19 июля 3-го года Миссии. Пятница. Большой Дом и Порт-Тарифа.

За пять дней, что прошли после бурных событий десятого-четырнадцатого июля, жизнь в Акви-лонии вроде бы вошла в обычную рабочую колею, но все равно висело в воздухе ощущение то ли грандиозных перемен, то ли большой беды. И с угрозой со стороны Совета кланов эйджел это чувство, по крайней мере, внешне, связано не было.

Без спешки пообщавшись с обеими матронами через ментоскоп, Верховный шаман выяснил, что ждать следующей инспекции следует не ранее, чем через десять лет (если Совет Кланов решит прислать внеочередную миссию) и не позднее, чем через столетие, если визит будет плановым. Внеочередная миссия - это очень дорого. Узнав, что возле планеты-прародительницы уже исчез один корабль эйджел, матроны темных, к которым будут обращаться представители Совета, начнут требовать премию за риск, которая взвинтит цену контракта в несколько раз. Больших жмотов, чем матроны, заседающие в Совете Кланов, сложно представить, так что торги могут затянуться надолго.

- Когда за нами все-таки прилетят, - подумала матрона темных госпожа Азалиэн, - то их матрона увидит, что Геон умерла естественной смертью, а не погибла в бою. Тогда мы дадим свои позывные и сообщим, что после приключившегося несчастья нашли спасение на поверхности планеты. Позывные окажутся правильными, моя ментальная подпись, зарегистрированная в Совете Кланов, будет подлинной, и при отсутствии сигнатур внешнего принуждения у матроны того клана не будет оснований запрещать нашему челноку приближение к ее кораблю. Подлетев к нему на малое расстояние, мы оглушим чужой клан выстрелом из бортового парализатора, после чего пристыкуемся и высадим на борт ваших воинов, чтобы те окончательно завершили дело.

- И вы будете действовать на нашей стороне против других темных эйджел - таких же, как и вы? - послал ответную мысль Верховный шаман.

- Теперь мы - цивилизованные темные эйджел, являющиеся частью Великого клана Аквило-ния, - подумала на это матрона темных, - поэтому наша лояльность принадлежит только вам. Что касается других темных эйджел, то мы хотим только, чтобы ваши воины их не убивали, а так же, как и нам, предложили измениться и присоединиться к вашему клану.

- Мы никого не убиваем понапрасну, - подумал Сергей Петрович, - и даже полным негодяям мы пока сохранили жизнь, до окончательного решения их судьбы. А другие темные эйджел не негодяи -они заблудшие существа, которых мы должны победить, а потом перевоспитать в правильном ключе.

- Нам этого достаточно, - подтвердила матрона Азалиэн. - Хотя лучше бы у вас все-таки был излучатель антиматерии, которым нас напугала маленькая самка Дэм. Мы понимаем, что такое военная хитрость, а потому не в обиде на этот маленький обман. Ведь тогда между нами еще не было никаких клятв, и даже обещаний.

- Нет, товарищ Азалиэн, - ответил Верховный шаман, - вы ошибаетесь. При помощи излучателя антиматерии или по-другому, аннигилятора, можно только убивать, но нельзя брать в плен. У нас говорят: «Сила есть - ума не надо». Тот, кто привык хвататься за абсолютное оружие, быстро глупеет. При этом Великий Дух Вселенной желает не вашей смерти, а исправления, ведь вы тоже его дети, которых он любит. Мы будем скорбеть по каждой эйджел, темной или светлой, по каждой горхине или даже сибхе, которые могут стать случайными жертвами при столкновении Аквилонии с кланами эйджел.

- Нам этого вполне достаточно, - мысленно ответила матрона темных.

- Нам тоже, - подтвердила госпожа Мирал. - Мы, светлые, тоже хотим вам помочь, только пока не знаем как. Наше искусство управления поместьем вам просто не требуется. И без посторонней помощи вы справляетесь со своим хозяйством наилучшим образом.

- Нет, вы знаете, что должны делать, только не хотите об этом думать, - мысленно усмехнулась госпожа Азалиэн. - Когда мы разбудим нашего самца, моего сына Марида, вы, светлые, можете выйти за него замуж всем своим кланом и рожать для Великого клана Аквилония маленьких серых эйджел. Сейчас уровень развития у моего сына не выше, чем у сибхи, но по своему умственному потенциалу он ничуть не хуже любой из нас, так что вы сможете воспитать его самым подходящим для себя образом и иметь длительный источник генетического материала для производства дочерей, которыми вы сможете гордиться.

- Да, - подтвердила матрона светлых, - это тоже выход. Обычно серых рожают, исключительно по принуждению, те светлые, что попали вам в плен. Но если твой сын станет нашем мужем по всем местным правилам, то в рождении нами от него дочерей смешанной расы не будет никакого стыда и позора. Мы, светлые, тоже вступили в Великий клан Аквилония, и должны соблюдать его правила и законы.

- А кто такие серые эйджел, и почему их нет среди вас? - мысленно спросил Сергей Петрович.

Матрона темного клана сделала небольшую паузу и ответила:

- Серые эйджел - прирожденные инженеры, и появляются на свет, когда темный клан оплодотворяет пленную самку светлых генетическим материалом своего самца. Такие случаи не слишком часты, поэтому серые доступны только очень состоятельным кланам темных. Обычно они встречаются на больших кораблях и космических станциях. А еще таким образом появляются на свет будущие корабли вроде Геон, но тогда самку можно использовать только один раз, потому что она всегда погибает при родах.

- Корабли таким образом мы не будем производить никогда, - ответил Великий шаман Петрович, - а все остальное возможно только при доброй воле эйджел светлого клана Зоркого Ока и по их собственному желанию. На этом данную тему я считаю закрытой.

- Мы подумаем над вашими словами и предложением госпожи Азалиэн и доведем до вас свое решение, - мысленно ответила госпожа Мирал. - Сейчас я больше ничего сообщить не могу.

Таким образом, охватившее Аквилонию беспокойство было связано совсем не с эйджел. Они еще когда будут, а вот очередную каверзу Посредник может подбросить в любой момент, тем более что, как утверждали местные краеведы, викингами список возможных недружественных гостей далеко не исчерпывался. За кадром пока оставались франки, вестготы, средневековые французы и англичане, а также арабы-сарацины. Никто из перечисленных не был плох настолько, что его нельзя брать в плен, а для пленных опять же необходим казарменный фонд. Кроме того, осенью намечалась большая ярмарка, когда вдов и сирот потащат с половины Европы, а это тоже подразумевало необходимость иметь под рукой свободное жилье.

И без того население Аквилонии в очень короткий срок увеличилось более чем втрое, и в ближайшее время это положение могло усугубиться. Если вопрос с продовольствием был пока решаемым, то жилищная проблема стояла крайне остро. Вся местность к западу и югу от Большого дома превратилась в одну большую стройку: там беспощадно сводили остатки леса и размечали дополнительные строения. Запасы сухого леса зимней рубки, заготовленные для будущей верфи, таяли на глазах, и Верховный шаман с ужасом думал о том, что опять придется возводить из сырого леса дома, годные к эксплуатации[292] на протяжении всего двух-трех сезонов. Но в то же время прибывшие в Аквилонию больше тысячи сильных и здоровых мужчин придали строительным работам огромное ускорение.

Для ускорения строительных работ общим решением Совета Вождей на линии Аквилония -Порт-Тарифа оставили только барк, даже минимальная грузоподъемность которого в несколько раз превышала суммарные возможности остального аквилонского флота, а все прочие команды спустили на берег, разбив на строительные бригады. Особенно этому были рады матросы с «Опричника»: для них это был отдых после многомесячного похода. И даже работа на стройке была не в тягость -ведь для себя строили, а не для барина. Да и местные хозяева - Сергей Петрович да Андрей Викторович - на типичных бар оказались вовсе не похожи: простых людей не чурались и первым делом узнавали, что братцы ели, как спали, и нет ли среди них хворых и покалеченных.

С зимовкой кораблей тоже все переиграли. Решили, что «Опричник» будет зимовать в устье Ближнего, а вот фрегат «Медуза» и барк уйдут на юг - и даже не в Порт-Тарифу, где удобства для стоянки оказались минимальными, а в Гибралтар, где намечалось основать главный южный форпост Аквилонии. Отсюда возникла задача успеть закончить разгрузку контейнеровоза до осенних холодов - вполне решаемая с помощью челнока темных эйджел.

И пусть майора Лопатина по радио предупредили (мол, летит к тебе такая штука), первый визит шаттла к контейнеровозу вызвал настоящий фурор. Разрядило обстановку появление товарища Агеева, лично знакомого и майору Лопатину и вахмистру, то есть, лейтенанту Терехову. Предъявив местному начальству бумагу, чего и в каком количестве необходимо в первую очередь загрузить в трюм шаттла, майор попросил открыть контейнеры с бабско-спортивным барахлом, потому что девушки должны приодеться. Впрочем, лично к этим контейнерам Евгений Агеев своих будущих жен сопровождать не стал, перепоручив эти миссию прибывшей этим же рейсом леди Ляле, считавшейся в Аквилонии законодательницей дамских мод и эталоном хорошего вкуса. Темные эйджел клана Игла Мрака должны выглядеть вполне по-человечески, и в то же время не как вульгарные деревенские простушки, с тугой пачкой денег дорвавшиеся до Московского ГУМа. Со своей стороны, госпожа Азалиэн и ее дочери высоко оценили тот факт, что обучать их тому, как должна выглядеть уважающая себя самка цивилизованных хумансов, взялась одна из самых высокостатусных матрон Аквило-нии.

Пока бывшие гребцы таскали в шаттл большие картонные коробки с лекарствами, ящики с патронами и оружием, Ляля подобрала для темных эйджел «все самое необходимое» - от нижнего белья и плетеных босоножек до верхней одежды - совершив еще одно преображение. Туда уходили три первобытных женщины темноэйджеловского происхождения, а обратно вернулись «кубинские» волейболистки-баскетболистки, с ног до головы одетые во все темно-синее: облегающие шорты-борцовки, такие же футболки и ветровки, с темно-синими спортивными сумками через плечо. Никакого сравнения с теми голыми и грязными существами, что сдались на милость победителей всего трое суток назад. И только белье Ляля им подобрала белое, но его сможет увидеть лишь их будущий муж, вопрос с которым был уже решен. Несколько последних рейсов их командир совершил на месте второго пилота, и Динал Аз регулярно передавала ему мысленное управление челноком.

- Мы красивые? - спросила госпожа Азалиэн, оборачиваясь перед майором Агеевым, будто манекенщица на подиуме.

- Вы великолепные! - ответил тот. - А еще вы у меня умные и умелые.

- Мы уже все решили, Евгений, - тихо сказала матрона. - Когда мы вернемся в Аквилонию, то все вместе отправимся к слуге Великого Духа, чтобы тот произвел соответствующий обряд, а потом пойдем в нашу комнату в общежитии и будем брать у тебя генетический материал обычным для хумансов способом. Мы одна душа, а теперь должны стать одним телом. Для нас это будет в первый раз, так что мы рассчитываем только на тебя.

Майор немного подумал и ответил:

- Я согласен, Аза, пусть будет так. Вы мне нравитесь, и я буду рад дать вам все, что вы у меня просите.

- А почему Аза? - спросила матрона. - Ведь мое имя Азалиэн.

- Между своими в семье у нас, хумансов, приняты короткие, ласкательные имена, - ответил майор. - Вы для меня Аза, Дина и Тени, а я для вас Женя.

- Хорошо, Женя, мы запомним этот правильный обычай, но при этом надеемся, что ты будешь ласкать нас не только именами, - ответила госпожа Азалиэн. - А сейчас в путь. Погрузка закончена, и наши дела сами себя не сделают.

Вернувшись в Аквилонию, команда челнока сдала груз, потом посетила падре Бонифация.

Тот осмотрел новый облик темных эйджел и, удовлетворенно кивнув, заявил, что не может повязать их узами Гименея прямо сейчас, ибо для этого требуется обстановка общего праздника, чтобы о браке можно было объявить во всеуслышание. При этом он ценит их намерение связать свою жизнь друг с другом и понимает нетерпение, а потому просит подождать хотя бы до обеда, когда этот обряд можно будет провести при большом скоплении народа. Совет вам да любовь, плодитесь и размножайтесь...

После церемонии бракосочетания, хорошенько повеселившись, то есть покушав, все четверо удалились в комнату, выделенную для проживания темным эйджел, где досыта наелись сладкого десерта, после чего заснули мертвым сном до следующего утра, даже не выходя к ужину.

А на следующий день челнок снова отправился к Порт-Тарифе, где занялся перетаскиванием контейнеров на внешней силовой подвеске. При этом, чтобы не уставать, Динал Аз, Тенил Аз и майор Агеев каждый раз менялись главным пилотским линком. К тому моменту, когда барк встал на якорь на удалении ста метров от берега, к перегрузке на его борт была готова уже добрая сотня контейнеров из первоочередного списка.

И, кстати, там, на берегу Гибралтарского пролива, снова встретились майор Бояринцев и майор Агеев, и первый из них сильно удивился, увидев приятеля в компании трех особ, сильно напоминающих богатых иностранных туристок африканского происхождения. Ничего общего с тремя дикими темными эйджел, какими он их запомнил по первой встрече, в этих дамах сейчас не было.

- Это мои жены: Аза, Дина и Тени, - не моргнув глазом заявил Евгений Агеев. - Как видишь, я последовал твоей рекомендации жениться, и весьма доволен этим обстоятельством.

- Мы тоже очень рады, что у нас теперь есть такой муж, - сказала госпожа Азалиэн, она же Аза. - Теперь мы совсем другие, чем были ранее, хотим быть красивыми, чтобы нравиться своему мужу, мы любим и любимы, и это делает нас добрее.

И только после этого заявления майор Бояринцев присмотрелся к «иностранкам» - наконец опознал в них уже известных ему темных эйджел, попутно удивившись столь быстрым внутренним изменениям. А ларчик открывался просто. Когда Дэм коллективно обучала клан Игла Мрака русскому языку, она попутно передала реципиенткам свое, чисто деммское отношение к собственному телу и его красоте. Именно деммские дамы, совершавшие секс-туры по отсталым мирам, оставили о себе воспоминания в людской памяти как о суккубах, демонах женского обольщения, перед которым не может устоять ни один мужчина. Маленькая рогатая-хвостатая вполне обоснованно считала, что менять внутреннее мироощущение темных эйджел следует самым радикальным образом. Если раньше они вообще не обращали внимания на свою внешность и ее привлекательность для противоположного пола, то теперь все должно стать наоборот. Иначе, мол, эта задача не решается.

Кстати, после прибытия барка в Порт-Тарифу в транспортной операции снова возник затык. Выяснилось, что перевозка груза на гребных шлюпках даже через такое небольшое водное пространство представляет собой ужасную мороку в темпе «в час по чайной ложке». Для ускорения погрузки всего необходимого требовалось нечто вроде причала, хотя бы наплавного.

Тогда шаттл отвез в Аквилонию майора КГБ Лопатина и будущего лейтенанта юстиции Кариме-това, а обратно доставил всех восьмерых горхинь, вместе с их инструментами и задачей соорудить тот самый наплавной причал из освобожденных от содержимого контейнеров. Срок исполнения -«надо было еще вчера». И тут выяснилось, что, имея в руках свои инструменты, с металлом горхини могут делать все: без использования болгарок и автогена резать ровно по ниточке безотходным способом, проводить диффузионную сварку встык, так что не видно шва, гнуть его как пластилин, и также распрямлять гофр в плоский лист. В результате контейнеры превращались в понтоны метровой толщины, а челнок доставлял их к концу постоянно удлиняющейся цепочки. При этом, еще до получения этого задания, Дэм успела инициализировать мускулистых великанш русским языком, в качестве донора взяв подпоручика Котова - мол, надо Евгений Николаевич, надо. Впрочем, даже после этого горхини остались все теми же хмурыми неразговорчивыми существами, предпочитающими общаться только в своем тесном кругу, потому что им Дэм передала только знание языка, и ничего более. Еще не хватало, чтобы эти живые домкраты со среднетехническим образованием напропалую начали бегать за мужиками.

Тем временем в Аквилонии майор Лопатин и лейтенант юстиции Кариметов (звание присвоено сразу по прибытии) знакомились с обстоятельствами дела хунты джентльменов. Точнее, товарищ Лопатин в первую очередь знакомился с самой Аквилонией, где он, волею судеб, оказался впервые. Большое количество народа и бурная, вполне осмысленная, кипучая деятельность по всем направлениям произвели на кадрового чекиста благоприятное впечатление.

- Ну что же, товарищ Грубин, теперь будем знакомы лично, - пожал он руку Верховному шаману. - Товарищ Петров много мне о вас рассказывал. Как я вижу, жизнь у вас буквально бурлит.

- Как тут не забурлить, если в любой момент ждешь свыше какого-нибудь подвоха, - ответил тот. - Но вас мы позвали не поэтому. У нас есть кому крепить оборону и повышать бдительность.

Вместе с пароходом «Сити оф Глазго» нам досталась компания людей, которые решили, что, раз в этом мире нет никакой власти, а у них в руках револьверы, то значит, они и есть власть, которой можно все. Эта банда объявила всех прочих пассажиров своими рабами и намеревалась построить тут тиранию самого омерзительного рабовладельческого толка. От вас требуется провести по этому делу следствие, допросить всех участников, соучастников и пособников хунты, а также потерпевших, и дать нам обвинительный материал для открытого судебного процесса. Мы должны точно знать, кому там следует отрубить голову, потому что эти люди опасны и неисправимы, кого необходимо изгнать в дикую местность голыми и босыми, а кто может быть исправлен тяжелым физическим трудом и душеспасительными проповедями отца Бонифация.

Немного подумав, майор Лопатин ответил:

- Чтобы провести такую работу с несколькими десятками подследственных, мне одному, без штата опытных сотрудников, понадобится от года до нескольких лет...

- У нас нет ни нескольких лет, ни одного года, ни даже пары месяцев, - ответил Сергей Петрович, - зато имеется инопланетный технический прибор под названием ментоскоп, который до предела упростит вам работу. При общении через эту штуку невозможно лгать и изворачиваться, поэтому полученная вами информация будет истиной в последней инстанции. И вообще, наше государство выросло уже до таких размеров и достигло такого внутреннего разнообразия, что без человека вашей профессии ему уже не обойтись. Мало ли какие могут быть случаи - от банальной уголовщины до попыток заговоров с целью переделать тут все на более привычный лад с всесильными господами и бесправным простонародьем.

- Я вас понял, товарищ Грубин, - ответил майор югоросской государственной безопасности, -и могу вас заверить, что на новом посту приложу все возможные силы к сохранению существующего государственного порядка Аквилонии, ибо оно нравится мне больше многих иных вариантов. Но, скажите, как быть с моим комендантством на форпосте Порт-Тарифа?

- Там вас сменит товарищ Петров, показавший способность к руководству как раз такими удаленными структурами, - сказал Верховный шаман Петрович. - С предыдущим подобным заданием он справился просто отлично. Товарищ Голованов на барке вполне освоился, и в дальнейшем может командирствовать самостоятельно. Огорчены будут только его жены, которые не видели своего супруга два месяца - и вот он опять ускакал от них на неопределенное время...

- А вы отправьте семью товарища Петрова в Порт-Тарифу вроде бы как на отдых, - посоветовал майор Лопатин. - Климат там вполне курортный: много солнца, теплое море, пальмы и вполне недурственный песчаный пляж. Купаться можно хоть днем, хоть ночью, при свете луны.

- А акулы? - спросил Сергей Петрович. - Серега, то есть товарищ Петров, рассказывал, что они следовали за их кораблями как собачки, в надежде, что можно будет сожрать того, кто случайно упадет за борт - так что купаться в местном море совершенно противопоказано.

- Там, в нашем мире, тоже были акулы, - хмыкнул майор Лопатин, - как и приборы для их отпугивания. Команде «Дмитрия Онолмагулоса» такое оборудование без надобности, но вот на Кубе, для которой предназначалась большая часть нашего груза, подобные устройства крайне востребованы. Каждый городской или частный пляж там должен иметь действующую защиту от акул, а иначе отберут лицензию, да еще и влепят огромный штраф. Мы установили несколько таких устройств, подключив их к сборным ветрогенераторам, и теперь внутренняя часть бухты вполне безопасна для купания.

- Ну что же, товарищ Лопатин, спасибо за идею, - председатель Верховного Совета Аквилонии пожал майору руку. - Поездка на курорт - тоже неплохой способ поощрения за успехи в труде и боевой подготовке. Пожалуй, мы можем себе позволить один пассажирский рейс шаттла в день до Порт-Тарифы и обратно - так что семья товарища Петрова поедет в Порт-Тарифу не на отдых, а как бригада, управляющая туристским кемпингом. Думаю, что такое учреждение просуществует у нас до осени, а там будет видно, возобновлять ли его на следующий год.

Во время своего последнего краткосрочного пребывания в Аквилонии команда челнока получила наконец свои суконные мундиры, и с гордостью продемонстрировала их как своему мужу, так и прочим свидетелям этого события. Для субтропического климата Порт-Тарифы они были слишком теплыми даже для эйджел, но для Аквилонии подходили наилучшим образом. Даже летом там бывают довольно прохладные дни, когда теплолюбивые существа начинают стучать зубами. Кстати, дамский портной Эдгар Ривар, потомок прижившихся в Шотландии беглецов от Великой Французской Революции, ничуть не удивился, увидев в мастерской швейные машинки с ножным приводом, ибо точно такие же изделия мистера Зингера поступили в продажу еще за три года до гибели «Сити оф Глазго». Быстро и качественно исполнив первый заказ, он рассчитывал на дальнейшую карьеру, ибо в обществе, состоящем преимущественно из женщин, инстинктивно тянущихся к красоте, дамский портной без работы не останется.

26 июля 3-го года Миссии. Пятница. Поздний вечер. Порт-Тарифа.

Барк простоял под погрузкой до двадцать шестого числа; первые пять дней грузы доставлялись к его борту в гребных баркасах, а оставшиеся два дня для этого использовался достроенный наплавной причал. Первым рейсом в Аквилонию отправили оружие, боеприпасы и медикаменты -все сразу, остальные грузы перевозили понемногу: или на пробу, или по запросу. Все самое габаритное и массивное пока оставалось на берегу, ибо ни в лодках, ни на руках по причалу доставить эти грузы на корабль не было никакой возможности. Впрочем, и без того труд во время погрузки был адским, от темна до темна, из-за чего Сергей-младший, окончательно, вступивший в права коменданта, объявил трехдневный праздник сабантуй.

Туда и обратно, с учетом разгрузки в Аквилонии, барку предстояло идти недели три, так что теперь не было необходимости в слишком бурной суете. Кроме того, бывших гребцов обрадовали тем, что со следующим рейсом придет ротация, и нынешняя смена отправится к цивилизации. Что касается гусар, то они останутся здесь до самого конца функционирования форпоста, или, по крайней мере, до тех пор, пока не отпадет необходимость контролировать территорию между контейнеровозом и пунктом погрузки, что удобнее всего делать именно при помощи конных патрулей. Пока встреч и тем более стычек с местным неандертальским населением еще не было, но это ничего не значило. Чем дольше аквилонцы находятся в Порт-Тарифе, тем сильнее возрастает вероятность такого происшествия.

Отдыхала и команда челнока. В предыдущие дни и темные эйджел, и их супруг уставали так, что у них просто не оставалось сил на «обмен генетическим материалом», но теперь, когда полеты закончились, после обеда они устроили себе праздник плоти. Большая палатка на берегу рядом с шаттлом, жареные на углях свежие мясо и рыба (вкушая хорошую еду, темные эйджел испытывают почти сексуальное наслаждение), купание в теплом море на закате или при свете луны, последующая общесемейная любовь, после чего все начиналось сначала.

Сергей-младший со своим большим семейством расположился по соседству с командой челнока. Десять жен (из них три темных), умиротворенная и счастливая деммка Дэм, шестеро малышей (Роману, который недавно научился ходить, полтора года, остальным детям от девяти до одиннадцати месяцев). Глядя на эту ползающую, гулящую и разговаривающую на своем птичьем языке разноцветную малышню, всегда под присмотром как минимум одной из мам, темные эйджел начинали слышать зов материнства.

- У нас тоже скоро будут детеныши, я это чувствую, - поглаживая себя по впалому животу, на языке эйджел мечтательно произнесла младшая дочь матроны Тенил Аз.

В системе кланов эйджел все дочери матроны, кроме самой старшей, находятся в абсолютно непроходной позиции, с точки зрения размножения. Очередь до них может дойти только в случае какого-нибудь катастрофического развития событий, или когда старшая дочь после смерти матери сама откажется от роли матроны из-за отсутствия соответствующих талантов. Место на кораблях ограничено, как и пищевой ресурс, и чрезмерное размножение может привести бедный клан темных к катастрофе.

- Да, это так, - подтвердила старшая дочь Динал Аз. - Детеныши будут. Но сейчас я думаю, что если в нашей семье не будет самок хумансов, то она окажется неполной и несовершенной. А иначе кто будет сидеть с нашими малышами и хлопотать по хозяйству, когда мы с Евгением будем летать туда-сюда?

- Я знаю, что еще до нашего прилета, - сказала госпожа Азалиэн, - некоторые самки местных хумансов делали нашему мужу предложение стать его кланом, но он тогда отказался, потому что считал их слишком молодыми. Мы должны встретиться с ними и переговорить через ментальную систему челнока. Если они выдержат это испытание, то я сама буду предлагать Евгению принять их в наш клан, как и положено по местным установлениям. И вряд ли он мне откажет. А если старые претендентки окажутся негодными, то мы поищем себе других.

- Я тоже кое-что знаю, мама, - после некоторой паузы промолвила Тенил Аз. - Со старыми претендентками ты можешь даже не пытаться - они, в общем, неплохие самки, но нашему клану не подойдут. Нам нужны те, что способны отправиться за горизонт, что могут прямо смотреть в лицо опасности и биться с ней до последнего вздоха, пока великое Ничто не заберет их себе. Ведь наши детеныши будут и их детенышами тоже. Я имею в виду похожих на нас самок темнокожего народа, что ведет водный образ жизни, рождается и умирает в своих лодках, как мы рождаемся и умираем в своих кораблях. Быть может, их далекие предки были и нашими предками. Подобное надо складывать к подобному, мама, и в данном случае эта истина будет как нельзя кстати.

- Ты у меня умная дочь, и дала хороший совет, - сказала госпожа Азалиэн после непродолжительного размышления. - Поэтому мы так и поступим: будем искать новых самок в наш смешанный клан среди тех, кто близок нам и внешне, и по состоянию души.

- Так, девушки, - с шутливой настороженностью произнес Евгений Агеев, - о чем это вы шепчетесь втайне от мужа на своем эйджеловском языке?

- Мы говорим, что у нас в скором времени будут детеныши, а еще, что наш смешанный клан нужно дополнить правильными самками хумансов, - не моргнув глазом, ответила темная матрона. -Наши детеныши должны будут расти вместе с родными им по крови детенышами хумансов, и мои дочери с этим согласны. Я сама подберу кандидаток с родственными нам душами, а потом представлю тебе их на одобрение. Можешь не беспокоиться, тебе они подойдут по всем параметрам.

- Ну вот, - хмыкнул майор Агеев, - без меня меня женили, ну или собираются женить. Впрочем, такой обычай, когда старшая жена подбирает в семью новых кандидаток, в Аквилонии действительно имеется, спорить не буду. Поэтому тот, кто тут завел себе хотя бы одну жену, должен приготовиться к появлению гарема.

- Большая семья, Женя, - продолжала убеждать госпожа Азалиэн, - это не роскошь, а средство достижения комфорта. Мы, темные эйджел, с точки зрения хумансов, очень плохие хозяйки, и в то же время дом, который нам, конечно же, построят, надо будет содержать в полном порядке, а наших детенышей вовремя кормить, поить и воспитывать, чтобы они выросли цивилизованными самками, а не космическими дикарями.

- Ладно, Аза, я с тобой не спорю, - махнул рукой Евгений Агеев. - Давайте еще по разу искупаемся и пойдем спать, поздно уже. Вон, соседи уже угомонились, значит, и нам пора. Завтра будет новый день.

27 июля 3-го года Миссии. Суббота. Утро. Порт-Тарифа - Аквилония.

А утром от контейнеровоза прискакал лейб-гусар - он привез майору Агееву радиограмму с указанием немедленно прибыть в Аквилонию, радист которой поймал обрывок радиограммы, скорее всего, отправленной с борта пропавшего самолета Сигизмунда Леваневского. Никаких координат, только позывные и сообщение: «Совершили посадку». Конечно, челноку было безразлично, из какой точки вылетать в спасательную экспедицию, но Сергей Петрович и Андрей Викторович, помня, что 1937 год был не самым приятным в нашей истории, беспокоились о безопасности команды челнока. Мало ли что придет в головы вооруженным советским военлетам при виде темных эйджел. Поэтому, дабы избежать негативных нюансов, в Аквилонии на борт челнока следовало принять капитана Гаврилова и одно отделение советской морской пехоты. В присутствии этих угрюмых оружных парней даже самые ярые ортодоксы, с пеной у рта требовавшие крови врагов народа[293], будут вести себя в рамках приличия. Задача спасательной команды - найти и спасти экипаж потерявшегося и претерпевшего заброссамолета ДБ-А, а что с этими людьми станет потом, будут решать уже в Ак-вилонии.

- Но как мы их будем искать? - спросил майор Агеев, когда шаттл снова взмыл в небо с площадки у старой пристани. - Ведь Арктика - это чертовски большое пространство.

- Их найдет наш психосканер, - ответила госпожа Азалиэн. - Местные дикие хумансы еще не распространились на те очень холодные края, поэтому любая разумная мыслительная деятельность на пустом пространстве будет выглядеть как сигнал светового маяка в полной темноте.

Так и получилось. Выйдя на антигравитаторах на высоту низкой орбиты, команда челнока получила обзор по полторы тысячи километров во все стороны. На фоне молочно-белых ледниковых полей восточной части Арктики самой заметной деталью планетарного пейзажа было лежащее прямо по курсу ярко-зеленое пятно Берингии[294], где в это время заканчивался полярный день. Северная часть сухопутной перемычки между Чукоткой и Аляской была еще довольно ярко освещена, а вот на серповидный Алеутский полуостров уже легла тень вечерних сумерек. Если в Аквилонии (лежащей почти на меридиане Гринвича) в это время было позднее утро, то на месте бывшего Берингова пролива стоял, соответственно, поздний вечер. Если и начинать поиски пропавшего экипажа, то именно из этого района, правее его генерального курса.

Госпожа Азалиэн подключилась к психосканеру, и через некоторое время сказала:

- Они там, я их слышу: маленькая группа - больше трех особей, но меньше десяти. И вокруг больше никого на тысячи ваших километров. Это точно они, больше некому. Снижаемся.

Динал Аз пошла на снижение, а матрона-тактик подправляла ее курс. С высоты трех километров ярко-красный силуэт четырехмоторного самолета хорошо выделялся на фоне зеленеющей летней тундростепи. Очевидно, кроме отказа крайнего правого двигателя в полете возникли еще какие-то неисправности, поэтому ДБ-А приземлился километрах в двухстах от береговой линии примерно на широте острова Врангеля. Ровная, почти как стол, тундростепь благоприятствовала успешной посадке, хотя при ближайшем рассмотрении стало понятно, что не все прошло так гладко, как хотелось бы. Видимо, в конце пробега левое колесо угодило в промоину - и теперь самолет стоял с перекосом на подломившееся крыло, из-за чего летать эта стальная птица уже не будет ни при каких обстоятельствах. А неподалеку от места посадки паслось небольшое стадо мамонтов, так что экипаж товарища Леваневского уже наверняка осведомлен о том, что его занесло куда-то не туда.

Мамонтов товарищи советские военлеты, разумеется, заметили, и успели по этому поводу немало удивиться. А еще познакомиться с ними приходила дикая полосатая кошка - покрупнее ягуара, помельче тигра - и отбиться от нее получилось только с помощью мосинского карабина, входящего в комплект снаряжения на случай такой вот вынужденной посадки в дикой местности.

И вот еще одно явление природы. В небе над разбившимся самолетом с надписью «СССР Н-209», игнорируя законы гравитации, бесшумно кружит похожая на рыбу-ската эдакая здоровая штука черного цвета без опознавательных знаков. Жуть такая, что даже у бывалых людей волосы встают дыбом под шлемофоном. Сначала мамонты, потом этот ягуаро-тигр, а теперь еще и уэллсовские марсиане прилетели на огонек...

Покружив в воздухе минут пятнадцать, «марсианский аппарат», видимо, увидев все, что ему было интересно, почти вертикально пошел на посадку рядом с потерпевшим крушение самолетом. И вот тут-то герои-пилоты-полярники напряглись по-настоящему, не понимая, что им делать дальше: бежать сломя голову, отстреливаться из табельных ТТ до последнего патрона или не делать вообще ничего и надеяться, что намерения у прибывших вполне мирные - «помочь и спасти», а не «убить и съесть».

И вот когда из-за приземлившегося «ската» (размерами оказавшегося ничуть не меньше ДБ-А) вышли вооруженные люди в черной форме советских моряков (но почему-то в беретах, а не бескозырках) и со знаками различия РККА, кукушка в голове у Леваневского не выдержала и закукарекала.

Выкрикнув: «Товарищи, это не настоящие люди, а подделка!», он выхватил пистолет и произвел выстрел. Но пуля ушла в небеса, потому что второй пилот Николай Кастанаев успел ударить своего командира под локоть. Отскочив назад, обезумевший от стресса Леваневский, при полном ошеломлении прочих членов экипажа, направил свой пистолет на второго пилота. И быть бы трагедии, но Динал Аз, оторвав челнок на пару метров от грунта, узким импульсом на минимальной мощности парализовала весь экипаж ДБ-А. При этом морские пехотинцы, находившиеся снаружи, ощутили пробежавшее по коже морозное оцепенение.

- Ну, вот и поговорили... - сказал капитан Гаврилов, снимая с головы берет и вытирая ладонью неожиданно вспотевшие волосы. - А ну, товарищи бойцы, берем товарищей летчиков за руки, за ноги и заносим в аппарат. А тому буйному, который начал стрелять, не забудьте связать руки. А то мало ли что - очнется и начнет буянить. Люди все, а вещи ничто, потому больше ничего не берем и взлетаем как можно скорее. Быстрее, быстрее, быстрее!

И вот, когда челнок, выполнив, пусть и с накладками, основную миссию по спасению экипажа товарища Леваневского, оторвался от земли, майор Агеев вдруг сказал:

- Товарищи, а почему бы нам не проверить еще один адрес? Примерно в тоже время, когда над Арктикой бесследно пропал самолет товарища Леваневского, в центральной части Тихого океана, на том же меридиане, где мы сейчас находимся, и почти точно на экваторе таким же необъяснимым образом исчез самолет американской женщины-летчицы Амелии Эрхарт. Кто его знает, быть может, эти два случая между собой как-то связаны...

Темные эйджел, услышав про «женщину-летчицу», тут же насторожили свои острые уши, а капитан Гаврилов сказал:

- Если исчезновение было бесследным и концов не нашли, то это, скорее всего, наш случай. С товарищем Леваневским мы обернулись быстро, по его же собственной глупости, так что я тоже за то, чтобы проверить еще и этот вариант. Товарищ Азалиэн, курс на юг.

Суборбитальный прыжок на семь с половиной тысяч километров занимает не больше двадцати минут. Сначала ввысь, в бездонный мрак космоса, а потом оттуда обратно, в плотные слои атмосферы.

Тихий океан в эти времена, с точки зрения плотности народонаселения, так же пустынен, как и арктические просторы, и госпожа Азалиэн, снова включившаяся в психосканер еще на этапе спуска, без дополнительного поиска сказала:

- Я ее слышу. Один человек, и больше никого на очень большом расстоянии. Ей страшно и больно. А еще ей очень хочется жить.

На самом деле прямо сейчас жизни Амелии Эрхарт ничего не угрожало. Ее самолет «Локхид-электра» рухнул в воду, не дотянув до берега острова Хауленд каких-то пятисот метров. Банально закончилось горючее. Штурман Фред Нунан получил при посадке на воду травму и утонул, зато самой Амелии через верхний люк удалось благополучно выбраться из кабины и вплавь добраться до берега, вместе с содержимым непромокаемых карманов своего пилотского комбинезона. Складной швейцарский нож, коробка спичек, моток лески и набор крючков, на случай такой вот аварийной посадки в безлюдной местности - вот и весь набор Робинзона-одиночки.

И все бы ничего, только тут, на этом поросшем пальмами острове, она сидит уже больше десяти дней. Амелия знает, что ее обязательно должны искать. Президент Рузвельт лично следил за перелетом. На острове Хауленд специально для этого случая была построена взлетно-посадочная полоса и завезены запасы горючего. Там же самолет ожидали журналисты и официальные лица, а поблизости дежурил сторожевой корабль американской береговой охраны «Итаска», почти до самого последнего момента поддерживавший с самолетом связь. И вот, после всего это ажиотажа, связанного с кругосветным почти одиночным перелетом отважной американской летчицы, целых десять дней вокруг не видно никаких признаков лихорадочных поисков! В небе не пролетают самолеты, а на морской глади не видно ни одного корабля. И это сводит Амелию с ума. Неужели о ней забыли и махнули на все рукой, как только перелет окончился неудачей? И этот большой, поросший пальмами остров... Его здесь просто не может быть, ведь остров Хауленд возвышался над водой всего на десять футов, а тут из океана торчит целая подводная гора[295] высотой не менее трехсот футов.

И вот, когда Амалия Эрхарт была уже готова сойти с ума от отчаяния, в ночном небе над злосчастным островом появилась мигающая огоньками штука, очень мало напоминающая обычный самолет. Увидев это явление, женщина не стала прятаться под пальмами, а выбежала на узкую полоску песчаного пляжа и замахала руками в отчаянной надежде на спасение. Страх и дальше остаться в одиночестве оказался сильнее всего прочего. Без единого звука совершив над островом круг, неизвестный аппарат опустился на землю в десятке шагов от потерпевшей крушение, так же бесшумно раскрылся кормовой люк, и из открывшегося слабо освещенного проема ее жестами позвали к себе люди европейской внешности, одетые во вполне европейские одежды.

Сломя голову женщина побежала на этот зов, и, оказавшись внутри, остановилась в недоумении. Полутемное помещение, освещенное тусклыми темно-красными лампами, вооруженные люди в военной форме неизвестного образца, несколько тел в полярной пилотской экипировке небрежно сдвинуты к стенам (то ли трупы, то ли просто так спят), а один из них связан по рукам и ногам...

Летчица оборачивается, но люк за ее спиной уже закрыт: возможность к бегству отрезана.

И тут один человек - находящийся впереди, там, где должна располагаться кабина пилотов -с сильным акцентом спрашивает у нее:

- Вы Амелия Эрхарт?

- Да-да! - отвечает она, разом встрепенувшись. - Я Амелия Эрхарт!

- Это очень хорошо, - отвечает тот человек совершенно спокойным тоном, - потому что мы как раз прилетели за вами. Расслабьтесь и успокойтесь, вы среди друзей. Совсем скоро мы прибудем туда, где вам все объяснят. На самом деле это не такой простой разговор, чтобы вести его здесь и сейчас.

Амелия поджала губы и провела рукой по растрепанной шевелюре коротких олос.

- А... эти? - спросила она с оттенком тревоги, указывая на бесчувственные тела на полу. -Они тоже ваши друзья?

- Они тоже наши друзья, - ободряюще кивнув, ответил ее собеседник, - просто один из них так испугался вида челнока, что начал стрелять в наших солдат, и тогда Дина их всех немножечко... парализовала. Я же говорил вам, что все тут не так просто, как кажется на первый взгляд. Кстати, позвольте представиться: я майор военно-воздушных сил Народной Республики Аквилония Евгений Агеев.

- Ну хорошо, мистер Агеев, будем считать, что я ваша пленница, - устало вздохнула летчица и потерла лоб, на секунду прикрыв глаза. - Надеюсь, что ничего более худшего, чем это коварное похищение, со мной больше не произойдет...

В этот момент ее взяли за руку и усадили рядом с майором, а еще через мгновение она ощутила, что в ее руку вкладывают теплый шаровидный предмет.

- Вы не пленница, а гостья, пусть и немного недобровольная, - мысленно произнес майор Агеев, и Амелия поняла его без перевода. - Впрочем, в этом мире, за исключением Основателей, вообще не бывает добровольных гостей, потому что никто и никогда не попадает сюда по своему личному желанию. Увы, мисс Эрхарт, но в этом я убедился на собственном опыте. Почти все, кого вы встретите в ближайшее время, в своих мирах погибали ужасной безвременной смертью, и только воля Того, Кого тут зовут Всемогущим Посредником, дала нам всем шанс прожить в Аквилонии еще одну, вторую, жизнь. Поэтому постарайтесь не думать о своем прошлом и сосредоточьтесь на том, что вы сможете делать в новом для себя будущем.

27 июля 3-го года Миссии. Суббота. После полудня. Окрестности Большого Дома.

Возвращение челнока со спасенными летчиками прошло без эксцессов. Зависнув в воздухе на высоте около трех километров (радиус обзора двести километров во все стороны) летательный аппарат темных эйджел плавно опустился на площадку у Старой Пристани. Все. Если не считать небольшой стрельбы устроенной товарищем Леваневским, спасательная экспедиция завершилась благополучно (все потерпевшие доставлены живыми и здоровыми) и, самое главное, быстро: одна нога здесь, а другая уже там. Это не двухмесячный поход «Медузы» к устью Дарданелл и обратно. Однако при этом «Медуза» доставила в Аквилонию больше тысячи человек лояльного пополнения, годного хоть на стройку, хоть на войну, а на шаттле прибыло всего семь человек сомнительной полезности. Конечно, приятно, что спасли людям жизнь... но не более того.

И вот первой на травку прибрежного луга первой сходит Амелия Эрхарт, настороженно оглядываясь по сторонам, а следом морпехи принимаются вытаскивать экипаж ДБ-А и раскладывать тела рядком в тенечке, попутно освобождая их от меховых полярных комбинезонов: иное при температуре плюс двадцать пять в тени было бы весьма негуманной пыткой. Скоро действие парализатора закончится, и тогда то ли спасенные, то ли похищенные начнут приходить в себя для последующего нелегкого разговора. В последнюю очередь челнок покидает его команда, и американская летчица-рекордсменка вздрагивает, наконец-то при свете дня разглядев темных эйджел с близкого расстояния. Еще бы тут не вздрогнуть: у них иссиня-черная кожа, какой не бывает ни у одной негритянки, заостренные уши и, главное, хвосты... И все это вводит отважную женщину в состояние ступора. Но наибольший ужас вызывает то, что эти трое по-хозяйски обнимают мистера Агеева, а тот принимает эти объятия как должное.

И в это время со стороны Площадки Собраний к месту посадки пешком спешит комитет по встрече: Верховный шаман Петрович, главный военный вождь Андрей Викторович, его адъютант Александр Шмидт, председатель объединенной парторганизации товарищ Давыдов, а также доктор Блохин. Остальные заняты важными и неотложными делами, и им не до торжественных встреч.

При виде выложенных на травке тел главный военный вождь удивленно хмыкнул и спросил (в первую очередь, у капитана Гаврилова):

- А это что еще за натюрморт, товарищи?

¹ Выходцы с Великой Отечественной Войны во всех ее вариантах товарища Леваневского знают в лицо, ибо перед ее началом тот был популярен ничуть на меньше, чем Филипп Киркоров в начале двадцать первого века.

при первом контакте попытался было открыть по моим людям огонь из табельного пистолета, - пояснил тот. - Тогда товарищ Динал Аз без лишних рассуждений парализовала всю их команду, на чем уговоры с нашей стороны были закончены.

- Товарищу Динал Аз выражаю благодарность от лица командования за находчивость и решительность, - одобрительно произнес Андрей Викторович. - А вот с товарищем Леваневским, чувствую, разговор выйдет тяжелый. Какого черта его вообще дернуло стрелять по вашим бойцам?

- Не знаю, - пожал плечами капитан Гаврилов, - возможно, его испугал внешний вид летательного аппарата темных эйджел, да и мои бойцы обмундированы отнюдь не по форме образца тридцать пятого года, когда не было еще морской пехоты особого назначения. Последнее, что он закричал перед тем, как начать стрельбу - что мы не люди, а подделка. Наверное, он принял нас за замаскированных марсиан?

- Ну что же, бывают в жизни огорчения, - хмыкнул главный военный вождь. - По счастью, список спасенных товарищем Леваневским не исчерпывается. Надеюсь, остальные члены его экипажа окажутся более вменяемыми людьми. Кстати, а вон та особа женского пола у вас откуда? Неужели вы подобрали ее голосующей на дороге?

- Почти, товарищ командующий, - краем губ улыбнулся Василий Гаврилов. - Уже на месте товарищ Агеев вспомнил про еще один похожий случай бесследного исчезновения самолета. Это американская летчица Амелия Эрхарт, пропавшая над Тихим океаном во время кругосветного перелета. Так как у нас еще оставался солидный запас времени, большое количество которого было отведено на аннулированные переговоры с товарищем Леваневским, то я санкционировал новый поиск. И, как видите, все прошло успешно. Напарник мисс Эрхарт, как мы поняли, утонул при катастрофе, когда самолет упал в воду, а она спаслась на необитаемом острове посреди Тихого океана. Страх навечно остаться в одиночестве оказался так силен, что американка сама выбежала нам навстречу и попросила ее немедленно спасти, что мы и исполнили со всей возможной галантностью. При этом ее не смутил ни странный вид темноэйджеловского аппарата, ни отсутствие у него звука моторов -все это было неважно, лишь бы мы забрали ее оттуда.

- Ну что же, хорошо все, что хорошо кончается, - изрек очередную сентенцию Андрей Викторович. - Александр, скажи мисс Эрхарт, что мы рады видеть ее в своем обществе. Тут, в Аквилонии, вообще рады всем хорошим людям, вне зависимости от их происхождения, цвета кожи и прочих особенностей.

Он с доброжелательностью глядел на американскую летчицу: высокая, худощавая, в полотняных брюках и пилотской куртке, с гривой коротких вьющихся волос, она была похожа на нескладного мальчика-подростка. На лице ее было написано напряжение, она внимательно, подавшись вперед, слушала перевод Александра Шмидта.

Когда тот закончил, американка немного расслабилась. Она осмотрелась по сторонам, провела рукой по своей шевелюре, и затем произнесла:

- Все это, конечно, приятно... Но, черт побери, скажите же, наконец, где я сейчас нахожусь? А еще, как гражданка Соединенных Штатов, я бы хотела встретиться с самым большим вашим начальством. Имя Амелии Эрхарт знает весь цивилизованный мир. Президент Рузвельт лично следил за моим перелетом.

- Значит, так... - медленно произнес Верховный шаман Петрович, внимательно глядя на женщину, - Александр, просвети эту госпожу Эрхарт, что такое Аквилония и где она расположена на карте мира, а также объясни, что сейчас она разговаривает с ее высшими руководителями по военной и гражданской части. Да, и добавь, что ее бывшее американское гражданство не значит в этом мире ровным счетом ничего. О ее существовании тут вспомнили, можно сказать, случайно, и если бы не этот факт, то она до сих пор бегала бы между пальмами на своем острове.

Выслушав перевод, Амелия Эрхарт посмотрела на часы. Затем подняла на мужчин полный изумления взгляд и воскликнула:

- Но это же невозможно, господа! Ни один самолет в мире не способен обогнуть земной шар всего-то за сорок пять минут!

- Это не самолет, а инопланетный космический челнок, - ответил Александр Шмидт терпеливым тоном опытного педагога. - На такие большие расстояния он не летает как самолет, а на огромной скорости совершает заатмосферные орбитальные прыжки. Да будет вам известно, что для этого устройства ничего не стоит облететь весь мир за полтора часа, а не только за сорок пять минут покрыть расстояние в пятнадцать тысяч километров.

Американка поморгала. Потом, нервно покусывая губы, вновь окинула окрестности внимательным взглядом, задержав его на инопланетном шаттле. В ее светлых глазах металась растерянность вкупе с недоверием. Однако она не собиралась показывать свои истинные чувства, как и подобает сильной женщине в столь неожиданных обстоятельствах.

- Я ничего не понимаю, а потому вынуждена верить вам на слово, - она склонила голову набок и прищурилась. - Но каким образом я могла оказаться на сорок тысяч лет в прошлом? И при этом встретить тут вас, цивилизованных людей... да еще этот «инопланетный космический челнок»? А еще, мистер Шмидт, скажите, кто такие эти высоченные чернокожие создания - вон те, что обнимают мистера Агеева, как будто он их личная собственность? - Она кивнула в сторону счастливого семейства. - Вы сказали, что относитесь одинаково ко всем людям, независимо от цвета кожи... Но ведь эти трое даже не относятся к человеческому роду! У них заостренные уши, каких не бывает у нормальных людей, да еще и... хвост... - Она брезгливо поморщилась.

- Ну вот, - вздохнул главный военный вождь, выслушав перевод, - заговорило дитя не пуганого толерантностью двадцатого века... Но этого, Александр, переводить глупой американской бабе не надо. В первую очередь скажи ей, что это мы тут решаем, кто относится к человеческому роду, а кто нет! И эти «чернокожие создания» для нас такие же люди, как и все прочие, кого она видит вокруг, потому что у них такие же понятия о любви, чести и верности, как и у нас. Они - представительницы космической расы темных эйджел. В чем-то они превосходят обыкновенных людей, в чем-то им фатально уступают, но их клан Игла Мрака принес Аквилонии все положенные в таком случае клятвы верности, а потому они считаются нашими полноправными согражданами, к тому же находящимися на хорошем счету у командования, то есть у нас с Петровичем. Скажи этой мисс Эрхарт, что если бы не они и не их челнок, то она до сих пор бегала бы между пальмами на своем острове в бесполезном ожидании спасения. А товарища Агеева они обнимают, потому что он их законный муж, а они - его любящие жены. Так-то вот... Такие, значит, у нас тут порядки.

- Да, - подала голос госпожа Азалиэн, все прекрасно слышавшая; в ее голосе явственно ощущалось довольство жизнью, а хвост подрагивал с какой-то сладострастной вальяжностью, - мы любим Евгения, потому что внутри он такой же, как и мы. Мы - одна душа и одно тело, но скоро наш клан станет еще лучше, потому что, следуя вашим установлениям, мы намерены принять в него несколько самок хумансов, близких к нам по своим душевным особенностям. - Подобие улыбки появилось на ее черном лице; летчица непроизвольно вздрогнула, увидев чуть выступающие клыки. -А этой самке племени англосаксов вы скажите, что она глупая грязная дикарка, которую спасли, а она вместо благодарности тычет в нас пальцем и возмущается, что мы не такие, как ей хотелось бы.

Когда американка выслушала перевод слов Андрея Викторовича и комментария темной матроны, особенно ее уязвившего, ее узкое лицо вытянулось еще больше, а глаза расширились.

- У вас тут еще и многоженство?! - взвизгнула она, непроизвольно делая шаг назад. - А еще... я ушам своим не верю... вы считаете настоящими людьми каких-то инопланетных чудовищ и спокойно смотрите на то, как они нагло оскорбляют человеческую женщину? - Вековая англосаксонская спесь кипела в ней, перекашивая лицо и уродуя ее довольно миловидную наружность.

- Мда, тяжелый случай... - вздохнул главный военный вождь, глядя на женщину тяжелым взглядом. - Поди ж ты, а мне она поначалу показалась вполне приличным человеком, с которым можно иметь дело. А тут наружу полезли такие демоны, что хоть вызывай отца Бонифация с матерью Агнессой и начинай поливать эту особу святой водой... - Он хмыкнул - как показалось возмущенной американке, довольно зловеще.

- Андрей Викторович, - тихо сказал ему сказал Александр Шмидт, - хорошо, что эта мисс Эрхарт еще малышку Дэм пока не видела... Воображаю: визгу было бы - хоть уши затыкай!

- Ты, Александр, погружался в нашу действительность постепенно, а ее окунули туда сразу с головой, - назидательно произнес верховный шаман Петрович, решив немного заступиться за героическую летчицу, которой явно пришлось нелегко. - От таких переживаний, знаешь ли, у кого угодно крыша может поехать. Я думаю, сейчас ее лучше всего отвести к Люсе, которая, кстати, английским владеет ничуть не хуже тебя. - Он ободряюще кивнул Амелии, которая в этот момент была похожа на кошку, оказавшуюся в окружении псов: шерсть дыбом, хвост трубой, того и гляди зашипит. - Надеюсь, что семья д'Аркур не откажется принять на воспитание еще одну постоялицу, прибывшую из цивилизованных времен, но в некоторых вопросах не менее дикую, чем любая женщина из местных кланов. А если уже у Люси ничего не получится, то тогда мы точно будем знать, что медицина тут бессильна - и тогда придется вернуть эту женщину на ее остров. Такое, как ты знаешь, по нашим законам тоже не исключено, хоть и не хотелось бы поступать таким образом.

- Да, - кивнул Андрей Викторович, - бери нашу гостью под ручку и иди с ней к нашей Люсе. Уверен, она сможет навести порядок в голове этой мисс - точнее, очень на это надеюсь... А у нас сейчас будет тяжелая работа - разговаривать с товарищем Леваневским. Переводчик, как ты понимаешь, нам при этом не нужен, поэтому мы даем тебе отдельное поручение.

- Будет исполнено, товарищ командующий! - бодро ответил Александр Шмидт и, повернувшись к американке, продолжил уже по-английски: - Мисс Эрхарт, позвольте мне проводить вас в дом гражданки Люси д'Аркур. Там вы сможете отдохнуть и за неспешной беседой с хозяйкой выяснить для себя то, что вам пока непонятно в нашем обществе...

- Я - миссис, молодой человек! - встряхнула летчица своими кудрями. - Да будет вам известно, что я замужем...

- Я верю, верю, - успокаивающе кивнул адъютант-переводчик главного военного вождя, окинув Амелию сочувствующим взглядом. - Но, пожалуй, здесь это уже не имеет никакого значения. Бездна в сорок тысяч лет непреодолима для обычного смертного существа, а потому брачные узы всех, кто попал сюда, считаются расторгнутыми в силу непреодолимых обстоятельств, как и присяга, которую военные люди приносят своему государству. Здесь все надо начинать с чистого листа, и обратного пути нет. Как говорили древние греки: «ладья Харона обратно не перевозит».

Миссис Эрхарт (или снова мисс?) отвела взгляд: острая тоска от осознания безвозвратности впервые торкнулась в ее сердце. Всеми силами она старалась подавить свои чувства, чтобы не казаться в глазах этих странных людей чувствительной дамочкой - ведь она всегда призывала женщин быть сильными. Нельзя раскисать ни в коем случае!

И, чтобы отвлечься от охватившей ее паники, она спросила у своего провожатого:

- А кто она такая - эта ваша гражданка Люсия?

- О, я думаю, общение с ней откроет вам очень многое... - улыбнулся Александр Шмидт, и от этой его теплой ласковой улыбки Амелии чудесным образом немного полегчало. - Возможно, вы даже найдете друг в друге что-то общее... Люся у нас из тех, кто попал в этот мир всего через несколько месяцев после Основателей, а потому знает истоки и причины большинства обычаев. Но сразу скажу: можете не опасаться, что вас насильственно засунут в чей-то гарем. У нас такое не принято. Запомните - не принято. От женщины в Аквилонии в брачном вопросе требуется желание, а от мужчины - только согласие. Коль будет на то ваша воля, вы сами сможете выбрать себе будущего мужа и прямо заявить об этом во всеуслышание. Но перед этим вам еще придется заслужить себе права полного гражданства. Иным способом эти дела у нас не делаются.

Та вздохнула, осмотрелась по сторонам и, изобразив на лице натужную американскую улыбку, сказала:

- Ну хорошо, идемте, мистер Шмидт...

Некоторое время они шли молча, и американская летчица жадно смотрела на кипящую вокруг удивительную жизнь. Во всем здесь, даже при беглом взгляде, хорошо ощущались крепкий уклад и стройный порядок, добротность и деловитость, явно управляемые мудрой и твердой рукой.

Но женское любопытство все же заставило ее задать вопрос, так и вертевшийся на языке:

- Мистер Шмидт, скажите... а у вас сколько жен?

- У меня две: француженка из начала двадцать первого века Доминик и местная уроженка Лис, - честно ответил молодой человек. - Доминик нежная, а Лис страстная, и этой пары противоположностей мне пока хватает.

- И что, они, ваши жены, никогда не ссорятся, не устраивают скандалов, выясняя, кто из них главная? - удивленно спросила американка.

- Вы, мисс Эрхарт, неправильно воспринимаете наши семьи, - мягко ответил Александр Шмидт. - Жены в них - не ревнивые конкурентки за влияние на мужа, а добрые подруги и нареченные сестры, а это родство, по местным обычаям, ничуть не уступает кровному. Государство снабжает нас всем необходимым для обеспечения физического выживания, а моральный комфорт, уют и человеческое тепло мы должны создавать себе сами. Впрочем, поговорите об этом с Люсей д'Аркур - и она, как женщина женщине, расскажет вам гораздо больше моего.

- Хорошо, мистер Шмидт, я так и сделаю, - кивнула Амелия Эрхарт и украдкой вздохнула.

Весь остальной путь она молчала, продолжая с интересом оглядываться по сторонам и старательно пытаясь постичь весь немыслимый уклад этого странного государства, куда занесла ее злая воля судьбы и откуда уже не было возврата к привычной жизни...

Полчаса спустя, там же.

- Ну что, Сигизмунд Александрович, рассказывай, как ты дошел до жизни такой? - спросил Андрей Викторович, когда Леваневский наконец-то открыл глаза.

- Э-а-о-ы... - ответил тот непослушными от проходящего паралича губами.

- Что, тяжко? - участливо спросил главный военный вождь и, обернувшись, добавил: - Доктор, сделайте, пожалуйста, пациенту обезболивающий укол, а то он так страдает, что даже на простой вопрос ответить не может.

Доктор Блохин пожал плечами, присел рядом с Леваневским на корточки и кольнул того в плечо патентованным югоросским обезболивающим прямо через рукав пилотской униформы (как раз к такому полевому применению шприц-туба с лекарством и была предназначена). Кстати, всем остальным товарищам военлетам инъекция была произведена еще до пробуждения, а потому и пришли в себя они раньше, и для них это приключение обошлось без неприятных последствий. И теперь, они все пятеро, после разговора с товарищем Давыдовым принятые как свои, тихо ждали в сторонке исхода разговора местного начальства с командиром их экипажа.

Лекарство на Леваневского подействовало быстро, и уже через пару минут он довольно внятно сказал:

- Развяжите мне руки...

- Руки развязать, говоришь? - удивленно переспросил Андрей Викторович. - Так ты же, сучий хвост, пытался стрелять из пистолета по нашим бойцам, а потом чуть не застрелил своего собственного товарища! Нет, руки тебе при таких обстоятельствах мы развязать никак не можем. А вдруг ты буйный псих и опять на кого-нибудь кинешься? Нет, такого мы допустить никак не можем.

- Товарищ Орлов, - сказал старшина Давыдов, - развяжите руки товарищу Леваневскому. Как председатель объединенной партячейки, я ручаюсь, что с его стороны не будет никаких провокаций.

- Слышь, Сигизмунд Александрович, наш председатель партийной ячейки товарищ Давыдов за тебя ручается, как один коммунист за другого коммуниста, - сказал главный военный вождь. -Но можешь ли ты поручиться за себя сам?

- Могу, товарищ Орлов, - после некоторых раздумий сказал тот, - да и пистолет вы у меня, как я понимаю, отобрали...

- Ишь ты, - сказал Андрей Викторович, - пистолет ему вернуть... А ключи от квартиры, где деньги лежат, тебе не надо?

После этой фразы в голове у Леваневского щелкнуло, и он совсем другими глазами посмотрел на стоящих над ним людей. Этой любимой присказки Остапа Бендера из романа «Двенадцать стульев» не могли знать никакие «марсиане».

- Товарищ Орлов, - сказал он, - скажите... автомобиль - это...

- ...не роскошь, а средство передвижения, - закончил фразу главный военный вождь. - Космический челнок, который за вами прилетел, это тоже средство передвижения, но увидев его, ты почему-то впал в неумеренную панику.

- Космический челнок... - повторил Леваневский, когда морской пехотинец развязывал ему руки. - Но откуда он у вас, и вообще где мы находимся? Последнее, что я помню - мы были в тундре возле своего самолета... Потом что-то происходит, и я прихожу в себя уже здесь, на травке под деревьями.

- А о том, что ты пытался застрелить своего второго пилота товарища Кастанаева, ты тоже помнишь? - спросил Андрей Викторович. - Вижу, что помнишь. Так вот, когда ты там начал бузить, пилот-лейтенант Динал Аз, во избежание негативных нюансов, приняла решение парализовать вас всех из штатного вооружения челнока. Иначе дело могло дойти и до похорон. Потом ваши бесчувственные тушки за руки, за ноги, загрузили в челнок, что уже было проще пареной репы, и доставили сюда, разбираться. Теперь пара слов по поводу всего прочего. Для начала надо сказать, что в тот момент, когда над полюсом у вас вышел из строя крайне правый двигатель, ваш самолет из-за асимметрии тяги повело вправо, но все продолжали считать, что полет выполняется по прямой. Гирокомпас в районе полюса бесполезен, магнитный тоже, полет в сплошных облаках не давал ориентироваться по солнцу, поэтому когда ваш самолет удалился от полюса и гирокомпас снова заработал, то вы полетели прямо на юг - но не к Большому Медвежьему озеру, как предполагалось, а в направлении Берингова пролива, после чего вас больше никто не видел и не слышал. Все поиски происходили слева от генерального курса, а вас отнесло вправо.

- Вот дерьмо! - поднимаясь на ноги, выругался Леваневский. - Виктор Иванович, что же ты так обмишулился?

- Товарищи правы, - на упрек своего командира ответил штурман Левченко, - в облаках возле полюса, при отказе одного из крайних двигателей удержать направление полета, можно было только чудом, но чуда-то и не произошло.

- В наши времена, - сказал главный военный вождь, - для решения таких сложных навигационных задач существовала спутниковая орбитальная система глобального позиционирования, приемники которой стояли не то что на каждом самолете, а чуть ли не на каждом автомобиле... Но вам до такого пердячим паром было еще более полувека.

- Так значит, товарищ Орлов, нас занесло в светлое коммунистическое будущее? - спросил Леваневский. - Тогда, собственно, все становится понятно: космический челнок, это самое глобальное позиционирование, оружие, что не убивает, а только парализует...

- Сигизмунд Александрович, ты ошибаешься, - мрачно хмыкнул Андрей Викторович. - Вас занесло не в ближайшее будущее, а в глубокое прошлое примерно за сорок тысяч лет до нашей эры, во времена ледников, мамонтов и древних людей, что одеты в шкуры и вооружены каменными топорами. Наша Народная Республика Аквилония тут единственный очаг цивилизации и развитого социализма, а на остальной территории планеты Земля царствует коммунизм с эпитетом «первобытный».

- Но, простите, товарищ Орлов... - пробормотал сбитый с толку Леваневский, - ни вы, ни ваши товарищи никак не похожи на людей каменного века... И к тому это этот челнок и прочие космические чудеса...

- Мы, Основатели Аквилонии, тоже люди не местные, а выходцы из начала двадцать первого века, - заговорил верховный шаман Петрович. - После того как один лысый придурок с погонялом Клоун после смерти товарища Сталина отменил светлое коммунистическое будущее, Советский Союз смог просуществовать только тридцать пять лет, после чего случилась реставрация капитализма в самом диком его изводе. Сами знаете: после того, как мотор на самолете выключается, следует планирующий полет до неизбежного столкновения с землей. Можно сказать, что это была величайшая геополитическая катастрофа в истории современного нам человечества. И в тот момент, когда жить стало совсем невмоготу, нам, простым советским людям, оказавшимся в самой середине этой вакханалии, показали возможность уйти в этот девственный и нетронутый мир, чтобы прожить остаток жизни среди диких, но наивных и честных людей. У нас даже было время на сборы, приобретение всего необходимого и улаживание личных дел. И только уже здесь, когда мы начали врастать в местную действительность, нам дали понять, что это не туристическая поездка, а ответственное задание по созданию с нуля новой цивилизации социалистического типа. Сначала случился одни заброс, подобный вашему, когда прямо нам на голову упал автобус с современными нам французскими школьниками. Потом подобные бедолаги пошли к нам косяком, по одному и целыми группами. Первое время мы думали, что все это случайности, а поняли, что дело не так просто, только когда нашли в лесу у берега моря обломки парохода времен Первой Мировой Войны, битком набитые американским оружием. И почти сразу же после этого завоевывать нас явилась сразу тысяча легионеров времен Цезаря. Станковый пулемет «Браунинга» на открытом месте по стоящей в рост пехоте творит просто чудеса...

- И тогда вы решили стать господами этого мира? - иронично скривив губы, спросил Леваневский.

- Нет здесь господ, - сурово ответил главный военный вождь, - есть только учителя, защитники и медики.

- Да, товарищ Леваневский, - подтвердил старшина Давыдов, - товарищ Орлов и товарищ Трубин в этих, можно сказать, суровых и невозможных условиях сумели построить кристально чистое социалистическое государство, без всяких пережитков капитализма, ибо делить твое и мое, когда для выживания и развития все должно быть общее, было бы смерти подобно. Тут все - и вожди, и народная масса - трудятся ради общего блага изо всех сил, а бездельников и лентяев местное общество извергает из себя прочь, ибо они могут стать причиной больших несчастий для всех. Местные товарищи готовы принять к себе любого человека, из какого бы времени он ни пришел и к какому бы социальному слою ни принадлежал, лишь бы тот выразил согласие соблюдать ее законы и обычаи. И даже инопланетянок, по национальности темных эйджел, чей челнок вас так напугал, тут приняли как своих, едва те принесли Аквилонии все положенные в их народе клятвы верности. Но особенно тут ценят советских людей, для которых такой образ жизни естественен.

- Если это инопланетянки, тогда понятно... - произнес Сигизмунд Леваневский, еще раз с любопытством оглядываясь на команду шаттла. - А я-то подумал, что они попали сюда из очень отдаленных будущих времен, когда люди изменились не только внутренне, но и внешне.

- Нет, - ответил верховный шаман Петрович, - темные эйджел в этом времени местные, просто обитают они от нашей Земли очень далеко, даже по меркам космической цивилизации. Это искусственная раса, созданная неким Древним из еще более ранних первобытных людей, наших общих предков. Земля у них считается планетой-прародительницей, и примерно раз в сто лет они прилетают на нее проверить, не устроил ли кто-нибудь тут поселения, незаконного с их точки зрения. В силу этого они наши враги, с которыми нам через некоторое время предстоит воевать насмерть, несмотря на все их техническое превосходство.

- Враги? - переспросил Леваневский. - Но товарищ Давыдов сказал, что вы приняли их как своих...

- Они напали на нас, были побеждены в силу неодолимых обстоятельств и капитулировали, -ответил главный военный вождь. - А потом, узнав, что мы не убиваем побежденных и не обращаем их в рабов, согласились на добровольное присоединение к Аквилонии и принесли ей положенные в их народе клятвы верности. С этого момента все плохое между нами было забыто, и их жизнь началась с чистого листа. У темных эйджел есть какая-никакая космическая цивилизация, но нет никакого государства. Все их общество разделено на семьи-кланы, отношения между которыми в большинстве случаев безразличные, а зачастую и враждебные. Все строго по Марксу и Энгельсу, когда внутри кланов отношения вполне коммунистические, когда матрона ест то же и живет в таких же условиях, как и прочие члены клана, а между собой у них идет самая лютая конкуренция. Это-то и вселяет в нас надежду на победу, ибо нам никогда не придется иметь дела со всеми эйджел сразу, потому что их корабли будут прилетать сюда по одному. Так же, поодиночке, мы будем их громить, предлагая выжившим присоединиться к нашему социалистическому государству, которое не делит людей по сортам, ибо эйджел - это тоже, несомненно, люди. Начало этому делу уже положено, осталось довести его до конца.

- Ну что же, товарищи, поборемся, раз уж так вышло... - сказал приободрившийся Леваневский. - Нам, советским коммунистам, не привыкать стоять в одиночку против всего мира. А еще я хочу попросить прощения у ваших товарищей, в которых я начал стрелять по незнанию, а также поблагодарить пилота-инопланетянку, не запомнил ее имени, которая пресекла это безобразие самым решительным и гуманным образом. Мир товарищи?

- Мир, товарищ Леваневский, - ответил капитан Гаврилов.

- Значит так, - подвел итог Верховный шаман Петрович, - поскольку все мы люди занятые, предлагаю окончательное погружение новичков в нашу среду поручить товарищу Давыдову. Яков Антонович, возьмите товарищей военлетов под ручку и устройте им экскурсию по всем интересным местам Аквилонии, не минуя столовую, ибо скоро время обеда. А потом мы с ними снова поговорим, уже окончательным образом. Настоящие советские люди нам нужны.

27 июля 3-го года Миссии. Суббота. Два часа пополудни. Поселок у ручья Дальний, Французская улица, дом семьи д’Аркур.

Амелия Эрхарт, американская летчица-рекордменка

Уже когда мы приближались к этому дому, я увидела на крыльце женщину. И почему-то я сразу поняла, что это она - та самая Люсия, или, как говорят основатели этой колонии, Люсья. Она была прекрасна. Ветер трепал пряди ее волос, выбившиеся из прически, стройная ее фигура была полна спокойной, уверенной грации, на оголенных ее плечах играли солнечные блики. На руках она держала ребенка. Она играла с ним, слегка подкидывая; заливистый детский смех разлетался далеко вокруг. Второй ребенок, такого же возраста, голый и упитанный, ползал тут же, у крыльца - он пытался привставать на ножки, держась за перила. Дети были похожи на маленькие солнышки: их головки окружали рыжеватые нимбы... Я даже не сразу поняла, что это волосики - пышный, легкий, как облачко, младенческий пушок.

И какой-то комок подступил к моему горлу... Жажда материнства! Долго я подавляла в себе ее; мне хотелось все успеть, многого достичь, сделать что-то важное, прославить свое имя и свою страну, дать достойный пример остальным женщинам, показав им, что они тоже могут совершать великие дела. И вот - мне уже почти сорок... И многое уже совершено. И этот роковой полет должен был стать завершающим в моей карьере... Мы с Дэвидом договорились, что после своего кругосветного перелета я посвящу свою жизнь семье. Во мне пела великая радость, когда я отправлялась покорять свою последнюю вершину - мне представлялось, что это сполна насытит меня радостью, с тем, чтобы после я могла целиком отдаться хлопотам материнства в тихом домике с садом и террасой... Да, я чувствовала какой-то внутренний голос, предостерегающий меня, но решила не придавать ему значения... Я заглушала его в себе, я бодрилась, но внутренняя дрожь не оставляла меня до последнего. И когда я поняла, что катастрофа неизбежна, я горько пожалела, что не послушалась своей интуиции. Все промелькнуло у меня перед глазами, когда мы падали: Дэвид с искаженным скорбью лицом, наш уютный домик, о котором мы мечтали... И образы наших детей - мальчика и девочки - которым уже не суждено было родиться... И острое чувство вины испытывала я в тот момент -именно вины, а не ужаса и сожаления. Я была виновата перед Дэвидом, перед своими не рожденными детьми, перед самой собой - за то, что не смогла вовремя остановиться, что слишком поверила в свою удачу, что не смогла отказаться от очередного рекорда. Это была глупая самонадеянность. Это было и тщеславие тоже. Именно тогда меня ослепило понимание того, что самое главное я упустила... Мне нужно было покончить с небом гораздо раньше.

И чудовищно фальшивыми показались мне тогда мои собственные слова, адресованные Дэвиду, в которых я пыталась оправдать себя за этот риск: «Я должна сделать это, потому что это то, чего я больше всего на свете хочу. Женщины должны стараться делать то же, что и мужчины. Когда они терпят неудачу, их неудача должна стать вызовом для других[296]» Красивые, громкие слова - чересчур громкие для того, чтобы быть искренними. Если бы я была синим чулком и у меня не было бы мужа и мечты о домике, это было бы правдой...

Как легко рассуждать о смерти, когда тебе все удается и всегда везет, а люди рукоплещут тебе и превозносят! Тогда ты попадаешь в опасный плен уверенности, что с тобой никогда ничего не случится. И ты отмахиваешься от никогда не ошибающегося внутреннего голоса, ты напускаешь на себя возбужденно-радостное состояние и стараешься привести какие-то аргументы в оправдание своего риска... Но когда твой самолет, потеряв ориентировку, летит неизвестно куда над бескрайней пучиной океана, а стрелка бензиномера неумолимо клонится к нулю, ты понимаешь, что смерть реальна - вот она, уже готовая принять тебя в объятия - хохочет тебе в лицо... И вот прямо по курсу ты уже видишь остров, спасение близко... тут заканчивается топливо. Шум моторов резко обрывается и наступает режущая тишина. Самолет скользит над водой все ниже и ниже, удар о поверхность, всплеск и пузыри, всплывающие перед лобовым стеклом... В этот момент ты вдруг осознаешь то, что раньше от тебя ускользало, для тебя становится кристально ясно, что было важно, а что второстепенно - и именно это причиняет такую адскую боль, что ты кричишь, но не слышишь своего крика, и только безмолвно молишь кого-то: «Прости, прости, прости!»

Но когда мне удалось выплыть и выбраться на берег, поняла, что жива и невредима, то радость просто опьянила меня. Ничего не кончено! У меня еще все впереди! И домик с террасой, и счастливая жизнь с Дэвидом! Я еще рожу наших детей, и все будет хорошо! Я выберусь отсюда. Выберусь! Меня будут искать, и непременно найдут. Я больше никогда не поднимусь в небо: моя затяжная молодость была более чем насыщенной - и с меня теперь точно хватит. Я сделала достаточно, и когда-нибудь, сидя с вязанием в кресле-качалке, буду рассказывать внукам о том, как плывут внизу облака, как мерно гудят моторы, и какой причудливой кажется Земля с высоты...

Однако дни шли за днями, а меня никто не искал. А с некоторых пор я стала подозревать неладное. Ведь так быть не могло: про мой перелет писали все газеты, сам президент Рузвельт присылал мне приветственные телеграммы. Мысли о том, что случилось невозможное, сами лезли мне в голову, и порой мне казалось, что я просто схожу с ума. Все больше я погружалась в уныние, и иногда даже жалела, что не погибла мгновенно, а вынуждена изнывать от одиночества, здесь, на каком-то безымянном необитаемом острове, и каждый раз ужасаться при виде невероятно багровых закатов и восходов. Смерть от голода мне не грозила: на самодельную удочку я ловила рыбу и жарила ее на углях маленького костерка, но надежда на благополучный исход этого приключения ушла от меня навсегда. Я думала, что обезумею от одиночества в самое ближайшее время и умру, превратившись в дикое животное, которое забудет о том, что когда-то было Амелией Эрхарт.

И когда спасение все же пришло, то поначалу я решила, что это галлюцинация: уж слишком необычно все это выглядело. Саркастически поздравив себя с приобщением к сообществу умалишенных, я решила, что ничего не помешает мне пообщаться с измышлениями моего больного разума, раз уж все равно нет никакой альтернативы...

Однако вскоре я убедилась, что это не галлюцинация. Те, что пришли мне на помощь, были реальными человеческими существами, из плоти и крови. Правда, не всех из них я назвала бы людьми... Но их поведение было логичным и осмысленным, они были осязаемы, а еще они обещали доставить меня к цивилизации...

И потом мне пришлось еще много раз удивляться. Да что там удивляться - я просто впадала в замешательство, так что мне хотелось ущипнуть себя. Мой упрямый разум сопротивлялся очевидным фактам. Я до последнего отчаянно цеплялась за надежду, что мне все же удастся вернуться домой, к моему Дэвиду. Однако надежда эта таяла очень быстро, пока не растаяла без следа. Мне пришлось принять эту действительность. Но тем не менее все, что я узнавала, неизменно повергало меня в глубокий шок. И вместе с тем это не могло заглушить радость от того, что я жива, и к тому же и вправду попала в какую-никакую цивилизацию, где царит не первобытнообщинный строй с дикарями-людоедами, а вполне себе развитая государственность, хоть и совершенно необычная, с точки зрения современных мне людей. Просто удивительно! Я вдруг со стыдом обнаружила, что все это увлекает меня; и даже мысли о Дэвиде, которого я никогда уже не увижу, как-то отошли на задний план: эта поразительная реальность была такой яркой, что просто заглушала все остальное. И я ничего не могла с этим поделать. Я понимала: чтобы выжить в обществе этих людей, мне предстоит сломать все свои внутренние убеждения и построить вместо них новые. Мой прежний мир был утрачен навсегда, я больше не принадлежала ему...

Собственно, именно моя склонность к авантюрам и приключениям помогла мне справиться с неизбежным шоком. Сердце подсказывало, что теперь моя жизнь будет очень интересной. И я должна выдержать это испытание. Я ДОЛЖНА. Эти слова я и раньше часто говорила себе. Но тогда я сама искала себе острых впечатлений, а сейчас они сами врываются в мою жизнь... И эти новые впечатления несут с собой и новые, крайне противоречивые чувства... Но что же... Я не сдамся. Я привыкла побеждать. Я чего-то стою... А если это так, то и в этом мире я должна найти себе место.

Женщина, стоящая на крыльце, заметила нас. Я не столько увидела, сколько почувствовала ее улыбку. Она помахала нам рукой, прижимая ребенка к груди.

Мы подошли к крыльцу. Я разглядывала Люсию, старясь делать это так, чтобы не выглядеть невоспитанной. Это был первый человек, к которому я сразу почувствовала симпатию. У нее были удивительные глаза. В них лучились ум, ирония и безмятежность счастливого материнства. При этом подсознательно чувствовалось, что она прошла непростой путь, прежде чем достигнуть благополучия. Это явно была сильная личность. От нее исходили мудрость и доброта. И я подумала: как хоро-

шо, что она будет моей наставницей в этом чужом непонятном мире.

Люсия и мой провожатый обменялись несколькими фразами на русском языке. И потом она обратилась ко мне по-английски, с приятным французским акцентом:

- Ну здравствуй, Амелия. Я много о тебе наслышана... Я - Люси д’Аркур, для своих можно просто Люся. Очень рада видеть тебя у нас. - И она хорошо, по-дружески, улыбнулась мне и протянула РУКУ-

- Очень приятно, Люсья, - ответила я и с удовольствием пожала ее руку, оказавшуюся удивительно нежной. На ее улыбку невозможно было не ответить тем же.

- Ну, я вас оставлю, девочки... - сказал молодой мистер Шмидт и, слегка кивнув Люсии, ушел.

Люсия разглядывала меня, а я разглядывала ее, и мы обе улыбались. Ее малышка тоже смотрела на меня с любопытством, тихонько гугукая и совершенно не пугаясь незнакомого лица, как обычно это бывает у детей. А мальчик ее в это время, деловито кряхтя, пытался вскарабкаться по ступенькам, очевидно, тоже заинтересовавшись «новой тетенькой». Какие же прелестные это были дети! Я любовалась на них, и сердце мое преисполнялось нежностью и умилением.

- Это ваши дети? - спросила я, зная, что, конечно, ее - мне просто хотелось показать ей свой интерес к прекрасным малышам, ведь молодым мамочкам это нравится. Ну и чтобы как-то завязать разговор.

- Мои, - с гордостью ответила она. - Близнецы. Кларисса и Жан-Люк. Все в папочку - такие же рыженькие! - И она звонко чмокнула свою дочурку в пухлую щечку.

В это время мальчик взобрался на крыльцо и, держась за мамины ноги, встал и начал тянуть к ней свои ручки. Он был такой весь белый, пухленький, розовощекий, как ангелочек на открытке... И на меня просто накатило желание взять его на руки. Хотя я никогда не держала на руках маленьких детей... Я опустилась перед ребенком на корточки и неловко пощекотала пальцем его животик. Малыш засмеялся, точно колокольчик...

- Хочешь взять его на руки? - вдруг спросила меня Люсия.

- О да, - ответила я, - но я боюсь. Он такой маленький...

- Возьми, не бойся, - улыбнулась она. - Любая женщина знает, как держать ребенка, даже если никогда этого не делала.

И я, удивляясь сама себе, подняла мальчика на руки... И оказалось, что держать малыша очень удобно! Мальчик доверчиво прижался ко мне и принялся теребить ворот моей куртки. А я в это время почувствовала себя такой счастливой! Весь мир для меня исчез. Все потеряло свое значение, и не думалось ни о чем - счастье разливалось во мне теплыми волнами, и я бережно качала малыша, боясь расплескать это чувство. Мне было хорошо в этот момент. Это было так, словно рассеялась какая-то мрачная плена, и за ней засиял ослепительный белый свет. Это было какое-то чудо.

А Люсия смотрела на меня с улыбкой Мадонны. Наверняка она понимала меня - это было написано в ее глазах.

- У тебя, как я понимаю, детей нет? - спросила она. - Я просто плохо помню твою биографию...

- Нет, - покачала я головой и непроизвольно вздохнула.

- Что же так?

- Мы с мужем не торопились. Мы собирались завести детей после того как... - Тут я запнулась.

- Понятно, - кивнула Люсия. - Поверишь ли - я когда-то вообще не любила детей и не собиралась заводить их никогда!

- Неужели? - удивилась я. Мне и вправду не верилось.

- Да, - подтвердила Люсия. - Я была ярой феминисткой... - Она засмеялась. - Просто воинствующей феминисткой, чокнутой на всю голову. Когда я сюда попала, то орала, что никогда не выйду замуж! Что ненавижу детей! Что моя свобода - моя главная ценность, и что я имею право на выбор!

- Надо же... - пробормотала я, целуя пальчики малыша, которыми тот трогал мои губы. -А что же потом?

- А потом... - Она подняла глаза к небу и мечтательно улыбнулась. - Потом я изменилась. Этот мир изменил меня. Я стала думать по-другому. Я стала лучше. Я стала настоящей. Я поняла, в чем мое настоящее предназначение...

- И в чем же? - спросила я, уже заранее зная ответ.

- Видишь ли... - Ее взгляд, устремленный на меня, посерьезнел. - Именно здесь я поняла, что Предназначение существует. Странно, да? Но на самом деле ничего странного, и ты тоже в этом скоро убедишься. Там, В ТОЙ жизни, я считала, что смотрю на мир широко, что я свободна, и что свобода - это главное. Но когда я попала сюда, то мои взгляды стали рушиться с лязгом и скрежетом, и, главное, это происходило как-то само собой... И однажды я вдруг осознала, что вся моя драгоценная свобода была на самом деле рабством, зависимостью... идеологией, на которой мне хотелось самоутвердиться. Какой самонадеянной и глупой я была! Я долго и упорно сопротивлялась, цепляясь за свой дурацкий феминизм, и из-за этого имела кучу неприятностей. Но все же мозги мои встали на место. Если хочешь, я потом расскажу тебе об этом подробнее. А Предназначение любой женщины - это продолжение рода... - Она потерлась губами о голову дочки и улыбнулась. - Ничто не сравнится с тем счастьем, которое дарит выполнение Предназначения.

- О да! - с неожиданным для самой себя жаром воскликнула я. - Я пыталась планировать свою жизнь, при этом не отказывая себе в своих желаниях - и тоже называла это свободой. Но вот -мне почти сорок, а у меня нет детей! Мой муж... он хотел детей, а мне хотелось летать. И вот случилась эта катастрофа... В которой я могла погибнуть. И теперь я думаю, что это урок мне за то, что я переусердствовала в своем стремлении доказать женщинам, что они не хуже мужчин!

- Да-да, - кивнула Люсия. - Когда слишком отчаянно пытаешься кому-то что-то доказать, то неизбежно получаешь урок того, чем кончается пренебрежение своей человеческой или женской сутью. И хорошо, если этот урок относительно хорошо заканчивается и при этом идет впрок. А ведь порой за уроки приходится и жизнью платить - ты это правильно заметила...

Мы обе помолчали.

- Ну что ж... - наконец сказала Люсия. - Я очень рада, что мы познакомились поближе, и надеюсь, что мы станем хорошими подругами. Ты мне нравишься, Амелия Эрхарт. Мы с тобой очень похожи. И чтобы тебе избежать моих ошибок, внимательно слушай то, что я тебе скажу... Все мы несовершенны. Все мы приносим из ТОГО мира определенным предрассудки, штампы, заблуждения, привитые нам обществом, окружением. Так вот - важно от них избавиться. Совсем. Мир этот юн и чист, и мы не можем пачкать его такими поступками и мыслями, которые неугодны Тому, Кто нас сюда отправил - отправил с определенной, надо полагать, целью. Ну ты меня понимаешь...

Я кивнула, полнясь благоговейным трепетом. Разговор с Люсией был чрезвычайно важен для меня. Кое-что из сказанного ею находило подтверждение в моих наблюдениях и некоторых выводах.

- Так вот, - продолжила она, - я понимаю, что многое здесь кажется тебе странным, неприемлемым, а кое-что и просто возмутительным...

Я кивнула.

- Это потому, что ты пропускаешь все через призму приобретенных в обществе взглядов. Человек из общества, где некая идея объявляется истиной, оказавшись в другом месте с совершенно другим укладом жизни, с другими понятиями, испытывает естественное чувство протеста. Это пройдет. Поверь мне. Тебе лишь стоит держать сердце открытым - ибо одно оно лишь зорко, а самого главного глазами не увидишь, как говорил один писатель, который, кстати, сейчас тоже у нас... -Она загадочно улыбнулась. - Впрочем, возможно, тебе его имя ни о чем не скажет, ибо в твое время он еще не был в зените славы.

- Но слова хорошие, - сказала я, мысленно повторяя про себя фразу про зоркое сердце.

- Да, - кивнула Люсия. - И если ты действительно умеешь думать и смотреть сердцем, однажды настанет тот момент, когда ты будешь удивляться себе прежней. Ты поймешь, что в нашем обществе нечем возмущаться, что тут все устроено правильно.

- Но общество не может существовать без идей! - воскликнула я.

- Верно, - кивнула она. - Но эти идеи всегда опираются на человеческое представление, когда властная кучка интерпретирует Законы Небес на свой лад.

- А у вас по-другому? - спросила я.

- Да, по-другому, - кивнула Люсия. - Мы стараемся жить в соответствии с Волей Посредника и помним слова Христа о том, что не человек для субботы, а суббота для человека.

- Посредник - это... ваш Бог?

- Собственно, да, - кивнула Люсия. - Это просто Бог, Единственный и Неповторимый, Творец всего Сущего... А в те моменты, когда он погружен в свой Замысел относительно будущего Аквило-нии, мы называем его Посредником. Видишь, ли, без Него у нас бы едва что-нибудь получилось. Мы стараемся быть чуткими к Его знакам и намекам. И пока у нас с ним хороший контакт... Наши мужчины говорят, что когда им под руку кладут топор, то придется рубить, а если пулемет, то стрелять. Твое появление тут наверняка тоже что-то значит. Что такое? - Она внимательно всмотрелась в мое лицо. - Я вижу скепсис... Ты атеистка?

- Как сказать... - замялась я. - Не то чтобы совсем атеистка, но я не признаю Бога таким, каким его представляют священники, а, скорее, верю в Высшую Силу, волю которой знать никому не дано...

- Эге... - протянула моя новая подруга, задумчиво глядя на меня и покачивая головой, - да с тобой работать и работать... И не только мне, но и... Впрочем, ладно. Всему свое время. А сейчас идем в дом - время обеда. Мы все тут следуем русскому обычаю, который гласит, что гостя сперва следует накормить-напоить, и только потом вести с ним разговоры. Но пока Лита и Тиэлэ-Тина будут собирать на стол, я расскажу тебе - и не просто расскажу, а приведу аргументы - о том, что тебя возмущает больше всего. О многоженстве... Да-да. Не делай такое лицо, дорогая Амелия. Когда ты выслушаешь меня, ты откроешь для себя много неожиданного и глубоко задумаешься... Итак, это не просто дикий варварский обычай, как тебе кажется, и не религиозное предписание. Это -необходимость, продиктованная условиями Каменного Века...

31 июля 3-го года Миссии. Среда. Поздний вечер. Первый этаж, правая столовая Большого Дома. Совет вождей.

Около полудня тридцать первого июля к главному поселению Аквилонии прибыл бывший датский барк - он доставил из Порт-Тарифы первую партию груза в полторы тысячи тонн. По этой причине вечером после ужина был назначен Совет вождей. Ради такого повода в Аквилонию прибыл челнок, ибо участие в заседании матроны Азалиэн и майора Агеева было обязательным. Из новичков на Совете присутствовали Сигизмунд Леваневский (дела с которым полностью устаканились) и молодой ирландский инженер Патрик Квинн, большинством голосов избранный их законным представителем людьми, спасенными с «Сити оф Глазго».

Мужская часть этого ирландско-шотландского контингента по большей части имела специальности плотников, каменщиков, землекопов, грузчиков, докеров и прочих разнорабочих, в которых переквалифицировались разорившиеся сельскохозяйственные арендаторы. Женская половина рабочих семей в прошлой жизни привыкла подрабатывать преимущественно швеями, прачками и домашней прислугой. По сути, это и был тот самый рабочий класс - фундамент любой более-менее вменяемой экономической системы. Спасаясь от невыносимой нужды (ибо эксплуатация рабочего класса в викторианской Англии дошла до предельных параметров), это люди на последние гроши отправились за океан, надеясь если не разбогатеть, то хотя бы обрести средства к нормальному существованию, но вместо набережной Нью-Йорка после ужасной катастрофы очутились в непонятной Аквилонии...

А тут все не как у людей. Больных и раненых лечат бесплатно, кормят от пуза мясом и рыбой бесплатно, детей, чтобы те не путались у взрослых под ногами, взяли на полный государственный пансион, три больших двухэтажных дома, которые строят рабочие из бригады инженера Квинна, предназначены для их же семей, причем платить за квартиры им не придется. А дальше начинаются вопросы... даже несмотря на то, что, садясь на корабль в порту Ливерпуля, эти люди уже согласились круто порвать с прежним существованием и начать жизнь сначала, окунувшись в американский «плавильный котел».

Именно поэтому Патрик Квинн в самом начале заседания попросил слова. Переводил его речь Александр Шмидт.

- Уважаемые господа Совет, - сказал молодой ирландец, - в первую очередь я должен поблагодарить вас за то, что к нам не было проявлено ни малейшего пренебрежения, качество еды выше всяких похвал, больные и раненые получают лечение и быстро выздоравливают, да и строим мы дома не для кого-нибудь, а для себя самих. Но при этом у наших людей есть вопросы. Большинство из нас - честные католики, остальные принадлежат к конфессии пресвитериан, и для нас неприемлемы догматы церкви Шестого Дня Творения, которые проповедует нам падре Бонифаций. Мы не верим в связанный с Аквилонией Господень Замысел и грядущее воплощение среди вас Божьего Сына, потому что для нас это исключено. Священное Писание совершенно определенно говорит о том, что есть единственный Сын Божий - Иисус Христос, и никого другого, кроме него быть, не может...

Это заявление прогремело на Совете как гром среди ясного неба. Вожди собирались обсуждать практические вопросы и планы на ближайшее будущее - и вдруг на поверхность вылез и встал торчком вопрос религиозного диссидентства. До этого ничего подобного не возникало. Русские люди (неважно, из какого века), в первую очередь ищущие в Боге Правду, сопоставили наблюдаемую картину окружающего мира с проповедуемыми им догматами, и, убедившись, что одно соответствует другому, приняли новое учение на веру, тем более что оно не противоречило их мироощущению. Гребцы на пиратских галерах и прочие пленники берберских разбойников, низведенные своими поработителями до роли живого товара и тем самым полностью лишенные человеческого достоинства, при возвращении к статусу свободных людей восприняли и новое исповедание христианства, также не противоречившее их убеждениям. Живешь в Аквилонии - веруй как аквилонец, тем более что примером им послужила обращенная адмиралом Толбузиным мать-настоятельница Агнесса де Жи-ньяк.

Советские люди - или воспитанные уже при советской власти, или сознательно отряхнувшие со своих ног прах прежнего мира - восприняли веру Шестого Дня Творения как вполне материалистическое социалистическое учение, непосредственно освященное сакральным авторитетом творящего забросы Посредника, а не ссылками на труды Маркса, Энгельса и Ленина. Ссылок на классиков марксизма местная народная масса просто не поняла бы, но в Великого Духа тут веруют все, да и Посредник был дан советским людям в ощущениях.

Диссиденты же с «Сити оф Глазго» и в рабстве у своих джентльменов провели меньше суток, а потому не успели осознать трагичность своего положения, и даже собственный заброс восприняли как обычное кораблекрушение со вполне счастливым концом, а потому не узрели в нем проявления Божьей Воли. Но самое главное - они изначально веровали не в Живого Бога-Творца, любящего своих детей, а в одну лишь букву Писания, и спасения души искали не в совершении добрых дел, а в принадлежности к правильной (собственной) конфессии. Более того, добрые дела, совершенные до пришествия благодати Христовой или сотворенными иноверцем, эти люди считали неугодными Богу, а потому греховными, забывая о том, что Бог был всегда и что Он любит всех своих детей. Это мироощущение собственной избранности, доведенное до уровня мании величия, пронизывало весь католически-протестантский мир с момента его откола от православия, так что не стоило удивляться патологической черной неблагодарности его носителей и их воинствующей неверности своим обязательствам по отношению хоть к американским индейцам, хоть к православным русским или сербам.

В наступившей тишине верховный шаман Петрович тяжелым голосом сказал Александру Шмидту: «Не переводи», - и вопросительно посмотрел на леди Сагари.

- Сначала его язык говорил нам добрые слова, - ответила та, - но за ним не был никакой мысль, а только пустота. Зато потом он говорил и чувствовал, что его слова правильный. Он хотел брать у нас все, но быть сам по себе. Леди Ляля про таких говорит: «держит фига в карман». Он пока не как Карло Альберто Тепати, но может им стать.

- Это очень плохо, - вздохнул отец Бонифаций. - Истина на нашей стороне, но этот человек не хочет ее видеть. Объяснять бесполезно, потому что он верит в книга, а не в Бог. Я передать их в руки светский власть и молиться о спасении их душа.

- Так думает не только этот мистер Квинн, - отрезала леди Лиза. - Я далека от мысли обвинить в подобном всех новых кандидатов на гражданство, но единомышленников этого деятеля следует немедленно выявить и изолировать от общества. Хватило нам в свое время и мятежа «волчат».

- Это типичная болезнь диких хумансов, - заявила госпожа Азалиэн, от волнения шевельнув острыми ушами. - Госпожа Лиза права: при таком умственном состоянии недействительными становятся любые клятвы.

- А я думаю, - сказал майор КГБ Лопатин, - что прямо сейчас заговор и попытка свержения существующего строя маловероятны. Должен же этот молодчик понимать, что их слишком мало, а основная часть народа, кадровая армия и ополчение не только не поддержат попытку мятежа, но приложат все силы к его подавлению. Однако оставлять среди нас такой нарыв крайне опасно, ведь, выучив русский язык, эти люди начнут проповедовать среди своих соседей, и тогда внутренний хаос в Аквилонии станет неизбежен.

- Никаких замкнутых диаспор - ни религиозных, ни национальных, разрушающих внутреннее единство - у нас тут быть не должно, - угрюмо произнес Сергей Петрович. - Закон всем известен. Тот, кто не желает жить по нашим правилам, должен быть немедленно изгнан в дикую местность, каким бы распрекрасным специалистом он ни был, или переведен на Путь Искупления, как в самом начале этой истории мы поступили с взбунтовавшимися «ланями». Мы были слишком добры к этим людям, и когда они обещали жить по нашим правилам и законам, поверили им на слово.

- Но это же ужасно, Петрович! - воскликнула Марина Витальевна. - Ты собираешься изгнать всех этих людей в пустыню, вместе с женщинами и детьми...

Главный военный вождь мрачно глянул на нее и не спеша ответил:

- Их детей мы оставим на попечении леди Фэры и воспитаем из них полноправных граждан Аквилонии. Не виновны они ни в чем, а потому не должны страдать из-за упрямства родителей. Женщинам, не верующим в наши Истины, будет предписан Путь Искупления, ибо они пластичнее своих мужчин. Возможно, что по тому же пути пойдет и кто-то из мужчин, кого мы сочтем пригодными для исправления. А вот упрямых козлов, что говорили нам одно, а думали другое, мы и в самом деле изгоним в пустыню - причем не в Африку, а куда-нибудь поближе к леднику. Возможно даже, мы соединим их в одну группу вместе с их бывшими господами, чтобы не было среди нас ни тех, ни других.

- Вот теперь, товарищи, я верю, что вы происходите от нас советских большевиков! - с довольной улыбкой сказал Сигизмунд Леваневский, до того молча барабанивший пальцами по столу. - Решения, принятые вами, суровы и бескомпромиссны, и ни в малейшей степени не отдают буржуазной мягкотелостью. Если люди не хотят жить по вашим законам, вы не дрогнув избавляетесь от них или стараетесь перевоспитать самыми суровыми методами.

- Он думает, как говорит, - коротко прокомментировала эти слова леди Сагари.

- Суров и бескомпромиссен сам этот мир, - пояснил Верховный шаман Петрович, - и если мы допустим мягкотелость в таком ключевом вопросе, как внутреннее единство, то о нас потом даже не вспомнят. У кого-нибудь еще будут вопросы, возражения или предложения по этой теме? Нет...

Тогда ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы в полном объеме применить к этим людям формулу, высказанную товарищем Орловым? Кто против? Кто воздержался? Решение принято большинством голосов при двух воздержавшихся.

Пока шло это обсуждение, Патрик Квинн недоумевающе крутил головой, как глухонемой среди людей, наделенных даром речи. Вроде сказал он обычные слова - отчего же такая бурная реакция?

И вот Совет голосует, причем почти единогласно, а ему никто ничего не объясняет.

- Я ничего не понимаю... - растерянно моргая, сказал он Александру Шмидту. - Что тут происходит и почему все эти люди так разозлились?

Тот перевел его вопрос присутствующим, и Сергей Петрович ответил:

- Скажи мистеру Квинну, что совсем недавно он произнес слова, которые привели нас к выводу, что он и многие из его товарищей не желают жить по нашим законам и установлениям, как они обещали на месте крушения их парохода. Вера в Божий Замысел и грядущее Воплощение Божьего Сына - это фундамент нашего общества, нацеленного на всеобщее процветание. И тот, кто их отвергает, не может в дальнейшем оставаться среди нас ни одного дня, ибо таков закон, направленный на благополучие и выживание всего народа Аквилонии, а не отдельных его индивидов. С этой минуты он может считать себя арестованным в ожидании решения своей судьбы. Гуг, амиго Гай Юний, поскольку у нас здесь нет вооруженного караула, займитесь этим человеком - свяжите, заткните рот и посадите где-нибудь в уголке, чтобы не мешал. Потом, когда наше заседание окончится, вы отведете его в римскую казарму, где, как я знаю, имеется карцер для содержания разного рода обормотов, и запрете там до утра.

- И вы за это отрубите нам всем головы? - в ужасе произнес молодой ирландец, глядя на приближающихся с двух сторон Гуга и доброго римского центуриона (то есть теперь уже военного трибуна).

- Совсем нет, - ответил шаман Петрович. - Завтра утром мы проведем среди вашего контингента тщательную сортировку. Те из вас, что смогут подтвердить свои обещания даже под ментоскопом и выразят готовность уверовать в наши истины, останутся в своем прежнем статусе кандидатов на гражданство. Всех остальных мы будем сортировать на тех, кого исправить еще можно, и на тех, кто безнадежен в своем упрямстве. Таковых мы соберем в кучу и вышлем в какое-нибудь дикое место, куда еще не ступала нога даже первобытного человека, после чего забудем о них навсегда. С неблагодарными тварями, готовыми укусить руку кормящую, можно и нужно поступать только так.

Не было таких никогда - и точка.

Патрик Квинн хотел было заорать, но его схватили, скрутили, заткнули рот его собственной кепкой фасона «доктор Ватсон» и положили в угол, чтоб не отсвечивал. Вот и все об этом человеке.

- Итак, товарищи, - сказал Сергей Петрович, когда все утихло, - вернемся к текущим вопросам. Их у нас два: перевооружение нашего ополчения и приравненных к нему сил, а также электрификация всея Аквилонии. По первому вопросу слово имеет товарищ Орлов.

- Что тут говорить, - пожал плечами главный военный вождь, - ополчение, в том числе полк уважаемого амиго Гая Юния и личный состав с «Азии» и «Опричника», следует перевооружить на югоросские самозарядки, автоматы и единые пулеметы, а освободившиеся «американки» и дробовики использовать только на охоте. И учить, учить, учить людей обращению с современным нам оружием настоящим образом. Еще меня беспокоит моральное состояние обращенных в наши будущие сограждане викингов, но в данном вопросе следует сначала заслушать их командира.

- О! - воскликнул Гай Юний. - Моральный состояние лучше не бывает. Они счастлив, что теперь служить самый лучший военный вождь, то есть ты. А после того, как вы победил пришелец с неба, то стал для них как сам бог войны Марс.

- Ну хорошо, если так, - сказал Сергей Петрович, - предлагаю принять план товарища Орлова по перевооружению без обсуждения и голосования, ибо это чисто военная епархия, и сразу переходить ко второму вопросу. Доставленные из Порт-Тарифы кабели и осветительные приборы позволят нам до холодов электрифицировать весь поселок, да только вот мощности нашего маленького электрогенератора будет для этого фатально недостаточно.

- Теперь, когда у нас есть челнок, - сказал Гвидо Белло, - мы можем быстро и без хлопот привезти сюда из обломков американского парохода паровую машину и котлы. Соединяем с генератор от «Лоренцо Марчелло», ремонтируем - и будет нам настоящая электростанция.

- Пфе! - фыркнула госпожа Азалиэн, взмахнув своим чутким хвостом. - От вашей паровой машины дыма будет много, а толку мало. Лучше снять с Геон один из двух преобразователей массы в энергию и настроить его на минимальную отдачу. Дыма тогда не будет совсем, а энергии вашему гнезду хватит на большой вырост. Когда это резерв закончится, можно будет задействовать и второй преобразователь.

На несколько секунд воцарилась тишина: все обдумывали такую неожиданную и заманчивую идею.

- И что, это возможно? - наконец спросил Антон Игоревич.

- Вполне, - не без гордости заявила матрона темных, - в грузовой трюм преобразователь не поместится, потому что слишком громоздкий, так что придется нести его на внешней подвеске и спускаться на поверхность не на аэродинамике, а на гравитике, но с этой задачей мои дорогие дочери справятся.

- В таком случае, - сказал Верховный шаман, чрезвычайно довольный, - предлагаю также принять план товарища Азалиэн без обсуждения и голосования, ибо она в этих вопросах специалист. Если возражений нет, то предлагаю закрыть наше заседание и идти спать. Завтра будет трудный и очень нервный день.

1 августа 3-го года Миссии. Четверг. Ранее утро. Окрестности Большого Дома.

Едва над Аквилонией забрезжил рассвет, как на недавней вырубке за промзоной сводный отряд из взвода советских морских пехотинцев и взвода «волчиц» Виктора де Леграна, оцепил палаточный лагерь, предназначенный для спасенных пассажиров с «Сити оф Глазго». Для полного колорита не хватало только надрывного хриплого лая рвущихся с поводков служебных собак. Командовал операцией майор КГБ Лопатин (при помощнике-переводчике Александре Шмидте), а остальные вожди просто присутствовали, на случай возможных перегибов. Собственно, поскольку дети переселенцев, за исключением самых маленьких, проживали в другом месте (вместе с сиротами, порученными попечению леди Фэры), неурочные визитеры действовали достаточно жестко, при неподчинении избегая применять силу только к беременным и кормящим матерям.

Еще глубокой ночью майор пришел в римскую казарму с ментоскопом и хорошенько допросил Патрика Квинна. Мизансцена была еще та: тускло горели лампы-коптилки, майор, спокойный и сосредоточенный как хирург перед операцией, сидел в окружении мрачных легионеров ночного наряда, вооруженных устрашающего вида кинжалами и висящими на плече американскими винтовками. Подследственного усадили на грубо сколоченный табурет, кожаными ремнями привязали его правую руку к столу, и сидящий по другую сторону особист начал допрос.

Результат оказался показательным: религиозное диссидентство хоть и имело место, но его масштабы оказались гораздо меньше заявленных. Главной причиной переполоха оказался сам мистер Квинн - человек весьма амбициозный, но среднего ума. Под прикрытием религиозной особости своих соотечественников он намеревался получить для них автономный статус с минимальным уровнем подчинения властям и законам Аквилонии. Да и в Америку этот человек ехал не с намерением всю жизнь трудиться на стройке или железной дороге, а чтобы, быстро разбогатев, поделаться важным человеком: владельцем фабрики или же небольшой хлопковой плантации. Выше его мечты не взлетали.

А тут русские вожди показались этому молодому человеку людьми чрезвычайно мягкими и даже растяпистыми - не зря же Сергей Петрович произнес ключевую фразу «мы были слишком добры», -так что, оказавшись на должности выборного руководителя общины, этот деятель размечтался об автономии и даже независимости. Мол, шаг за шагом, постепенно и незаметно, он обособит своих людей от этой Аквилонии с ее странными порядками, и тогда они заживут привычной жизнью, в которой есть образованные господа и трудящийся на них простой народ.

То, что эти записные добряки после его слов о непринятии основного догмата местной веры моментально превратились в разъяренных тигров, стало для Патрика Квинна неожиданностью и шоком. И даже совсем молодые девушки смотрели на него такими глазами, будто были готовы убить прямо на месте. А ведь он пока всего лишь сделал заявку на религиозную автономию своей общины, и ничего больше. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы не только обрушить честолюбивые мечты, но и поставить под угрозу само его существование, ибо, как оказалось, несмотря на врожденную русскую доброту, с государственными преступниками тут расправляются без всякой пощады. И вот теперь - этот допрос при помощи дьявольского аппарата, делающего невозможными прямую ложь, увертки и недомолвки. Выпотрошив молодого интригана будто опытная повариха куренка, тот страшный человек забрал свой прибор и ушел, а мистер Квинн, снова оказавшись в клетке, заплакал горькими слезами о своей несчастной судьбе.

И ведь никакого сочувствия к себе со стороны римского караула жертва полицейского произвола так и не дождалась. Легионеры презирали его - во-первых, за то, что он не стал довольствоваться своей долей магистрата, завидной для многих и многих, а возжелал того, что было ему не по чину; во-вторых, за то, что, потерпев поражение, он не встретил неудачу с холодной стойкостью стоика, а раскис будто изнеженная баба. По их понятиям, и в изгнание, и на эшафот надо уходить с гордо поднятой головой.

Тем временем майор Лопатин доложил о результатах допроса старшим вождям, но те не стали отменять уже подготовленную операцию. А зачем? Ведь эту клоаку все равно требуется вычистить самым решительным образом, и более никогда не создавать моноэтнических подразделений из рыхлой массы малознакомых людей. Римский батальон, клан Рохан из Думнонии и команда басков-ак-витанов находились под полным контролем своих руководителей, лояльных новому государству -старшего центуриона Гая Юния, госпожи Гвендаллион и княгини Сагари, а вот пассажиры «Сити оф Глазго» на скорую руку выбрали себе в лидеры случайного человека, отчего получилось то, что получилось.

Как только вселенский плач и вой, вызванный неожиданной и жесткой побудкой, немного поутих, Александр Шмидт, уже известный шотландско-ирландской народной массе, громко выкрикнул:

- Слушайте все, и не говорите, что не слышали! Нам стало известно, что некоторые из вас, причем значительная часть, не собираются выполнять свое обещание жить по нашим обычаям и законам, веровать в то, во что веруем мы, а также разделять цели и задачи нашего государства. Вы все знаете, что сказано по этому поводу в Библии: «Царство, разделившееся внутри себя, не устоит» -и для местных диких условий эта истина так же верна, как и в библейские времена. Тот, кто думает, что в четырехсотом веке до Рождества Христова можно жить той же жизнью и верить в те же истины, что и в девятнадцатом веке христианской эры, не просто заблуждающиеся люди, которых следует просвещать. Нет! После того как попытка просвещения была с негодованием отвергнута, для нас они государственные преступники, которых по закону следует изгнать голыми и босыми туда, где еще не ступала даже нога первобытного человека, и забыть о них навсегда, как об умерших!

После этого заявления снова раздались вой и плач, как по нежданному покойнику. Люди оплакивали самих себя, ведь, когда все у них стало налаживаться, над головами вдруг дамокловым мечом нависла угроза изгнания.

- Тихо! - крикнул Александр Шмидт. - Сейчас вы, начиная с беременных женщин и кормящих матерей, будете по одному подходить к господину Лопатину и разговаривать с ним через прибор, позволяющий общаться прямо из ума в ум. Лгать и увиливать при разговоре таким способом уже не получится. Тех из вас, кто сможет подтвердить свои обещания, данные у места крушения вашего парохода, будут направлены направо и продолжат прежнюю жизнь в качестве кандидатов на гражданство. Только собственной общины у них уже не будет никогда. Всех распределят среди русских коллективов, члены которых будут следить за их поведением и убеждениями. Тех, кто пребывает в убеждении о наличии для них какого-то особенного, собственного пути, но будут сочтены исправимыми, направят налево. Их будет ждать Путь Искупления, тяжелый труд, совмещенный с проповедями падре Бонифация, и тот, кто их не воспримет, то пусть пеняет на себя. Для сознательно отвергнувших Истину нет тут ни гуманизма, ни милосердия, ни даже простого сочувствия - всех их ждет участь обитателей Содома и Гоморры. Такая же судьба ждет и тех, кто при опросе сразу покажет себя закосневшим в своих заблуждениях, а потому неисправимым. Их тут же погрузят в летающий корабль и отправят к месту ссылки. Все. Разговор закончен. Начали.

И вот к майору Лопатину по одной потянулись, всхлипывая и опустив голову, женщины, некоторые с совсем маленькими детьми на руках. Положив руку на ментоскоп, они какое то время ждали решения своей судьбы, а потом, просветлев лицом, отходили... направо, направо и еще раз направо, и среди них оказалась уже известная всем Сара О’Коннор, когда-то первой выразившая желание присоединиться к Аквилонии. Диссидентки, которых отводили налево, были явлением единичным -одна из десяти или даже одна из дюжины.

Для остальных женщин, затурканных борьбой за выживание в мире наживы и чистогана, главным вопросом было, чем накормить мужа и детей, а отнюдь не то, что воображали себе лидеры общины. Хорошую еду, бесплатное и эффективное лечение, крышу над головой во время зимней непогоды, а также доброе человеческое отношение вождей, чего они никогда не видели от британских чиновников, эти женщины ставили гораздо выше того, что внушал им пастор на проповеди, тем более что местный священник говорил совсем другое. Возможно, две недели назад их конечный выбор был бы иным, но за это время лед успел тронуться.

Вождей Аквилонии такая ситуация вполне устраивала, а вот некоторых лиц мужского пола, пока еще ожидающих своей очереди на опрос, наоборот, приводила в бешенство. Внутри себя разделилась не Аквилония, а их собственная община. Раздались угрожающие крики, еще оставшихся женщин стали хватать за руки, не пуская к майору Лопатину. И тогда лязгнули передергиваемые затворы, а Александр Шмидт крикнул, что тот, кто попытается мешать сортировке, будет казнен на месте.

Такое отношение к себе диссиденты поняли сразу. Добрые и «растяпистые» русские вожди по факту оказались ничуть не менее безжалостными, чем их собственные джентльмены. Вот если бы кто-нибудь отвел их на берег реки и показал колья с насаженными на них черепами и не до конца сгнившими головами настоящих врагов, тогда, может быть, многого и не произошло бы. Но, к сожалению, а может, и к счастью, провести такую экскурсию никому не пришло в голову, поэтому гнойник вскрылся очень быстро, а не когда это привело бы к тяжелым последствиям.

И в то же время в головах многих мужчин происходили стремительный переучет и переоценка всего важного и неважного. Их жены - возможно, впервые в жизни - сделали свой самостоятельный выбор, и теперь их мужья должны либо последовать за ними, либо отправиться в изгнание, навсегда распростившись с надеждой на воссоединение семей. Изгнанный - все равно что мертвый, тем более в дикой местности даже очень стойкий человек без оружия и снаряжения продержится только очень ограниченное время. И эта переоценка давала надежду на более-менее благополучное завершение кризиса диссидентов.

1 августа 3-го года Миссии. Четверг. Два часа дня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома. Малый Совет вождей.

К полудню операция по сортировке была завершена. Агнцев отделили от козлищ, в количестве двух десятков направленных по Пути Искупления, а трех оставшихся индивидов, в том числе и мистера Квинна, присоединили к джентльменам, сидящим в трюме нефа. Эти уже все равно что покойники, неважно отрубят им головы прямо здесь или вывезут к подножию американского ледника. За остальных вожди пока решили побороться.

По итогам операции был собран Малый Совет, при этом в качестве эксперта по ирландско-шотландскому контингенту леди Ляля привлекла... Барбару Пирсон. Девушки после первого знакомства крепко сдружились, несмотря на разделяющую их временную и культурную пропасть, обнаружив значительное сходство характеров и вкусов. Барбаре в англосаксонской действительности середины девятнадцатого века было тесно и душно. Про таких говорят: «поспешила родиться» и «опередила свое время».

Примечательно, что с момента прибытия в Аквилонию ее больше не сопровождала дуэнья. «Тут такое не принято, мисс Стюарт, - твердо заявила девушка. - Местный закон довольно суров, и он требует, чтобы все отношения между мужчиной и женщиной случались только после брака, и это защищает мою девичью честь лучше всех ваших усилий. А я не дура, чтобы выскочить за кого-нибудь проходимца, вы это знаете. Проследите-ка лучше за Сибил[297], пока та не натянула на себя пятнистые штаны и не удрала жить к местным амазонкам. С нее станется».

Общаясь через ментоскоп и вербализируя при этом свои мысленные конструкции, леди Ляля смогла подтянуть свой почти забытый школьный английский, а Барбара - выучить начатки русского языка, чтобы общаться без переводчика. Собственно, учить-то особо не приходилось: когда частью мысленно, частью вслух общаешься с интересным собеседником, слова сами забегают в голову и встают на свои места.

А потом им для общения и инопланетный прибор оказался не нужен. У них даже нашлись общие «знакомые». Барбара была весьма наслышана про некоего Эйба Линкольна - кстати, совсем не лесоруба, а весьма преуспевающего адвоката и политика в Иллинойсе. И тот вовсе не был против рабства как такового, просто выступал за то, чтобы оно не распространялось на новые территории.

А вот в Аквилонии к закоренелым рабовладельцам относятся как к прокаженным. Но семья Пирсон рабами не владела, не то что Питерсоны, которые даже в путешествие по Европе отправились в сопровождении чернокожей прислуги. К слову сказать, Барбара премного удивилась, узнав, что в Аквилонии Дочери Тюленя (полуафриканки) обладают точно такими же правами, как и «обыкновенные» белые люди. Но госпожа Грубина сказала, что тут не делят людей по сортам, и к каждому относятся в соответствии с их достоинствами и недостатками. Достоинств у полуафриканок много, а недостатки вполне исправимы, а потому этих темнокожих красавиц специально привлекают в ряды граждан Аквилонии, ибо они принадлежат к народу прирожденных мореходов. Нет лучшей рулевой, чем хорошо обученная Дочь Тюленя.

Нет, проводя эти душеспасительные беседы, леди Ляля не готовила новую знакомую в новые нареченные сестры. Такое предположение было бы абсурдным: семья Верховного шамана была полностью укомплектована и не нуждалась в дальнейшем расширении. Свое счастье старшей из сестер Пирсон предстояло найти за ее пределами. Значительно больше главную жену Сергея Петровича заботило будущее трудоустройство новой подруги, ведь использовать умную и достаточно образованную девушку на прополке огурцов было бы актом невероятной глупости. Пока при всем богатстве выбора для женщины, не обладающей боевым потенциалом, в Аквилонии было только три варианта карьеры: воспитателя в заведении леди Фэры, бухгалтера-делопроизводителя (хозяйство разрослось настолько, что даже Сергей Петрович с помощью своей главной жены уже не мог удерживать его в уме) и медика. К последнему варианту Барбара пока и склонялась, ибо не чувствовала в себе призвания к воспитательской или бухгалтерской стезе.

Приглашение на Малый Совет девушка восприняла почти как должное. Ну не к Лоре же Питерсон обращаться за консультацией, вытащив эту особу с кирпичного завода, где та, искупая прошлые грехи, месит ногами глину. Та, пожалуй, насоветует...

- Итак, - сказал Верховный шаман Петрович, - сортировку мы провели, теперь предстоит решить, что делать дальше с этим проблемным контингентом. Больше никаких руководителей из собственной среды у этих людей быть не должно, и никакого мало-мальски отдельного существования тоже. Понятно, что требуется их ускоренная ассимиляция в русской среде, только вот я не знаю пока, как к этому делу подступиться. Русский контингент у нас сейчас двух категорий: восемнадцатый-девятнадцатый век и морская пехота из двадцатого века. Ваших людей, Никифор Васильевич, не в обиду будь сказано, как и команду «Опричника», еще самих ассимилировать надо, пусть и в гораздо более мягком варианте. Говорите вы с нами на одном языке, и все наши обычаи согласились принять без рассуждений, да только вот они вам пока самим непривычны, а для того, чтобы учить других, надо сперва научиться самим.

- Есть такое дело, - усмехнулся адмирал Толбузин, - непривычно у вас нам очень многое. Но, в отличие от некоторых, мы понимаем, что жизнь меняется, и тот, кто летом выйдет из дома в медвежьей шубе, будет выглядеть преглупейшим образом. Тако же и все прочее. Петр Великий говаривал, что нельзя держаться Устава аки слепой стены. И случаи бывают в Уставе не описанные, и сам Устав меняется со временем, ибо меняется само время. Ваш Устав - самый новый и самый лучший, а значит, по нему жить. К тому же молитва, которую своим ученикам дал сам Христос¹ еще во время своего земного существования, напрямую обращается напрямую к Отцу. А значит, и вера ваша тоже соответствует канону для тех времен, когда Сын Божий еще не родился, не претерпел на кресте, не умер, не воскрес и не вознесся на Небо. Правда, вы не просите у Господа насущного хлеба, ибо берете его сами, но всегда благодарите и за урожай на полях, и за приплод стад и за благополучное разрешение от бремени ваших жен, потому что вы вежливые люди. И вот что скажу я вам: успешный и вежливый сын - это отрада для отца, а вот тот сын, который только просит, но ничего не может добиться сам, всегда большое разочарование.

Отец Бонифаций вздохнул и произнес:

- Господин Толбузин сейчас сказал очень важную вещь. Творец Всего Сущего хочет видеть на Земле такую цивилизацию людей, которые начнут сами стремиться к Добру, не будут у Него ничего просить и не станут искать себе самооправдания в предопределении судьбы и отсутствии свободы воли. Это важно. При помощи господин Шмидт я говорил с этими людьми, потому что пытался донести до них Истину. И когда я узнал, во что они верят, то пришел в ужас. При таком наборе догматов и установлений, отрицающих спасительность добрых дел и свободу человеческой воли, невоз-

молитва Отче Наш: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое: да приидет Царствие Твое: да будет воля Твоя и на земле, как на небе: хлеб наш насущный подавай нам на каждый день: и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему: и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. (Евангелие от Луки) можно никакое улучшение природы людей, как того хотел Христос - напротив, подверженный такому исповеданию мир все сильнее будет склоняться ко злу. Эти люди верят, что раз Христос пострадал на кресте ради всего человечества, то и они уже спасены, нужно только веровать самым правильным образом, и, более того, совершение злых дел не умеряет ни спасения мирян, ни благодати священства. Сатана не просто бродит среди них как лев рыкающий, но он построил там себе дом и завел хозяйство.

- Человек стремится к Добру изначально, иначе не было бы возможно никакое развитие цивилизации, - сказал Сергей Петрович, - просто отдельные люди хотят выговорить себе право творить Зло в своих собственных интересах. К чему пришла католическо-протестантсткая цивилизация Европы к двадцать первому веку, мы уже знаем. Мир оказался перед выбором: или погружение в Скверну, или всеобщее уничтожение. В нашем две тысячи десятом году это было еще не так очевидно, но вот подпоручик Акимов из две тысячи семнадцатого года говорит об этом вполне определенно. Но мы тут поставлены в основном не для того, чтобы осуждать и карать, чем, конечно, тоже приходится заниматься, а для воспитания и просвещения как местного населения, так и тех, кто попадает к нам путем забросов. Поэтому я сейчас хотел бы заслушать госпожу Барбару Пирсон, которая, являясь по своей сути неплохим человеком, может рассказать нам об этих людях, как они выглядят, так сказать, изнутри. Прошу.

- Я вам удивляться, - смущаясь, произнесла девушка, - человек - существо порочный по своей природе, но вы делать из него ангел. Апостол Иоанн сказал, что Бог есть любовь, и этот любовь между людьми у вас тут повсюду. Любовь между мужчина и женщина, любовь между женщина в одна семья, любовь вожди к своему народу, с которым он одна плоть и одна душа, и даже любовь к Бог, который для вас добрый отец, а не злой господин. Господин любить нельзя, его нужно бояться, а стремление к Добро - оно от любовь. Мы совсем другой, мрачный и злой, а потому тут совсем чужой. Немногий, как я, хотел научиться любовь, другой это боится. Ведь тот, кого ты любить, уже нельзя делать Зло даже немножко. Но это тоже, как вы сказали, неплохой человек, и он должен перешагнуть свой страх. Вы должен поселить их среди свой человек, даже такой древний, как матрос господин адмирал, чтобы тот учил их правильный любовь между человеком. Который из них сможет это понять, тот будет такой как вы, а о другой вам не стоит жалеть. Уметь любовь человек к человек - это главный. Остальной можно сделать потом.

- Как я понимаю, Сергей Петрович, - сказал адмирал Толбузин, - осенью, когда будут построены казармы, вы намерены разрешить нашим матросикам жениться?

- Ну разумеется, Никифор Васильевич, - кивнул тот, - помимо того, что они военнослужащие, обязанные выполнять приказы командования и сражаться за Аквилонию, они еще и наши полноправные сограждане, имеющие право завести семьи и оставить потомство, чтобы оно унаследовало этот мир вместе с нашими детьми.

- Тогда, - сказал адмирал, - перемешивайте нашу команду с бывшими британско подданными, и, помолясь, начнем труды по воспитанию и вразумлению заблудших. Так как эти люди немножко грешные, то всё они теперь будут делать по приказу: учить русский язык от господ офицеров, которые знают аглицкую речь, слушать проповеди отца Бонифация и отца Макария, а тако же трудиться не от сих до сих, а как наши матросики, что машут топорами, пока не начинают валиться с ног от усталости.

- Пожалуй, это действительно будет наилучшим вариантом, - согласился главный военный вождь. - Поскольку Никифору Васильевичу не до непосредственной организации процесса перевоспитания, предлагаю назначить на должность смотрящего над бывшими британскоподданными корабельного секретаря Петра Бородина. Серега рекомендовал его в самых превосходных выражениях, как человека инициативного и не лишенного организационного и педагогического талантов. Это задание будет этому молодому человеку как предварительная ступень перед дальнейшей карьерой. А там поглядим, что да куда. И еще в качестве помощника и ассистента товарища Бородина я предлагаю назначить мисс Барбару Пирсон, ибо мужчине невместно заниматься делами женских половин ирландско-шотландских семей. Наши правила по поводу семейного рукоприкладства вы, Никифор Васильевич, уже знаете, ибо никакой любви, если муж дубасит свою жену, добиться уже не получится. Дикость это, а потому, едва случится такое, воздаяние должно быть быстрым и неотвратимым, как там у вас положено, солеными линьками.

- Ну вот и договорились, - сказал Сергей Петрович, - как говорил государь Петр Великий «Быть посему». А мисс Барбару Пирсон я поздравляю с первым назначением на должность и с переходом в статус «леди». Будем надеяться, что для нее это только начало. На этом я предлагаю закончить наше совещание и приступить к исполнению принятых решений. Возражений нет? Ну, значит все, товарищи, по коням.

1 августа 3-го года Миссии. Четверг. Вечер. Окрестности Большого Дома.

Жена плантатора из Джорджии Лора Питерсон (40 лет)

Господи, за что мне эта злая судьба? Какой ужас, какой позор! Лучше бы мне умереть! Но, увы, я не распоряжаюсь своей жизнью, я теперь - рабыня, подневольная, и вынуждена от зари до зари заниматься унизительным трудом, словно какая-то негритянка! Да могла ли я когда-либо подумать, что буду под палящим солнцем выполнять отвратительную, грязную работу, которая не могла мне присниться даже в самом изощренном кошмаре?! Немного утешает, что не я одна этим занимаюсь. Все леди, что были на том пароходе, теперь вместе со мной месят ногами глину для этих чудовищ -этих «аквилонцев», как они себя называют. О, это даже не люди... это нелюди, дьяволы, исчадия ада! Дикие варвары, перевернувшие с ног на голову все человеческие устои. Да будьте вы прокляты, мерзавцы! И вы, сестры Пирсон, тоже будьте прокляты, и весь ваш род! Будь моя воля, я забила вы вас плетью до смерти! Наверное, наслаждаетесь, видя мои страдания? Радуетесь, что сами избавлены от тяжкого труда? Быстро же вы признали себя ничтожествами... Ползаете теперь на брюхе перед своими господами, лижете их сапоги? Где ваша гордость, где ваша честь? Почему вы так быстро забыли о своем происхождении, о морали и совести? Гадкие приспособленки! Такие, как вы, не могут быть истинными аристократками! Грязная кровь течет в вас, и поэтому вы так быстро влились в это низкое общество злодеев и убийц!

Ничего... Господь не потерпит такого чудовищного глумления над справедливостью! Пусть сгорит эта Аквилония со всем сбродом, что здесь собран! А я буду смотреть на это и смеяться... смеяться...

Так думала я, топча ногами чавкающую жижу, и только эти мысли помогали мне хоть как-то держаться. При этом в глубине души у меня крепло холодное чувство обреченности. Более того, было похоже, что у этого странного государства имеется очень сильный небесный покровитель. Слишком уж тут все было упорядоченно. Все здесь работало словно хорошо выверенный механизм: спокойно и без суеты. Непонятная мне жизнь мерно текла, и суровый порядок не был нарушаем противоречиями, свойственными любому человеческому обществу. И от этого уверенного спокойствия ужас подступал к моему сердцу. Точно впереди разверзлась пустота... ледяная бездна, которая медленно засасывает меня... Мне казалось, будто здешний незримый покровитель все время пристально смотрит на меня, и ни одна мысль, ни один порыв не останутся для него незамеченными. И от этого у меня возникало чувство, как бывает во сне, когда ты вдруг оказываешься голой посреди улицы...

Лишь ночью, после адского труда, когда я засыпала раньше, чем моя голова касалась подушки, это чувство переставало преследовать меня. Мне ничего не снилось, я просто отключалась от реальности. Удивительно, ведь меня почти всю жизнь мучила бессонница.

Да и просыпалась я посвежевшей, и это было странно, ведь от тяжкой работы я должна была бы чувствовать непреходящую усталость, ведь я - белая женщина! Работать - это удел негров. Они не умеют больше ничего, они не далеко ушли от животных, таких, как волы или быки.

Впрочем, тут, в этой Аквилонии, так не считают. Они держат этих полуживотных за людей! Более того - за людей, равных себе. Даже сами так называемые вожди имеют в своих гаремах чернокожих жен! Стоило мне об этом подумать - и меня передергивало от отвращения. Ведь это вообще за гранью, это просто извращение! Но, несмотря на эти чудовищные обычаи, как и на многое другое, небесный покровитель этой колонии благоволит им - и чтобы в этом убедиться, не нужно быть семи пядей во лбу. Я, собственно, не вижу здесь ни принуждения, ни особой жестокости - все местные как будто вполне добровольно исполняют свои обязанности, и даже выглядят довольными.

Тут стоит отметить, что над нами нет никаких надсмотрщиков. Местные девицы работают вместе с нами. Их семь человек, из них три чернокожие, но друг с другом они ведут себя как сестры. Я и четыре мои товарки с того парохода стараемся держаться подальше от них, но это очень затруднительно, когда приходится месить глину в одной яме. Эти девицы делают свое дело так, словно развлекаются на занимательном аттракционе. Они перешучиваются между собой, порой разражаясь взрывами хохота, а иной раз начинают петь. Мне непонятны слова их дикарских песен, для меня все сливается во что-то вроде: «А-а-а, уггга! Чача-ча, йохххо! Эй, лей, фей! Акка, дикка, олло!» И при этом они принимаются двигать телами в одном ритме, задаваемом песней, ноги их быстро топчут коричневое месиво, на их лицах вспыхивают улыбки. И эти улыбки вызывают во мне злость... и изумление. А еще зависть. Да-да, зависть. Никогда я не могла бы подумать, что грубый физический труд может доставлять удовольствие. Ведь для меня он был унизительной пыткой...

Мои товарки косились на этих девиц со смешанным выражением презрения и удивления: все эти благочестивые леди, банкирши-плантаторши, рассуждали точно так же, как и я. Нас злило беззаботное веселье этих дикарок. А еще больше злило то, что сами мы были неспособны вот так же петь и танцевать в грязной яме... хотя никто из нас не признался бы в этом. Мы страдали. Наши изнеженные руки нещадно жгло солнце, делая их смуглыми, наши бедные ноги гудели, спина болела. Наши головы, обритые наголо, прикрывали косынки из грубой ткани... Мы были похожи на арестанток. И в собственных глазах мы были мученицами, несправедливо обиженными злой судьбой.

А по этим разнузданным девкам было видно, что они считают себя счастливицами... И мы бросали на них полные ненависти взгляды, словно желая испепелить их, но те не обращали на нас никакого внимания, словно мы для них и не существуем. И это задевало, как бы я ни старалась внушить себе безразличие. Ведь мы привыкли, что наши рабы трепещут перед нами... Но тут рабов не было. Тут вообще все было перевернуто с ног на голову, все было чудовищно искаженным - так, что даже в самых абсурдных фантазиях невозможно было додуматься до подобного. И нам предстояло здесь жить... А это означало в первую очередь быть живыми. Ибо нам было сказано, что если мы не пройдем некий Путь Искупления, то нас вышвырнут в дикий мир, прочь с этого единственного островка какой-никакой цивилизации, или попросту отрубят голову. Тут считают, что если человек неисправим, то ему вроде и незачем жить.

А жить мне хотелось. Прошло всего лишь несколько дней, наполненных работой, и я вдруг ощутила в себе такую жажду жизни, что решила во что бы то ни стало остаться среди тех, кого не изгонят и не казнят. Но я не представляла, какие критерии я должна для этого пройти, и это меня тревожило. Впрочем, мои товарки тоже не могли высказать никаких внятных предположений, и их догадки казались мне крайне нелепыми.

С некоторых пор я стала чувствовать, что со мной происходит что-то странное. Сердце стало биться как-то по-другому, в теле словно прибавилось силы... Иной раз меня начинали томить какие-то смутные, стыдные желания... Словно в молодости, когда я была горячо влюблена... Неужели это из-за работы?

Мои сестры по несчастью тоже стали замечать нечто подобное.

- Это все из-за тех уколов, которые нам ставят каждый день! - в один из вечеров трагическим шепотом сообщила миссис Кэмерон, когда мы укладывались спать в своей палатке. - Эти дьяволы проводят на нас эксперименты! Наверное, из нас хотят сделать негритянок! Мы становимся сильными и выносливыми, как животные, и они будут пахать на нас свои поля, словно на волах, и возить груз, словно на ослицах! Вы заметили, как много мы стали есть?

Миссис Кэмерон не блистала умом, однако ее слова ввели остальных в панику, и по нашей палатке пронесся настороженный ропот.

Уколы, о которых упомянула супруга скотопромышленника, нам действительно делали, три раза в день, не объясняя, для чего это нужно. Мы поначалу опасались, что это пойдет нам во вред, однако вскоре убедились, что ничего особенного не происходит. Да и зачем им причинять нам вред, ведь мы на них работаем... И вот теперь слова миссис Кэмерон заставили нас с ужасом всмотреться в лица друг друга. При тусклом свете масляной лампы мы пытались обнаружить в своем облике признаки ужасных метаморфоз.

Некоторое время стояла тишина. А потом миссис Морган ошарашенным шепотом проговорила:

- Нэнси... а где твоя бородавка?

Мы все устремили взгляды на миссис Кэмерон. Превратности судьбы настолько сломили нас, что мы не особо общались меж собой, и тем более избегали разглядывать друг друга, будучи в столь жалком положении. Во время работы мы чуть ли не до глаз кутались в свои косынки, словно стремясь спрятаться от этого враждебного мира. И снимали их только перед сном, да и то не всегда: оголить безволосую голову казалось чем-то постыдным.

И вот теперь обнаружились удивительные вещи... Нэнси Кэмерон имела на своем выдающемся подбородке черную бородавку. Не очень большую, но весьма заметную, делающую ее слегка похожей на ведьму. И вот теперь эта бородавка исчезла...

В изумленном молчании мы смотрели на миссис Кэмерон, которая в это время недоуменно, и вместе с тем радостно, терла свой подбородок. Мы вдруг заметили, что вообще все ее лицо как-то изменилось... Щеки ее округлились, глаза как будто стали больше, а тонкий нос приобрел неуловимое изящество. Да ведь она помолодела! Это было так очевидно, что мы вдруг, необычайно возбудившись, стали вновь внимательно разглядывать друг друга, трепеща какой-то мистической радостью. Скупое освещение мешало нам сделать заключение о том, как выглядим мы сами.

- Нет ли у кого-нибудь зеркальца? - спросила миссис Морган.

Но зеркальца не было. И мы продолжали выискивать друг в друге признаки чудесных изменений.

- У меня шрам от ожога исчез, - подала голос семнадцатилетняя миссис Бишоп, оттягивая край свой майки-топа. - Он был вот тут, над грудью... Смотрите, его нет!

Мы посмотрели: и правда, никакого шрама не было, лишь виднелось небольшое пятно чуть более светлого оттенка, чем остальная кожа.

- А я больше не нуждаюсь в лорнетке, - произнесла миссис Холмс, что была всего на два года старше миссис Бишоп. Она моргала своими огромными голубыми глазами и счастливо улыбалась. -Я это еще дня два назад заметила. С самого детства я была близорука как крот, и вот теперь это прошло...

Тут миссис Кэмерон и миссис Морган, мигом отбросив свойственную истинным леди стыдливость, принялись себя ощупывать.

- Моя грудь! - воскликнула миссис Морган. - Она снова упруга - почти так, как в юности!

- И у меня! - радостно отозвалась миссис Кэмерон. - И живот... Я думала, после троих детей я так и останусь каракатицей... - И она засмеялась... Ее довольный смех прозвучал так странно, учитывая наше положение, что я непроизвольно вздрогнула.

- А у вас, Лора? - спросила она меня. - Вы ведь, кажется, старшая среди нас - вы видите изменения?

Теперь мне стало ясно, почему в последнее время я чувствовала себя так хорошо. Конечно же, я давно замечала, что моя грудь начинает наливаться, а живот подтягивается. Но я все же склонна была считать причиной физический труд и старалась об этом вообще не думать.

И только теперь я готова была согласиться, что все дело в уколах. Но зачем ИМ это надо? За вторую молодость многие дамы из нашего мира отдали бы половину своего состояния... А нам это за какие заслуги? Что-то тут нечисто...

Мысль о подвохе неприятно скребла, точно надоедливая мышь. И я сказала:

- Нет, ничего особенного я не замечаю. Глупости все это! Просто свежий воздух, физическая активность... Давайте спать.

В эту ночь мне впервые снился сон. Причем цветной, а ведь я никогда прежде не видела цветные сны. Я не запомнила его. Лишь обрывки... Мне снились нежные белые облака, плывущие к огромному красному солнцу. Снились высокие и стройные зеленые деревья, бирюзовое море. Мне снились жаркие, страстные запахи тропической ночи... Во сне я чувствовала, как мягок теплый песок под ногами, как ласково ветер обдувает мои плечи... Я шла по берегу - обнаженная, юная и стройная, словно Афродита. И не стыдилась своей наготы. Это была вроде бы я, и в то же время как будто наполовину дикарка, дитя природы... И, крича, метались над морем разноцветные птицы, задевая крыльями воду. И блестящие, черные тела резвящихся дельфинов мелькали средь лазурных волн, и звал меня какой-то голос, и шла я на него, наполняясь радостью и ощущением чуда...

Утренняя суета быстро выветрила сон из моей головы, но его приятное послевкусие еще долго бодрило меня. При этом я поймала себя на мысли, что мне совершенно все равно, что аквилонцы сделают с моим мужем и старшим сыном. Они для меня были все равно что мертвые, а я была жива, жива, жива!

Сегодня к нашей работе присоединили еще восьмерых женщин. Это были низшие существа, голь перекатная: пять ирландок и три шотландки - из числа тех, что отправлялись к нам в Америку третьим классом, потому что жизнь в Британии им стала невмоготу. По правде говоря, я изрядно удивилась. Ведь я же сама видела, что они ничуть не сопротивлялись, не выражали никакого протеста, как делали это мы, когда нас всех захватили эти ужасные аквилонцы. Они сами вызвались присоединиться к этому государству и добровольно исполнять его законы. И потому логично было предположить, что им, в отличие от нас, достанутся все привилегии, как сестрам Пирсон, и они сохранят свои волосы и будут ходить чистенькими, избежав грязных и унизительных работ.

И вот их засунули к нам в яму с глиной - подавленных, жалких, обритых, в такой же постыдной одежде, как и у нас, не скрывающей тела... О, как же мне хотелось сказать им: «Ну что? Думали, вы окажетесь умнее нас, согласившись принять условия этих мерзавцев? Когда вы обещали выполнять их законы, надо было понимать, что придется выполнять их все до единого, а не только те, которые вам нравятся. Вот теперь получайте! Топчите теперь грязь вместе с дикарками, подлые лицемерки, как делаем это мы, истинные англосаксонские леди!»

К счастью, новеньких обещали поселить в отдельной палатке. Иначе конфликтов было бы не избежать. Я была готова выцарапать им глаза и ужасно сожалела о том, что нельзя будет повыдергать их патлы, ибо наши бритые головы были подобны шарам для боулинга. Ведь я была сильна как никогда прежде, и если дикарки, для которых такая жизнь привычна, с легкостью победят меня в женской драке, то остальным со мной лучше не встречаться.

Если мы, леди, уже несколько привыкли к своему положению, то эти низкие особы были страшно возмущены. Они роптали и стенали, то и дело выдавая жалобные реплики. Они вели себя отвратительно. Мы не позволяли себе жаловаться вслух, и во время работы в основном молчали. Но эти ужасно раздражали нас своим нытьем. Они плакали и жаловались друг другу, они слезливо и вразнобой молились дрожащими голосами - и все это действовало нам на нервы.

- Замолчите! - в конце концов не выдержала я. - Какой прок от ваших жалоб и молитв? Господь не поможет вам, он на стороне хозяев этого места! Вы что, еще не поняли, что все здесь делается Его волей, потому что иначе это место просто не могло бы существовать? Принимайте свою участь смиренно, и тогда, быть может, Он даст вам облегчение. Никто вас не спасет, никто не вернет вам прежнюю жизнь. Оставьте ваши иллюзии! Думайте лучше о том, как бы остаться в живых! Здесь не любят шуток, и вам стоило бы держать себя в руках, чтобы не сгинуть в этом жестоком и суровом мире по вашей же глупости!

Они опасливо покосились меня, но никто из них не возразил, не ответил мне. Пряча глаза, подавляя тяжкие вздохи, они, глядя себе под ноги, продолжали уныло топтать коричневую грязь своими босыми ногами. Ропот на какое-то время стих.

- А-а-а, угга! Чача-ча, йоххо! - по обыкновению, запели дикарки своими звонкими голосами, в которых слышались чистая радость и светлая безмятежность. Энергично задвигались их коленки, их плечи и бедра раскачивались в такт песне - и все это было похоже на бесхитростный танец.

Поначалу мне хотелось заткнуть уши. Мой аристократический слух, воспитанный на прекрасной классике, коробили звуки этих первобытных напевов. Но вдруг я обнаружила, что беззвучно повторяю за дикарками: «Эй, лей, фей! Акка, дикка, олло!». Губы мои двигались. Я ничего не могла с собой поделать: ритм песни захватил меня. Непроизвольно мое тело стало повторять движения танца. И тут я сделала потрясающее открытие: танцуя, гораздо легче и приятнее месить глину! До этого я просто беспорядочно топталась, как и остальные мои товарки. Мы делали это с ненавистью, с отвращением, все время осознавая, что наши ноги ГРЯЗНЫЕ, что мы все обляпаны брызгами коричневой жижи. Но когда в тебе звучит ритмичный напев, и тело двигается согласно ему, то глина словно сама помогает танцевать и кажется уже не мерзкой холодной субстанцией, а чем-то мягким и приятным, так восхитительно скользящим под голыми ступнями...

Это было чудесно... Я забыла обо всем на свете. Все мое тело охватил какой-то молодой порыв безыскусного наслаждения, какого я не испытывала даже во времена юности, все побуждения которой гасились светскими условностями и замшелой чопорностью... Какие-то странные, неведомые чувства наполняли меня, будоражили кровь. Двигались мои бедра, локти чуть согнутых рук, плавно ходили плечи. Я ощущала подъем, энергию, почти что эйфорию. Я вся слилась с этой песней, она управляла мной, моими движениями. Она ликующе звучала во мне, и я даже не замечала, что уже подпеваю вслух.

Я пришла в себя, когда меня слегка ткнула в бок миссис Морган. Я глянула на нее: в ее глазах застыло порицание, а также немой вопрос, значение которого сразу стало мне понятно. Она была шокирована тем, что я танцую... Еще и пою.

Мне стало ужасно стыдно. Я тут же прекратила свой танец - словно рухнула с небес на грешную землю. К счастью, больше никто не заметил моего кратковременного превращения в дикарку. Кроме, пожалуй, тех самых девиц, что заразили меня своей песней. В их смело смотрящих на меня глазах светилось откровенное лукавство вместе с одобрением. Постаравшись напустить на себя надменный вид, я отвернулась от них и снова стала уныло топтаться, уже не испытывая никакого удовольствия. Да что же это на меня нашло? Никак я начинаю сходить с ума... Впрочем, эта мысль совершенно меня не пугала.