые в морские спецовки; я вижу, что богатство этого общества прирастает буквально на глазах.

С некоторых пор во мне стала расти любознательность: мне хотелось знать больше о том, как тут все устроено. Уныние отступало. Ему на смену приходила бодрость. Подобное происходило и с моими товарками. Мы все чувствовали себя замечательно в физическом смысле. Как же это, ока-

зывается, важно: когда перестают болеть суставы, отлично работает пищеварение, обостряется зрение, исчезают морщинки, становятся гуще волосы, тело наливается юной силой, здоровой энергией... Даже мысли в голове какие-то другие...

Мы больше не говорили об омоложении, словно боясь спугнуть чудесное ощущение. Хотя уже было совершенно ясно, что этот процесс не только не останавливается - он продолжается, несмотря на то, что уколы давно прекратились. И уж конечно, именно они были тому причиной - теперь даже я в этом не сомневалась. И только один вопрос мучил всех нас: ДЛЯ ЧЕГО? Но мы опять же не обсуждали его, боясь, что договоримся до того, что все изменения будут уже не в радость. Женщины вообще мнительные существа, и то, что только что доставляло радость, может стать причиной навязчивого беспокойства и надолго все отравить.

Итак, сегодняшний день проходил для нас обычно, хотя мы и замечали признаки всеобщего беспокойства, словно происходит нечто потенциально опасное. Что-то мне подсказывало, что это непременно коснется и нас...

И мое пресловутое чутье меня не обмануло. До конца работы оставалось еще часа три-четыре, когда к нам пришел молодой мистер Шмидт, который работает при главном военном кем-то вроде секретаря и переводчика, и сказал, что мы должны заканчивать тут все и идти вместе с ним. Мы вылезли из ямы, обмыли под струей воды, текущей из трубы, свои ноги, надели сабо с деревянными подошвами и пошли за нашим провожатым. При этом клуши-простолюдинки запричитали с новой силой: наверное, они решили, что их ведут на какую-то экзекуцию. Истерика в их толпе вообще распространялась очень быстро - ну чернь же, что с них взять. Мои же товарки хранили вид серьезный и сосредоточенный, и лишь тревожно поглядывали на меня. Я взглядом показывала им, что не предчувствую ничего плохого. Я и вправду была спокойна, и даже в некотором роде довольна: наконец-то настало хоть какое-то разнообразие в нашей монотонной деятельности. А в том, что нас ведут для выполнения каких-то новых работ, я не сомневалась, испытывая любопытство и даже некоторый азарт.

И вот нас привели на поле, где совсем недавно произошло жестокое сражение. Повсюду валялись трупы людей, лошадей и даже почему верблюдов, пахло кровью и сгоревшим порохом. Мертвых животных и людей было много, очень много. Несколько тысяч человек самого дикого вида вместе со своими лошадьми полегли тут под частыми ружейными залпами, а потом без всякой пощады были добиты ударами клинков... Мы замерли, оглядывая представшую перед глазами картину, и ропот ужаса пронесся среди нас: зрелище действительно выглядело угнетающее. При этом я все еще не понимала, что нам предстоит делать, ни одна идея не приходила мне в голову. Если бы нас пригнали сюда, чтобы копать могилы, то дали бы лопаты, но их-то как раз и не было.

И тогда мистер Шмидт сказал, что мы должны помогать разделывать туши животных... Еще он добавил, что нам покажут, что надо делать, а делать все надо быстро. Я не могла поверить собственным ушам. Что? Мы? Разделывать?! Вспарывать брюхо, выпускать внутренности, сдирать шкуру... Да разве же это занятие для утонченных дам?! Они хотят унизить нас еще больше, низвести до уровня самых ничтожных рабынь! Мне стало дурно при мысли о том, как я потрошу животных, так что я чуть не потеряла сознание. Нет, я просто не смогу этого сделать...

Но потом нам объяснили, что разделывать туши будут специалистки этого дела, пришедшие из местных кланов, а мы должны только укладывать мясо и шкуры в плетеные корзины и относить их на повозки, а потроха и негодные части туш кидать в реку с коротких мостков. Мне после этого полегчало. Все же потрошить туши самой и помогать при этом - разные вещи.

Тем временем прирученные русскими вождя дикарки шустро принялись за дело. Острые как бритва ножи так и порхали в их руках. Руководила процессом одна рослая девица, лучше других знающая по-русски, и ее, будто в насмешку над нами, называли леди Наталья. Нас разделили на пары, по одной на большую корзину, и мы принялись за этот адский кровавый труд. Никого не волновали наши стенания. Поначалу мне приходилось бороться с тошнотой, глядя, как блестящие кишки вываливаются из рассеченных ровным разрезом животов лошадей и верблюдов, как шкура, подрезаемая ловкими движениями, отделяется от красной плоти, как отрезанные лошадиные головы скалятся и глядят мертвыми глазами...

В воздухе густо пахло кровью. В небе парили стервятники... Рядом с нами как равные с равными трудились даже жены самых важных местных начальников, и при этом никто не роптал. Все старались в полную силу. Все были исполнены осознанием важности своего дела и работали молча и сосредоточенно.

И тут я впервые невольно восхитилась вождями этого народа. Они могли оставить эти трупы, ничего с ними не делать - и их бы склевали стервятники, а остальное догнило бы в этом поле. Но они решили, что все это не должно достаться птицам, не должно сгнить и пропасть - потому-то на эту работу подняли всех, кого только можно. Такая хозяйственность была мне по сердцу. И то, что нас использовали в качестве рабочей силы для столь неприятной и тяжелой работы, было необходимостью, продиктованной заботой обо всех остальных людях, включая и нас самих. Мясо, которое мы спасаем сегодня, уже завтра станет нашей едой.

Другие люди, в основном мужчины, в это время разоблачали тела убитых врагов, снимали кольчуги, панцири и одежды, и складывали нагие тела в штабель, будто дрова. Они охапками таскали на повозки сабли и копья, и все это тоже увозили на территорию поселения. Глядя на это, я вновь восхитилась вождями. Они смогли защитить свое маленькое государство, победив превосходящего противника! Значит, они чрезвычайно умны, отважны и дальновидны. При этом они суровы и беспощадны к врагам. Страшно подумать, что было бы, дай они хоть малейшую слабину...

А ведь дикари, напавшие на наше поселение, наверняка были уверены, что без труда одержат победу... и при таком исходе нас не ждало бы ничего хорошего. Дикие и неистовые, они принялись бы творить чудовищные зверства, как делали это когда-то воинственные индейцы, разоряя поселения белых поселенцев... Что было бы тогда с нами? Думая об этом, я всякий раз ощущала леденящий озноб. И непроизвольно в моем сердце возникала признательность к вождям этого места. Странно это было: еще совсем недавно я ненавидела их и возмущалась, что они попрали все человеческие устои, но теперь благодарность переполняла меня. Дикари понимают цивилизованных людей, только если те разговаривают с ними на языке ружей и пушек.

Не знаю, осознавали ли все это остальные «глиномесительницы», включая и леди, и простолюдинок (их русские почему-то называли диссидентками, то есть отщепенками), но, судя по их молчаливой углубленности в себя, в их мозгах тоже происходила определенная работа, если, конечно, у них есть мозги.

Собственно, ход моих мыслей был довольно вдохновляющим. До меня дошло, что никто не хочет унизить нас лишний раз, отправляя на разделку туш. Это не изощренное издевательство, а необходимость - ведь рабочих рук не хватает, а мясо нужно сохранить и запасти во что бы то ни стало, раз уж оно само свалилось на голову. Эта рачительность вождей тоже очень импонировала мне. Очевидно, ничего не пропадет в их хозяйстве. И мясо, и шкуры, и даже такие полные дуры, как наши диссидентки - все пригодится. Нас наказали за то, что сделали наши мужчины (и я даже могу признать, что это наказание в чем-то было справедливым), а этих - только за глупость и упрямство, которые недопустимы в этом диком мире. Если тебе говорят, что это поселение устроил сам Бог, собрав сюда людей из разных времен и стран, то не упрямься, согласись, что это так и есть, а не тычь русским начальникам в лицо своими замшелыми преставлениями.

Было отрадно видеть, что вместе с нами работают и довольно высокопоставленные особы - жены вождей и так называемые «матроны», - и все они выкладываются по полной. Все тут были равны, все делали одно общее дело, и не требовалось никаких надсмотрщиков с плетью, чтобы люди старались изо всех сил.

Очень скоро мы с моей напарницей Нэнси Кэмерон приноровились к этой работе. Оказалось, что таскать тяжелый груз, даже при нашей новой силе - не такое простое занятие. Если сбиться с шага, то корзина начинает раскачиваться, норовя перевесить на одну сторону и опрокинуться. Никакой тошноты от запаха парного мяса я уже не ощущала (да и было чувство скорее психологическим, а не физическим). И теперь я смотрела на все происходящее другими глазами: для меня это были не мертвые животные, а вкусная еда и будущая теплая одежда...

Нам было не до того, чтобы смотреть по сторонам (а то и споткнуться можно), но все же я заметила, что неподалеку от меня в паре с молодой женой главного русского начальника трудится Барбара Пирсон. Знакомая злоба забурлила в моей душе, стоило мне увидеть ее. И вроде бы мы с ней были сейчас в одинаковом положении, но воспоминание о том, как она, довольная, ходила в компании местных сливок общества, совершенно не замечая меня, вызывали бешенство в моей душе. Ишь ты, самая умная! Ловко подсуетилась, вошла в доверие! И ведь по-прежнему продолжает меня не замечать... словно я пустое место... Ни взгляда, ни кивка в мою сторону... Вот ведь дрянь!

Уже давно стемнело, в небе взошла полная луна, а мы все продолжали работать. Судя по всему, о ночном отдыхе можно было не мечтать. Пока не останется ни одной неразделанной туши, работа будет продолжаться. А им, этим тушам, еще конца-краю не видно... Я очень устала. Но не стоило показывать свою слабость тем, кто рядом, раз уж я у них за старшую.

Было далеко за полночь, когда наконец объявили долгожданный перерыв. Мы потянулись к опушке леса, где уютно рдели углями два десятка почти прогоревших костров. Мои ноздри уловили божественный запах жареного на углях мяса, перемешанный с запахом дыма; в животе заурчало в предвкушении доброго ужина. В той, прошлой жизни мы с мужем частенько устраивали барбекю, приглашая всех соседей, или сами ездили по их приглашениям.

На небе сияла полная луна; было так светло, что, пожалуй, даже можно было читать газету. Мы все - и жены начальников, и обычные граждане и гражданки, и те, кто идет по Пути Искупления - жадно поглощали хорошо пропеченную конину и запивали ее душистым травяным чаем. Жир капал с кусков на нашу одежду, а мы, не обращая на это внимания, наслаждались сытной, вкусной, отлично приготовленной едой. Какой там столовый этикет - мы давно забыли, что это такое. Теперь мы сами были похожи на местных дикарок: мы зубами раздирали мясо, помогая себе руками... О Боже - мы даже чавкали и набивали рот! Облизывали пальцы! И было в этом что-то упоительноразнузданное, что-то бунтарское... Все аристократические табу, все правила, созданные высшим обществом, были забыты - здесь, под светом луны этого дикого мира, они казались смехотворными и нелепыми. Могу сказать, что это было лучшее барбекю в моей жизни...

Сытость опьянила меня. Впрочем, расслабляться не следовало: впереди было еще много работы. Я стала озираться по сторонам, стараясь, пока не закончилось время отдыха, чем-то занять свои мысли.

И тут я опять увидела Барбару Пирсон. И почему она так раздражает меня? Стоит мне увидеть ее - и хочется подойти и залепить ей хорошую затрещину. Но, конечно, я этого никогда не сделаю -иначе моя судьба будет решена, и отнюдь не в мою пользу...

Барбара на этот раз тоже заметила меня. Мне показалось, или она и вправду чуть заметно кивнула мне? Вроде даже легкая улыбка проскользнула по ее лицу... Что это значит? С чего бы ей вдруг вздумалось проявлять приветливость ко мне? Ведь она здесь на хорошем счету, она не проходит Путь Искупления - она чистенькая перед теми людьми, что главенствуют над этой Аквилонией... Она сама попросилась к ним жить и не проявила дурного упрямства, как те глупые диссидентки...

Я заставляла себя не смотреть на Барбару, но снова и снова мой взгляд устремлялся в ее сторону. И всякий раз она давала мне понять, что замечает мое внимание. Я злилась на себя. Но злость моя уже не имела той силы, что прежде - это из-за сытости, из-за неги, что дарует вкусная еда и чуточка отдыха...

Вот Барбара едва заметно кивнула мне. Почему-то мне стало совершенно ясно, что этим кивком она предлагает мне подойти. Ни за что! Я отвернулась и постаралась о ней забыть.

Но тут же, вопреки своей воле, я снова повернулась лицом в ее сторону. И она мне снова кивнула - на этот раз гораздо более выразительно. И тогда я, удивляясь самой себе, встала и подошла к ней.

Я не представляла, о чем она может сказать мне. С ее стороны было бы естественно испытывать ко мне взаимную неприязнь. Хочет поглумиться, показать свое превосходство? Впрочем, едва ли. На лице ее нет никакого высокомерия. Неужели она просто решила поинтересоваться, как нам живется? Если же она начнет задирать меня, то, боюсь, я не смогу сдержаться, и...

Бить ее я, конечно, не стану. Но постараюсь ответить ей так, чтобы она больше никогда не посмела заводить со мной каких бы то ни было разговоров...

Но я была удивлена с первых же секунд.

- Прекрасно выглядите, миссис Питерсон! - сказал мне она и улыбнулась очень открыто и по-дружески.

Я сразу же растеряла все слова, что приготовила для нее.

- Благодарю! - ответила я, стараясь все же придать своему голосу холодности и ехидства.

- Вы как будто помолодели... - сказало Барбара, не обращая внимания на мои интонации и продолжая с улыбкой смотреть на меня.

- Да, спасибо, я это заметила, - сказала я, все еще силясь разжечь в себе злость. - Я и чувствую себя замечательно, и даже в состоянии выполнять эту работу... - Я кивнула в сторону поля, где валялись мертвые животные, больше половины из которых уже были выпотрошены и освобождены от шкур.

- Это же замечательно, миссис Питерсон! - засияла она.

- Да-да, конечно, это замечательно, - ерничая, подтвердила я, - скоро я стану сильной и выносливой, как негритянка, и смогу даже впрячься в ярмо, чтобы пахать поля!

Улыбка исчезла с ее лица; теперь она смотрела на меня с пытливым любопытством и с некоторой долей сочувствия.

- Послушайте, миссис Питерсон... - осторожно произнесла она. - Вы зря так говорите. То, что вы помолодели и приобрели бодрость и энергию, не говорит о том, что вас готовятся нещадно эксплуатировать...

- А о чем же это говорит? - воскликнула я. - Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и за все приходится платить! Если бы не эти уколы, мы бы давно подохли от усталости! Молодость, сила, говорите? Но какова будет цена?

- О, миссис Питерсон, вы неправы... - мягко произнесла Барбара. - Эти уколы делают всем, кто записан в ополчение и занимается тяжелым физическим трудом, и проходящие Путь Искупления - не исключение. Этот препарат был создан химиками одного чрезвычайно высокоразвитого мира - там такой обработке подвергают рекрутов, впервые записывающихся в армию. А еще это средство позволяет организму быстро залечивать раны. А о том, что оно обладает способностью омолаживать, я, признаться, впервые слышу от вас... Возможно, дело в том, что раньше эти уколы делали только достаточно молодым людям, которые не могли почувствовать разницы в ощущении своего возраста.

- Неужели? - удивилась я. - Ну что же, теперь знайте, что это именно так! Впрочем, я ни на минуту не поверю, что все это делается из бескорыстной любви к ближнему, то есть к нам! Должна же быть какая-то скрытая цель. Пусть вы не собираетесь на нас пахать, но для чего-то же это делается...

- Конечно, бескорыстная любовь - это не та причина, по которой это сделали для вас, - тщательно взвешивая слова, ответила Барбара, - просто Аквилония - гуманное государство, и не приемлет глумления одних людей над другими. Вы - не изгои. Вы - потенциальные граждане, и станете вы ими или нет - зависит о того, как вы пройдете Путь Искупления. А ведь путь этот заключается не только в том, чтобы трудом заслужить себе право на полноценное гражданство - нет, в первую очередь вы должны изменить свое отношение к жизни и другим людям. Все прочее дается вам авансом, на общих основаниях. Поразмышляйте об этом, миссис Питерсон... И, пожалуйста, не смотрите на меня как на своего врага. Я, как и прочие аквилонцы, желаю вам всего только самого хорошего! Не ищите подвох, лучше подумайте, как хорошо снова почувствовать себя молодой... У вас появилась возможность начать жизнь с чистого листа. Пусть останутся в прошлом ваши предрассудки, правила, убеждения. Отбросьте их - и вы увидите, как прекрасна жизнь! Не цепляйтесь за то, что уже никогда не вернется... все это миражи. А настоящая жизнь - здесь. Примите это и постарайтесь почувствовать хоть маленькую благодарность за то, что мы все не умерли в безнадежной попытке спастись от неизбежной гибели. Мне уже сказали, что путь, избранный вашим мужем и другими «джентльменами», привел бы нас туда, где выживание в зимнее время все равно было бы невозможно, а дальше дороги не было, мы уперлись бы в море. То, что нас нашли и подобрали почти сразу, есть величайшее Чудо Господне! Когда вы это поймете, дальше вам будет уже гораздо легче принять и все остальное.

Я больше не могла слушать ее. Ее слова вползали в мою душу вкрадчивым змеем, завораживали, пьянили, будоражили что-то глубоко затаенное, смутное, нереализованное...

Я резко развернулась и пошла от нее прочь. Но в ушах у меня продолжали звучать ее слова: «Не цепляйтесь за то, что уже никогда не вернется»...

5 августа 3-го года Миссии. Понедельник. Три часа дня. Первый этаж, правая столовая

Большого Дома. Совет вождей.

- Итак, товарищи, - сказал председатель Совета Вождей, - скоротечную войну с сарацинами можно считать законченной. Леди Альбофледа полностью овладела ситуацией и сейчас ведет караван своих подопечных к месту битвы с сарацинами, ибо на территории нашего поселения нет места для того, чтобы развернуть дополнительный палаточный лагерь на одиннадцать с хвостиком тысяч человек.

- Сколько-сколько, Петрович? - внезапно охрипнув, спросил главный геолог.

- Одиннадцать тысяч, и из них только три тысячи мужчин, - повторил Верховный шаман. - Положение критическое: наше общее население достигло шестнадцати с лишним тысяч человек, при этом должен заметить, что в конце зимы нас было в десять раз меньше. Если проблемы с продовольствием выглядят пока решаемыми, ибо никто не запрещает нам слетать в тундростепи, парализовать и забить пару мамонтов, после чего перетаскать их мясо сюда челноком, то положение с жильем удручает. Относительно теплого времени осталось чуть больше, чем на месяц, а строительство уже намеченного жилья идет с отставанием от графика, в первую очередь из-за нехватки жжёного кирпича, необходимого для фундаментов и печей.

- Кирпичное производство работает на пределе мощности, - отрезал дед Антон, - и больше кирпичей выдать никак не может.

- Этому делу можем помочь мы, - неожиданно сказала госпожа Азалиэн. - Ваш кирпич мы делать не умеем, зато горхи могут резать своим инструментом камень, точно так, же как и металл. Лучше всего вырезать сразу большой блок, доставлять сюда на внешней подвеске челнока и сразу ставить на место. Точность, как у вас говорят, будет миллиметр в миллиметр. Это очень скучная работа, как и таскать контейнер, но мы понимаем, что это очень надо. Интересы клана превыше всего. -Хвост ее дрогнул, придавая ее последним словам некоторую патетику.

После этого заявления присутствующие обалдело переглянулись.

- А какого размера могут быть эти блоки? - спросил Андрей Викторович.

- На небольшие расстояния на внешней силовой подвеске можно перевозить не более тридцати тонн, - вместо темной эйджел ответил майор Агеев, - остальное зависит от плотности камня - известняк в полете, боюсь, начнет сыпаться.

- Это смотря какой известняк, - хмыкнул главный геолог, - мрамор - это, кстати, тоже известняк, и его тут в окрестностях много. Но в общем вы правы - ненадежный это камень, гранит куда лучше.

- А где у нас тут граниты? - спросил Сергей Петрович.

- Открытые месторождения гранитов от нас примерно на расстоянии от ста до ста пятидесяти километров - там, где Дордонь прорезает Центральный массив, - ответил дед Антон. - С воздуха эти скальные обрывы сразу будет видно, фактически река там сама создала каменоломню; достаточно будет снять с обнаженного камня фаску - и можно брать один гранитный блок за другим.

- А какой глубины может быть разрез? - спросил Андрей Викторович.

- Для хорошего камня примерно такой, - ответила матрона темных, показав руками расстояние около полутора метров. - Этот ручной инструмент нужен, чтобы резать и соединять внешнюю оболочку наших кораблей, а она хоть и раз в десять тоньше, но очень и очень прочная. У астероидных шахтеров есть оборудование и помощнее, но нашему клану оно было не нужно.

- Замечательно, леди Азалиэн! - сказал Верховный шаман, чрезвычайно довольный. - Значит, проблема фундаментов у нас вполне решаема. Но из этого следует еще три вопроса. Во-первых, участие шаттла в разгрузке контейнеровоза следует приостановить, ибо он не сможет работать в двух, а то и трех местах одновременно. Во-вторых, под новые дома срочно надо расчищать территорию, продлевая Русскую и Латинскую улицы, быть может, почти до самой заставы. В-третьих, как только будет готов первый такой фундамент, у нас резко увеличится потребность в пиломатериалах, а потому срочный запуск новой, более мощной пилорамы является насущной необходимостью.

- У нас уже почти все готово, - ответил Гвидо Белло, - остался только испытаний новый большой газогенератор. Мы вовремя начать эту работа, а потому успеть почти в срок.

- Что касается разгрузки контейнеровоза, - сказал Сергей-младший, - то на берегу уже двести контейнеров, остальные извлечены кранами из трюма и расставлены вдоль бортов корабля в готовности к транспортировке. Этого хватит еще на два рейса барка. В день шаттл может перемещать до двадцати контейнеров, так что я не вижу большой проблемы в том, чтобы вернуться к этому вопросу, как только будет решен вопрос с фундаментами.

- А я подумал, - сказал Раймондо Дамиано, - что если небесный синьора могут резать и носить большой каменный блок, то не надо отправлять корабль на зима в Порт-Тарифа или куда-то еще. От ледостав до ледоход как раз хватит время построить внешний мол под угол течения от устья Дальний до конца отмель напротив устья Ближний, чтобы защитить место стоянка корабля от ярости стихия весной.

- Блоки придется укладывать в несколько рядов, чтобы их масса могла противостоять натиску льда, - кивнул Сергей Петрович. - А вообще гранитный мол под углом к течению - это очень интересная идея, которую требуется как следует обдумать. Но вернемся мы к этому вопросу только после того как будут решены первоочередные задачи жилищного строительства. А то строишь тут планы, а потом Посредник подкидывает очередной сюрприз, после которого все приходится переигрывать сызнова.

- А меня, Петрович, - вздохнула леди Ляля, - сейчас больше волнуют сами новички, точнее, отсутствие у них внутренней организации. Леди Альбофледа - она, может, и умница, и красавица, и довольно решительная особа, но ее люди - это не что-то целое, а песок, готовый просыпаться сквозь пальцы, едва пройдет шок от последних событий. Сейчас это не рабочая сила и не помощники, а одна только видимость и того, и другого.

- И что ты предлагаешь? - спросил Верховный шаман. - Я ведь тебя знаю, Ляля. Задавая вопрос, ты всегда имеешь на него в запасе готовый ответ.

- Я предлагаю, - ответила та, - чтобы роль организующего начала взяли на себя легионеры-ветераны уважаемого Гая Юния. Даже рядовые римские солдаты достаточно образованы и дисциплинированы для должности начальника бригады, состоящей из пары десятков рабочих. Кстати, латиноговорящий вдовый и незамужний женский контингент наилучшим образом подходит для решения брачного вопроса римских товарищей.

- Да, - сказал Гай Юний, - так сделать можно. Когда легионер не воюет, он должен заниматься разными полезными делами, в первую очередь строительством, а потом труба позвала - и снова в строй. Те центурия, где есть новичок, будут продолжать тренировка, потому что вчера не все был хорошо, а вот пять центурий, где есть только ветеран, можно дать на стройка. Главным над этот команда я предлагаю сделать старший центурион Витус Альбин Кастор.

- Триста потенциальных бригадиров - это вполне приличная помощь, - сказал Сергей Петрович. - Леди Альбофледа и Арно де Ланвенжен будут начальствовать над выходцами из восьмого века по гражданской линии, а Витус Альбин Кастор сосредоточится на производственных вопросах. Если кто-то из новичков будет уклоняться от работ или трудиться не в полную силу, тогда бригадиру следует подать рапорт по команде, и решение о наказании провинившихся будут принимать уже гражданские власти. У нашей новой леди имеется вполне достаточно решительности и властности для того, чтобы привести отщепенцев в чувство, не прибегая к радикальным методам вроде изгнания или декапутации.

- Что есть, то есть, - хмыкнул главный военный вождь, - наблюдал я вчера выступление этой особы перед будущими подопечными. Ну чисто Ленин на броневике, и эффект очень похожий. Думаю, после утряски структуры и выявления актива все у этого контингента будет хорошо, потому что он в надежных руках. Потом часть женщин по мере выхода замуж перейдут к другим составным частям нашего общества, в результате чего численная диспропорция выровняется хоть немного.

- Не забывайте, товарищи, - сказал Верховный шаман Петрович, - что даже если Посредник не будет подкидывать нам очередных сюрпризов подобного рода, осенью будет большая ярмарка, на которую нам потащат вдов и сирот с половины Европы, после чего наше население опять вырастет, пусть и не таким катастрофическим образом, как сейчас. Поэтому даже в свете открывшихся сегодня возможностей расслабляться для нас совершенно преждевременно. Еще ничего не закончилось, и нам, возможно, еще не один раз придется делать сверхусилие, чтобы перепрыгнуть разверзнувшуюся перед нами пропасть.

- Да мы, собственно, об этом и не забываем, - сказала леди Ляля, - а потому всегда готовы прыгать через внезапно возникшие препятствия - хоть в длину, хоть в высоту, хоть в ширину. Но сейчас я хотела бы сказать вещь, которая, скорее всего, будет для вас неожиданной. Перед самым советом ко мне подошла Барбара и сказала, что банкирши-плантаторши, которых мы пустили по Пути Искупления и забыли об этих особах, после инъекций югоросской сывороткой номер один неожиданно начали молодеть, причем буквально на глазах. Барбара сначала просто не узнала своих старых знакомых. Интересно, что по этому вопросу может сказать кандидат медицинских наук товарищ Легкое, ведь это он принял решение обработать этим препаратом проходящих Путь Искупления...

- Я, товарищ Грубина, - ответил подполковник Легкое, - следовал тому правилу, что обработке этой прямо-таки чудодейственной сывороткой подлежат все военнослужащие первой линии и ополченцы, а также люди, занимающиеся тяжелым физическим трудом, где можно получить травму. Ведь по вашему же закону, который я всемерно одобряю, люди, проходящие по Пути Искупления, делают что прикажут и спят где положат, а все прочее, в том числе и медицинское обеспечение, получают на общих основаниях.

- Да вас, Алексей Никифорович, никто и не обвиняет, - сказал Верховный шаман, - сейчас надо разобраться с неожиданным результатом. Ведь, насколько я понимаю, про омолаживающий эффект в инструкции к препарату не было сказано ни полслова.

- Там было написано, - морща лоб, сказал руководитель всей аквилонской медицины, - что по-еле полного курса инъекций организм приходит в состояние, соответствующее генетическому оптимуму для его возраста. И только теперь мне становится понятно, что с этим самым генетическим оптимумом современной мне науке было далеко не все ясно.

- Генетический оптимум для хуманса - это двести ваших лет полноценной жизни, - сказала матрона светлых госпожа Мирал. - Для эйджел - примерно в три раза больше. Просто наши организмы так изменены Древним, что сами поддерживают в себя в таком состоянии, а вы, хумансы, так не умеете, а потому изнашиваетесь задолго до естественного срока.

- Так, - сказал Сергей Петрович, - а теперь мне хотелось бы послушать Никифора Васильевича. Ведь он, с одной стороны, военнослужащий, а с другой, далеко не юноша, и должен заметить изменения в своем организме.

- Сказать честно, - хмыкнул адмирал Толбузин, - есть у меня такое чувство, что я сбросил с плеч как минимум пятнадцать лет, а может, и поболее. Бегаю и на ванты карабкаюсь, как в лейтенантские свои годы. А уж как этим обстоятельством оказалась довольна мадам Агнесса, мне даже не передать... Интересно, что чувствуют Андрей Викторович и господин Гай Юний, что тоже далеко не вьюноши?

- Я хорошо, - сказал Гай Юний, - мой Сагари доволен, другой жена тоже. Скоро в семья Брут быть пополнений. Сила тоже добавился, но это не так заметно, потому что центурион без сила -не центурион.

- Я тоже ничего особенного не замечаю, - пожал плечами главный военный вождь, - но я и помоложе Никифора Васильевича, и в тонусе себя старался держать постоянно, особенно тут, в Каменном веке. Но, как мне кажется, нам следует принять эту информацию к сведению и заканчивать с бесполезной говорильней, ибо результат налицо, а по какой причине так получилось, нам нихрена не ясно, и обсуждать это можно хоть до посинения.

- Ты не совсем прав, Андрей, - сказал верховный шаман. - В нашем обществе имеются люди в возрасте, которые не стоят в первой линии и не занимаются физическим трудом, а потому не получали инъекции югоросской сывороткой. В первую очередь я имею в виду деда Антона, Витальевну, Алексея Михайловича Гернгросса, отца Бонифация и самого товарища Легкова. Ну вы меня поняли. Приведение организмов этих ценных для нас людей к генетическому оптимуму я считаю первоочередной задачей, ибо утрата любого из них, независимо от причины, будет для нашего общества невосполнимой.

- Добавь в этот список себя самого, ведь ты тоже не проходил обработки, и мы проголосуем за это постановление единогласно, - сказал Андрей Викторович. - И вообще через эту процедуру следовало бы пропустить весь наш руководящий состав, включая экипажи самолетов, учителей и старших жен, ибо эти люди есть становой хребет нашего общества.

- Хорошо, - кивнул Сергей Петрович, - пусть будет так. Ставлю вопрос на голосование в окончательной редакции, внесенной Андреем. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно!

14 августа 3-го года Миссии. Среда. Час до полудня. Окрестности Большого Дома. Графиня Альбофледа

Сегодня ровно десять дней с того момента, как началось мое приключение. Я уже привыкла к тому, что теперь я не бедная изгнанница, а одна из князей этого быстрорастущего народа, и уже не замечаю веса длинного ножа, оттягивающего мой пояс. Мои люди привыкли ко мне. Теперь их не удивляет, что руководить ими поставили женщину, а не одного из мужчин. В этом странном государстве люди делятся на женщин и мужчин только когда удаляются в супружескую спальню, а вне этого каждый терпеливо трудится на том месте, куда его назначили ради общего блага. Помимо леди Сагари, занимающейся всеми хозяйственными делами римского отряда, я свела знакомство с леди Гвендаллион, леди Агнессой, леди Лизой, леди Лялей и главной матроной этого народа Мариной дочерью Виталия. Каждая из них без единого стона тянет воз на своем месте, а значит, и мне Господь велел делать то же самое.

Моя власть держится не только на мече моего помощника Арно де Ланвенжена (тот крайне редко прибегает к мерам устрашения), но и на Божьем Слове, что несет людям падре Бонифаций, а также моей неустанной заботе об этих людях. Наш палаточный лагерь - это образчик чистоты и порядка, палатки, как это принято в римских легионах, выстроены ровными рядами, а дорожки между ними аккуратно посыпаны песком. При этом я лично слежу за тем, чтобы назначенные готовить еду на всех добросовестно относились к своим обязанностям. Мы все - и мужчины, и женщины, и немногочисленные супружеские пары - в буквальном смысле строим свое будущее. Там, где нам назначено жить, совсем недавно шумел дикий лес, а сейчас там бурно кипит строительство, и, как обещает нам князь Сергий, до наступления холодов там уже будут стоять большие теплые дома, жить в которых предназначено нам самим.

Первыми, еще до нас, там поработали странные мускулистые существа женского рода под названием горхи: они с помощь ручных режущих инструментов чудесным образом свалили на предназначенных к застройке участках все деревья, от чего в лесу образовались три длинных и прямых улицы (в Аквилонии, как и в Риме, тоже любят все прямое и ровное, а когда видят кривизну, то сильно ругаются и требуют переделать). При этом наши мужчины под руководством бригадиров из легионеров длинными палками помогали деревьям падать в нужном направлении, а не на чью-то голову. Все это не заняло много времени: этот чудесный инструмент перерезал сосну в один обхват быстрее, чем я ломаю в пальцах сухую былинку. Вжик - и все. Я видела то место дерева, по которому прошел разрез, и проводила по нему рукой. Оно такое гладкое, что этого невозможно было бы добиться никакой полировкой. Арно де Ланвенжен передал мне слова князя Сергия, что если дерево таким образом срезать, но оставить стоять на пне, то оно может прирасти обратно, ибо повреждения при разрезе самые минимальные.

Потом эти же существа, горхи, отсекали у поваленных деревьев ветви и вершины, разделяя получившиеся стволы на равные куски, а специально назначенные люди грузили образовавшиеся бревна на тележки, запряженные ослами, быками и верблюдами, и увозили туда, где их механическими пилами разделят на доски. Я была в том месте (новая пилорама), где машина, воющая, будто голодный дракон, одно за другим глотает бревна, выплевывая с другого конца стопки досок. Оставшиеся ненужные части дерева наши женщины оттаскивали подальше - нам было позволено пускать их на дрова, в том числе и для приготовления пищи.

Когда эта работа была сделана, те же самые горхини расчертили своим инструментом землю на месте будущих домов на квадраты, перерезая корни деревьев, а каждый пень дополнительно разрезали на четыре части, после чего ушли работать в другом месте. Наши мужчины под руководством бригадиров-легионеров при помощи рычагов и бранных слов принялись корчевать то, что находится в земле, а женщины деревянными и железными лопатами стали выкапывать основания под фундаменты, тачками вывозя землю в специально отведенное для этого место. И опять все делалось по-римски: колышки, шнуры, линейки - чтобы дома стояли ровно, будто легионеры в боевом строю.

И вот сегодня утром, в самом начале рабочего дня, случилось еще одно чудо, заставившее всех раскрыть рты. Над первым готовым основанием дома, где нашим людям предстояло пережить зиму по шесть человек в комнате, зависла летающая машина черных небесных женщин, а под ней без всяких канатов или иной опоры висел ровный прямоугольный каменный блок. Плавно, без всяких видимых усилий и посторонней помощи, он опустился на положенное ему место. Когда машина улетела я подошла посмотреть, и увидела, что, как и в случае с деревьями, поверхность камня выглядит ровной, будто отполированной. Некоторое время спустя летающая машина принесла еще один блок и поставила его рядом с первым так, что в щель между ними нельзя было даже всунуть кончик ножа. Тогда я подумала, что на таком массивном основании можно строить не только легкие каркасные дома с заполнением из сырцового кирпича, но и грозные каменные замки-каструмы, башни которых вздымаются на большую высоту... Я поделилась своими соображениями с Арно де Ланвенже-ном.

- Насколько я понимаю в строительстве замков, госпожа моя Альбофледа, - ответил тот, -прежде всего, фундамент должен отстояться несколько лет, и только потом над ним можно возводить по-настоящему массивное здание. И этого правила не отменить никакими чудесами, за исключением специальной машины, заранее уплотняющей грунт под будущим строением. Но такое устройство тут отсутствует, и на его создание совершенно нет времени, ибо зима близко. Да и не нужно оно совершенно, ибо ничего, кроме легких каркасных зданий, коих вполне достаточно для того, чтобы пережить местную зиму, Аквилония сейчас возводить не в состоянии. Быть может, когда-нибудь потом тут встанут высокие дома, поднимающиеся над вершинами деревьев, а пока следует быть довольным и тем, что нам дают прямо сейчас.

Занимаясь текущими повседневными делами своего графства, я замечаю, что меняюсь внутренне, и меняется мое отношение к этому миру и его правителям. Если в начале то, что я делала, было моим долгом по отношению к людям, спасшим жизнь мне и дочери, а также довольно тяжким бременем, то теперь мои графские обязанности мне даже нравятся. Кстати, Лейбовера теперь живет не с сестрами Пирсон, а в семье князя Сергия, и очень сдружилась с его приемной дочерью Мариной, оказавшейся с ней одного возраста. Та один год училась в местной школе говорить на латыни, и теперь девочки, когда не заняты помощью взрослым, всюду ходят вместе.

Я одобряю это знакомство моей дочери, ибо Марина-младшая ведет себя гораздо пристойнее, чем Сибил, а еще у нее, как у девочки, родившейся в двадцать первом веке, очень высокое положение младшей Основательницы. А все потому, что она с молоком матери впитала в себя то, чему моей дочери и другим детям еще придется тщательно учиться. Но, несмотря на свой статус, тут каждый с молодых лет изучает какое-нибудь ремесло, чтобы не быть обузой своему народу. Марина-младшая помогает главной матроне Марине дочери Виталия в ее обязанности заведующей общей трапезной, а Лейбовера заявила, что хочет стать... лекарем.

Моя дочь сказала, что она мной очень гордится, но не чувствует в себе талантов к руководству людьми, а следовательно, ей нужна другая стезя, на которой она могла бы заработать себе уважение и почет, ибо положение в этом обществе достигается только таким способом. Лекари тут имеют такой же высокий статус, как и священники, и лишь совсем немного уступают вождям. Но чтобы добиться желаемого, Лейбовере придется много учиться, и в первую очередь ей надо выучить русский язык. А как известно с древних времен, лучший способ для этого - жить среди людей, разговаривающих на нем каждый день. Мы с дочерью видимся ежедневно, или когда я приезжаю на лошади в ка-струм к князю с отчетом о текущих делах, или когда Лейбовера с подругой приходят к нам в палаточный лагерь. Побывав у нас в первый раз и все посмотрев, Марина-младшая все одобрила и сказала моей дочери, что я «деловая женщина» - то есть та, что способна заниматься делами, а не прятаться за спиной у мужа или отца, и что такой матерью можно гордиться. Эта похвала ребенка, еще не знающего, что такое лукавство, была для меня даже дороже всех слов доброго князя Сергия.

Есть во мне и другие изменения... Я вдруг заметила, что почти незаметно начинаю молодеть. Сначала меня это даже испугало, и за разъяснениями я обратилась к... доброму падре Бонифацию, дабы узнать, нет ли в этом чего-нибудь сатанинского. Ведь когда кругом разные чудеса, недалеко и до беды.

- Нет, дочь моя, - ответил мне тот, - ничего сатанинского или даже просто чудесного в этом нет. Это просто действие того укрепляющего лекарства, что тебя прописали Марина дочь Виталия и господин Легков для того, чтобы ты могла выдержать свой воистину изнурительный образ жизни. Ты отдаешься своим обязанностям графини со всей душой, переживаешь за всех малых и сирых, и тебя тоже не оставляют без вознаграждения. Прими этот дар второй молодости как то, что тобой заслужено, и употреби его с толком, ибо тебе самой будет горько, если он пропадет втуне.

Да, я действительно переживаю за всех, кто поручен моему руководству, и горжусь тем, что даже сарацинки в своем большинстве влились в наше общество. И в самом деле, они оказались не такими плохими, и мне хочется верить, что, когда закончится время нашего кандидатства, все они смогут найти себе новых добрых мужей вместо тех, что были уничтожены воинами Аквилонии за грабежи, насилие и убийства. Я христианка, а значит, должна уметь прощать - особенно тех, кто лично ни в чем не виновен и никому не причинял зла. Лишь совсем немногих, за совершенные ими в прошлом грубые насилия над христианскими рабами и наложницами, мне пришлось предать суду князя

Сергия и умыть руки, ибо Закон есть Закон.

Что касается совета падре Бонифация с толком употребить свою вторую молодость, то я с этим пока не спешу. Во-первых, из моей памяти должен стереться образ Берульфа, ведь с ним мы прожили добрую половину моей жизни, деля и радости, и невзгоды. Во-вторых, я должна присмотреться к местным людям, чтобы не ошибиться и выбрать себе пару по размеру. Я не хочу входить в чью-то семью какой-то там по очереди женой, и при этом меня не тянет к выходцам из слишком высоких веков. Слишком они сухие и холодные: с такими людьми вместе хорошо делать дело, но ложиться с ними под одно одеяло я не желаю. Значительно больше меня привлекает Арно де Ланвенжен... Он ближе других мне по душевным свойствам, а еще мне приятны его галантность и обходительность, но и к нему я тоже должна присмотреться. Возможно, когда-нибудь в будущем я возьму его за руку и поведу к алтарю, но это время пока не настало, и придет оно не раньше того момента, когда у всех моих людей уже будет надежная крыша над головой.