Капитан 1-го ранга Константин Александрович Грамматчиков, – командир крейсера

Закончив все свои дела, русская эскадра собиралась отправиться в обратный путь, оставляя за собой затянутую дымом и полное полузатопленных и затопленных кораблей и судов устье реки Тэдоган. По сути, этот удачный набег броненосцев и крейсеров, лишившей противника целой сухопутной армии, был равен блестяще выигранному сухопутному сражению. Совсем недавно Империя Восходящего Солнца скорбела по объединенному флоту вице-адмирала Того, теперь ей придется скорбеть по 2-й армии генерала Оку, погибшей до того, как она могла сделать хотя бы один выстрел по противнику.

Но русские офицеры, которые только что одержали эту эпическую победу, не чувствовали особой радости. Когда где-то разом убивают пятьдесят тысяч человек (какая-то часть японских солдат и офицеров, а также военных кули все же спаслась) то у этого места появляется тяжкая, пропитанная запахом смерти аура. И пусть даже эти смерти случились по вынужденной необходимости, и не мы начали эту войну, и оружия вражеские солдаты и офицеры складывать не собирались, но все равно сотни и тысячи трупов, которые течение реки медленно и печально относит в направлении открытого моря, способны угнетающе подействовать на психику любого нормального человека. А ведь среди этих тел, которые уплывают сейчас в свое последнее путешествие, было (должно было быть) и несколько десятков женских трупов, ведь каждая японская воинская часть и каждое флотское соединение в обязательном порядке комплектовалась женщинами для утешения. Кореянками и китаянками для нижних чинов и японками – для офицерского состава. Только вот при такой бойне двенадцатидюймовые снаряды или самодвижущиеся мины не особо разбирают, комбатанты перед ними или нет, и несут смерть без разбора всем тем, кто попал в перекрестье прицела.

Об этом и шел сейчас разговор на мостике «Аскольда». Адмирал Макаров долго рассматривал в бинокль печальную панораму погрома, потом оторвался от этого зрелища и произнес:

– Извольте полюбоваться, господа – наступивший двадцатый век во всем его великолепии. И не мы все это начали. Когда Сергей Сергеевич вздумал предложить мне план этого рейда с эдакими решительными целями, я сперва было решил возмутиться, но потом вспомнил похоронную яму на Элиотах, наполненную обезглавленными корейскими бабами и девками, и передумал. Какой мерой они мерили других, такой же отмерим и мы им. Око за око, зуб за зуб, и не просто так, а как положено в таких случаях – сторицей.

Командующий отрядом артурских крейсеров каперанг Рейценштейн только пожал плечами.

– Наверное, вы правы, – произнес он, – и нашу ночную побудку 26 января (по старому стилю) можно признать репетицией нападения Германии на Россию и Японии на Североамериканские штаты в сорок первом году. Тогда все было сделано так же, вероломно, без объявления войны. И точно так же, как и в нашем случае, причиной больших потерь подвергшихся нападению была их собственная беспечность и разгильдяйство, а так же уверенность их начальства, что враг «не посмеет».

– Степан Осипович, – добавил командир «Аскольда» каперанг Грамматчиков, – вы лучше подумайте о том, скольким русским солдатам и офицерам мы сегодня сохранили жизнь, скольким матерям и женам не придется рыдать по своим погибшим сыновьям и мужьям, и сколько детей не превратятся в сирот, а жен – во вдов.

– И это тоже верно, – вздохнул Макаров, – лучше видеть трупы японских солдат плывущими по воде, чем лицезреть окровавленные тела русских воинов, разбросанные по полю битвы. Сегодня мы выиграли за армейцев крупное сражение, и они должны быть нам за это премного благодарны. Правда, надо отметить, что такой оглушительный успех нас постиг потому, что противник, как правильно заметил Николай Карлович, ожидая, как говорят пленные, неких британских военных демонстраций, проявил беспечность и малость обознался, приняв нас за долгожданную Вэйхавэйскую эскадру. Ну и сработало то, что ни японцы, ни их патроны британцы так и не смогли получить сообщения своих шпионов о том, что мы выходим в море. По крайне мере, англичане бы точно тут поблизости крутились бы, подсматривая и вынюхивая, а может быть даже и мешая нам вести бой. Ведь это такая простая идея – поставить свои корабли между нашими и японскими в тот момент войны, когда мы сильны, а им грозит уничтожение.

– И в этом вы тоже правы, Степан Осипович, – вздохнул каперанг Грамматчиков. – Вон, Сергей Сергеевич уверен, что англичане ни за что не удержатся от того, чтобы, не вступая в войну, помогать японцам прорывать нашу блокаду, посылая в сопровождении зафрахтованных Японией торговых кораблей (как правило, также британских) свои крейсера – якобы для защиты своей торговли, а на самом деле, чтобы досадить России.

– И что им это даст, Константин Александрович? – спросил каперанг Рейценштейн. – Ведь так можно попасть под наш шальной снаряд и спровоцировать начало войны.

– В случае, Николай Карлович, – парировал каперанг Грамматчиков, – если британцы попадут под наш шальной снаряд, виновниками этой войны будем объявлены именно мы; и поскольку англичане уверены, что мы не хотим такого исхода, то и не будем стрелять по японским транспортам, рискуя попасть в боевые корабли третьей державы.

– Опасное самомнение проявляют господа британцы, – хмыкнул адмирал Макаров, – решая за других, кто на что пойдет, а на что нет. Лично я уверен, что эта самоуверенность обязательно, так или иначе, выйдет им боком. Особенно как сейчас, когда с нами Павел Павлович, который видит британские хитрости на сто лет тому вперед. А сейчас давайте закончим с нашими текущими делами и ляжем на курс вест – домой в Артур. И передайте по всей эскадре от моего имени «Сделано хорошо, адмирал выражает удовольствие». Действительно, правы были старики-римляне, которые говорили, что труп врага всегда хорошо пахнет. Ведь даже англичане, какими бы кудесниками они ни были, воскрешать мертвых, чтобы посылать их воевать против России, они не умеют. Обо всем прочем поговорим уже на Элиотах; чувствую, что после сегодняшнего погрома на японской кухне у нас с вами и у нашего флота намечается горячее время. Железо надо ковать, пока оно горячо, а победу – пока враг не опомнился от своих неудач.

31 марта 1904 года 17:15 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Доктор технических наук Лисовая Алла Викторовна, 42 года.

Новость, которую сообщил мне Павел Павлович Одинцов, меня просто ошарашила – я отправляюсь в Санкт-Петербург! Ну, не я одна, конечно. Наш вождь и учитель составил список, в который вошли почти все гражданские научные специалисты, которым тут нечего делать, а в Петербурге великий князь Александр Михайлович обещал обеспечить им все необходимые условия для работы по специальности. В первую очередь это профессор Шкловский со своими помощниками, потом доктор Тимохин с техниками и я с девочками. Да, Катя и Лейла тоже едут с нами. Перед нашей совместной научной командой Павел Павлович поставил цель – изучив конъюнктуру и интеллектуальный уровень Санкт-Петербургских профессоров и студенчества, продвинуть научно-технический прогресс в России настолько далеко, насколько это возможно. У меня и моих помощников несколько иная задача. Мы должны приступить к патентованию и подготовке выпуска нескольких не особо сложных изделий, которые тут еще не производят, а могли бы. В основном это как раз те «изобретения», список которых мы составляли вдвоем с Виктором Никоновичем. Он, кстати с нами не едет, потому до сих пор ходит под приговором трибунала, снимать который Павел Павлович пока не собирается. Он говорит, что Виктор Никонович еще не дозрел.

Кстати, сама по себе новость о поездке привела меня в невероятное возбуждение. Я смогу увидеть Санкт-Петербург начала двадцатого века! Окунуться в атмосферу того дореволюционного благолепия, называемого Серебряным Веком, с которым я была знакома из фильмов и книг… Познакомиться с великими людьми того времени, цветом русской интеллигенции и аристократии… Блок, Ахматова, Гумилев, а также Гиипиус и Мережковский. Правда, последнюю парочку Павел Павлович совсем не уважает, называет эсеровскими крысками и грозится прибить вместе с их любимчиком Савинковым так, чтобы и мокрого места не осталось.

Особенно сильно меня взбудоражила мысль о том, что мне наверняка придется общаться с довольно высокопоставленными людьми, и я от этого даже вовсе потеряла сон. Я все пыталась вообразить, как это будет происходить, и ужасно нервничала уже заранее. Санкт-Петербург – это не острова Эллиота, там надо, как говорится, «держать марку». Справлюсь ли я? Не ударю ли в грязь лицом? О Боже, я ведь просто научный работник с задатками организатора и толкача, но выше замгубернатора я никогда не поднималась! По верхним этажам ходил сам Павел Павлович, вот перед ним чинуши уж точно ходили строевым шагом. У меня же совершенно нет опыта в разных кулуарных делах, и всю свою жизнь я была очень далека от всего этого!

Однако товарищ Одинцов считает, что предстоящая миссия мне по силам. Хоть он и дипломатично не произносит этого вслух, но в его глазах, когда он смотрит на меня, робеющую, читается: «Не стоит мандражировать, уважаемая Алла Викторовна. Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Что ж, это правильно. Мне следует быть смелее и решительнее. Ну, то есть, я такой, может быть, и кажусь со стороны, а сама-то трусиха и паникерша… Но я никому, никому не скажу о своих терзаниях, только буду почаще повторять себе в качестве установки: «Хочешь быть настоящим директором – будь им!»

Хоть мыслями я уже там, в Российской столице, все же признаюсь, что мне жаль будет покидать наш уже довольно обжитый дом – острова Эллиота. Кстати, я все время забываю выяснить, кто такой этот Эллиот. Наверное, какой-нибудь англичанин, пират, который разбойничал в этих краях, а потом зарыл тут свои сокровища. Звучит, как сюжет авантюрного романа…

Я привыкла к нему, нашему первому пристанищу, мне стала нравиться дальневосточная природа; я полюбила этих милых девушек-кореянок и их пикантные салаты… Полюбила нашу уютную каюту, беседы за вечерним чаем с местными учительницами, свою English practice с Джеком Лондоном… Наши задушевные беседы о сути национальных характеров русских и американцев. Да, я всегда буду с сердечным волнением и трепетом вспоминать наше здешнее житье-бытье, но, к сожалению, оно для меня остается в прошлом.

Мы – те, кто попали в список – не особо афишировали предстоящую поездку, хотя и тайны из нее не делали. Очень скоро все узнали об этом. И самое сильное впечатление это произвело на Виктора Никоновича.

– Вы и вправду уезжаете в Петербург, Алла Викторовна? – сказал он мне крайне взволнованным голосом, когда я зашла в его каюту забрать окончательную версию его отчета.

– Да, правда, – кивнула я, отвернувшись к иллюминатору и не глядя на Виктора Никоновича, мои глаза в это время следили за карандашом, который бежал по списку всего того, чем мы собрались осчастливить этот мир.

За моей спиной раздалось оглушительное молчание. Вот именно – оглушительное, в том смысле, что оно сразу привлекло мое внимание, ведь до этого шуршание переворачиваемых страниц блокнота, покашливание и прочие звуки деловой сосредоточенности создавали этакую привычную, «рабочую», довольно хрупкую тишину.

Оторвавшись от своих бумаг, я оглянулась на мужчину. Он был бледен и смотрел на меня таким трагическим взглядом, что мне сделалось не по себе. Как раз в этот момент мне стало абсолютно ясно то, о чем я догадывалась уже давно – Позников неравнодушен ко мне… Причем очень сильно неравнодушен – его круглые глаза как-то слишком ярко горели, губы дрожали, и все лицо походило на застывшую восковую маску. Я лихорадочно соображала, что же мне теперь делать. А ведь я самым бессовестным образом флиртовала с ним! И довольно откровенно. Вот дура-то, сама виновата… Дала повод надеяться… Да ведь, если честно, были у меня мысли замутить романчик с этим изгоем, вставшим на путь исправления… Но эти мысли еще не успели оформиться в решение, как у меня появился новый «фаворит» – Джек Лондон. Ну, тут у меня, правда, не столько мысли о «романчике» были (все-таки он в какой-то степени божество, куда уж мне, старой тетке, рыпаться), сколько просто общение с интересным человеком и очаровательным мужчиной. Ну а потом я получила приказ о командировке…

Виктор Никонович, с некоторых пор ставший таким выдержанным и благоразумным, сейчас походил на влюбленного безумца, которого тактично отвергли. Я смотрела в его потемневшие глаза и с ужасом думала: «Вот сейчас он просто накинется на меня и изнасилует…» В моем взгляде промелькнули растерянность и страх, и он, несомненно, без труда прочел эти эмоции. Он опусти глаза и как-то прерывисто вздохнул; вслед за тем, расслабившись, вздохнула и я. Опасный момент миновал – он взял себя в руки, так что опасность быть изнасилованной мне больше не угрожала.

– Что ж… – не глядя на меня, проговорил он неестественным голосом, – желаю вам успешно справиться со всеми поручениями руководства… Ну и личного счастья вам тоже желаю… Наверное, вы сможете найти в Петербурге хорошего жениха…

В нем шла борьба. Он старался быть великодушным и порядочным. Но другая, пока еще не до конца побежденная часть его личности подстрекала к противоположному. Я хорошо ощущала, как он пытается задавить свою вторую сущность. Наконец, кажется, ему это удалось. Он даже сумел улыбнуться – но улыбка вышла жалкая.

Теперь мне нужно было придать разговору немного легкости, чтобы развеять неприятное чувство.

– Ну что вы, Виктор Никонович… – со смущенной усмешкой сказала я, – я еду в Петербург, чтобы работать; вряд ли у меня будет время на личную жизнь…

– А я уверен, что многие мужчины будут от вас без ума, наперебой предлагая руку и сердце… – Он горько усмехнулся.

– Ну, это вряд ли… – Я потупилась.

– Почему же?

– Потому что в России домострой… Деловая женщина – не слишком желанная невеста для мужчин этой эпохи.

– Мужчины разные бывают… Даже в этой эпохе, – задумчиво изрек он мудрые слова.

– Ну, не знаю… – пожала я плечами, не желая углубляться в эту тему. – Ну а что же вы, Виктор Никонович? – это я, что называется, «перевела стрелки». – Никого еще себе пока не присмотрели? – Я знала, что, хоть тема и щекотливая, но мой шутливый тон настроит его на нужный лад.

Он ошарашено глянул на меня – словно я изрекла несусветную глупость. Открыл было рот – но тут же закрыл его, передумав, очевидно, произносить то, что вертелось у него на языке. А что там могло вертеться? «Я даже не обращал ни на кого внимания, потому что был увлечен конкретной персоной, которая крутила хвостом, бессовестно обольщая меня…»

Я решила продолжить свою мысль.

– Вы знаете, Виктор Никонович… Я бы вам посоветовала присмотреться к Марии Петровне – ну, это та местная директриса школы, что живет с нами в одной комнате. Кстати, она спрашивала о вас… – Ну конечно же, как я раньше не догадалась рассказать ему об этом! Вспомнила только сейчас…

Поздников заметно оживился. Он покашлял, поправил очки, облизнул губы и спросил:

– А… что спрашивала?

– Кто такой, мол, этот симпатичный молодой человек в очках, так похожий на Грибоедова…

– На… Грибоедова? – Губы Позникова расползались в изумленно-счастливой улыбке, похоже, комплимент ему понравился. – Что, в самом деле спрашивала? – с недоверчиво-глуповатым видом спросил он.

– Конечно, что я, врать буду? – ответила я.

Сучка я еще та, оказывается. Надо было давно свести этих двоих! А мне и в голову не приходило. Ну да, я же сама имела на него виды… Что же касается Марии Петровны, она была женщина весьма неординарная, большая оригиналка и человек щедрой души, скрытой за внешней суровостью. Что характерно – совершенно равнодушная к военным (в отличие от своих молодых коллег), она явно предпочитала людей образованных, интеллигентных. Правда, она старше Виктора Никоновича… Но не думаю, что это станет препятствием для романтических отношений, тем более что Мария Петровна как-то заметно помолодела с тех пор, как попала к нам.

Словом, судьбу Виктора Никоновича я, как могла, устроила. Тяжело было прощаться с Джеком Лондоном. Прям до слез! Говоря слова прощанья, я старалась прочувствовать этот момент, запомнить навсегда свои ощущения. За все время, пока мы общались, мы стали очень близкими друзьями. Я до последнего колебалась, рассказать ли ему о его последних днях и смерти, имевших место в НАШЕЙ истории, и все же рассказала. Конечно же, я высказала все версии, известные мне. Он воспринял все это на удивление спокойно – лишь в глазах появился особенный свет и губы сжались плотнее. Минуты три он стоял задумчивый, а потом горячо поблагодарил меня и пообещал, что в ЭТОЙ истории постарается не допустить подобного.

– Я намерен прожить сто пятьдесят лет! – с лучезарной улыбкой сообщил он.

– Да, Джек, пожалуйста, постарайся… – ответила я, ощутив слезы на своих глазах. – Тогда ты сможешь написать в четыре раза больше!

Он сказал, что по окончанию этой войны он собирается вернуться домой, для того чтобы рассказать простым американцам о том, как это было. Но время от времени он будет приезжать в Россию. Он сказал, что те события, участником которых он стал, перевернули все его мировоззрение. Впрочем, мы не стали в это углубляться. Ведь обо всем этом я когда-нибудь смогу прочитать… Он пообещал, что напишет мне письмо.

Итак, скоро я отправляюсь в неблизкий путь, и, наверное, мне уже не суждено вернуться на острова Эллиота. Что ж – теперь я не боюсь перемен. Перемены, как оказалось, действуют благотворно, когда их принимаешь с открытым сердцем. У меня захватывает дух, когда я думаю о том, что ждет меня впереди – там, в Санкт-Петербурге, где сломленный внезапной кончиной беременной супруги император готов уступить трон тому, кто лучше справится с обязанностями самодержца. Интересно, какой он в жизни, этот Николай Второй? Вот поеду и узнаю… Ну могла ли я когда-нибудь помыслить, что буду на короткой ноге с самим Императором Всероссийским?! Ну а, кроме того, мне предстоит много и тяжело работать, чтобы сделать былью для российского народа не одну и не две сказки.

Двенадцать дней в поезде – и то, если нашей команде выделят литерный. Скорый курьерский расстояние между Порт-Артуром и Петербургом преодолевает за шестнадцать дней, а обычный поезд, останавливающийся на каждой станции, полз бы, наверное, месяц. Одним словом – с ума сойти! Давно я не каталась в поездах – да, пожалуй, со времен моего детства, все больше предпочитая самолеты. Но тут самолеты – это только «этажерка» братьев Райт, а уэллсовскую «Войну в воздухе» невозможно читать без громкого жизнерадостного ржания. Теперь мне хотелось оживить в памяти те старые ощущения неспешного путешествия. Я воображала, как буду смотреть в окно на пробегающие пейзажи необъятной России, которую мне предстоит проехать всю по диагонали, мысленно готовя себя к предстоящим в Петербурге трудам и заботам. Я представляла, как буду выходить на станциях, вдыхая воздух с ароматами столетней давности и покупать у теток, торгующих на привокзальных базарчиках, разные деликатесы этого времени, и они будут обращаться ко мне «мадам», или, если захотят польстить, «барышня». Таким образом, нудное и тягостное путешествие «отсюда туда» должно превратиться в увлекательный железнодорожный туристический круиз, и в Петербург я приеду не уставшая, а бодрая и полная сил. Велика Россия, и в ней есть на что посмотреть…

31 марта 1904 года, около 15:00. Царское Село, Александровский дворец, одна из гостинных.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Вот уже второй день император Николай Второй, как сомнамбула, бормоча молитвы, бесцельно бродит по Александровскому дворцу Царского села. И я вынужденно таскаюсь за ним подобно тени, потому что он никак не хочет меня отпускать. Говорит, что мое присутствие его успокаивает. Можно подумать, что царь помешался, но это у него просто шок от потери близкого человека. Сейчас ему тяжело вдвойне, потому что друг детства Великий Князь Александр Михайлович, младший брат Михаил и сестра Ольга (то есть те люди, у которых он мог найти простое человеческое участие) находятся от него очень далеко и не могут ему ничем помочь. И поэтому он ищет поддержки у меня, так как я так же вижу в нем не сакральную фигуру государя-императора, а обычного страдающего человека, готового с воем лезть на стену от боли утраты.

Ага, скажете вы, богатые тоже плачут. Знакомая кинокомедия про индейцев. Я бы тоже мог презрительно кривить губы по этому поводу, если бы не понимал, что он конкретных душевных движений этого человека сейчас могут зависеть судьбы России и мира. Так уж он, этот мир устроен, что зависит от настроения немногих. Правда, тот, кто думает, что миру будет лучше под коллективным управлением, тоже жестоко ошибается. Массовое помешательство всех сверху донизу, индуцированное специально ангажированной прессой – дело куда более тяжкое. Когда нет ни одного доказательства, но благодаря массированной пропаганде все знают, что «русские сбили боинг», «русские вмешались в американские выборы», «русские отравили…», ну скажем «Литвиненко». И так далее… Нет, с одной больной головой дело иметь все-таки проще, особенно если она не больная, а скажем так, временно приболевшая. Сам я ни разу не психиатр, а просто хороший психолог, каким должен быть любой дипломат, но мне кажется, что вместе с чувством утраты Николай чувствует даже какое-то облегчение в душе.

Дело, наверное, в том, что всю их совместную жизнь, или даже чуть больше, Александра Федоровна или пыталась, или прямо управляла своим супругом; и он, человек и без того с не слишком развитой волей, совершенно разучился принимать самостоятельные решения и отстаивать выработанное мнение. Опять же я вижу, что Николаем манипулировали все, кому не лень, но первым и самым главным манипулятором была именно его супруга, кукующая ему в уши и днем и ночью. Даже умирая, она продолжала манипулировать супругом и сейчас, когда это давление на него вдруг исчезло, Николай испытывал ощущения, схожие c ломкой наркомана, отлученного от любимой дозы.

Кстати, в связи с безвременной кончиной нелюбимой невестки еще вчера вечером в Царское Село прискакала вдовствующая императрица Мария Федоровна. По всему ее виду было видно, что Ники, то есть Николай, есть самое большое материнское огорчение в ее жизни. Царем, как планировалось, он, конечно, стал, но совсем не таким, каким ей хотелось бы. Бросив взгляд на своего безвольного, как зомби, сына, Мария Федоровна только глубоко вздохнула. Не знаю, наверное, уже были прецеденты такого поведения ее старшего сына. История не донесла до нас таких подробностей.

– А с вами, господин Иванов, – сказала она, принимая у меня дежурство, – мы еще увидимся. Например, завтра. Я, конечно, благодарна вам за то, что вы делаете для России и для нашей семьи, но сейчас невместно вести серьезные разговоры. Сначала надо успокоить Ники.

И вот это «завтра» настало, и вдовствующая императрица пригласила меня на беседу. Пока на пять минут, а потом, мол, будет видно. И беседа началась с того, что Мария Федоровна сразу взяла быка за рога.

– А ну, господин Иванов, – резко произнесла она, – рассказывайте, что за книги вы привезли моему сыну, и почему, заглянув в них, моя невестка лишилась чувств, а потом и самой жизни?

Пришлось рассказывать всю историю нашего прошлого, причем все по порядку и очень обстоятельно. Мария Федоровна – женщина умная и дотошная, ее просто так на «ура» не взять. А история нашего мира от этих дней до июля восемнадцатого года длинная, а если со всеми подробностями, то и занудная. Слава Богу, на память я никогда не жаловался и к чему-то подобному готовился заранее. Иногда вдовствующая императрица останавливала мой рассказ и просила пояснить тот или иной момент. Одним словом, пять минут превратились в пять часов, за время которых нам два раза приносили чай с булочками и один раз настоящий обед из трех блюд. Хорошо, что нервы у мамаши Николая крепче стальной проволоки, не то что у ее покойной невестки; и весь мой рассказ, до самого Ипатьевского подвала, она выслушала спокойно, даже не меняясь в лице.

И только когда я уже закончил говорить, она глянула на меня каким-то особенным пронзительным взглядом и спросила:

– А сами-то вы, Михаил Васильевич, если откровенно, что по этому поводу думаете?

– Ваше императорское величество, – ответил я вдовствующей императрице, – допускать повторения того, что произошло в нашем прошлом, нельзя ни в коем случае. Консервировать ситуацию в том виде, как она есть сейчас, купировав симптомы деградации государственной машины военной победой над Японией тоже нельзя. Подмораживание, которое практиковал ваш покойный супруг, это путь в тупик. Рано или поздно все замороженное растает и твердая почва под ногами в одночасье превратится в жидкую грязь. Нужно искать другой путь, предусматривающий и сохранение в России твердой государственности, и решение обременяющих ее социальных проблем. Это неизбежно.

– О каких социальных проблемах вы говорите? – немного настороженно спросила меня Мария Федоровна. – Если вы имеете в виду разного рода бедных, сирых и убогих, то вы, наверное, не знаете, что для помощи им существуют различные благотворительные общества, и в первую очередь – учреждения Императрицы Марии, которыми заведует Наше величество…

– Я прекрасно знаю, ваше императорское величество, – ответил я, – что вы очень много делаете по части благотворительности, но все это капля в море. Накормить всех голодных пятью хлебами и двумя рыбами мог лишь Иисус Христос, а мы с вами обыкновенные люди и чудеса не по нашему профилю. Сейчас в России голодных становится все больше, а хлебов все меньше, но на государственном уровне надо сделать так, чтобы было наоборот. Экономическая ситуация, при которой две трети населения Империи живут натуральным хозяйством, то есть в нищете, в начале двадцатого века просто недопустима. Сорок лет выплаты выкупных платежей финансово обескровили российское крестьянство и привели его к порогу экономической катастрофы. Пока все держится на деревенской общине с ее круговой порукой. Стоит разрушить эту систему, как призывают либералы, и социальный взрыв неизбежен. Нищета выплеснется из деревень на фабричные окраины больших городов и там составит собой тот самый взрывчатый материал, который снесет империю и правящую в ней династию. Но вашим преемникам-большевикам все равно придется решать эту задачу, потому что потенциальные мятежники опасны для любой власти, даже для такой, как большевистская. Надо искать другой путь развития – такой, при котором богатые ставились бы богаче не за счет того, что бедные становятся еще беднее. Если этот путь не будет найден, то Россию ждут испытания – такие же, как в нашем прошлом, или даже хуже. Это не мое личное пожелание, а повеление самого Господа, ибо когда Христос страдал на кресте, он делал это для блага и во искупление грехов всего человечества, а не только избранных его групп.

– Ладно, ладно, Михаил Васильевич, полноте вам, – махнула рукой Мария Федоровна, – если вы считаете, что таким образом можно предотвратить самое худшее, то так тому и быть. Я тоже не против того, чтобы наши мужики были зажиточны и довольны. Но как этого добиться, если народ русский – пьющий, ленивый и глупый… Пропивают все, оттого и нищета.

– Неправда это, ваше императорское величество, – возразил я, – во-первых – алкоголизм русского народа сильно преувеличен, русские в среднем пьют не больше немцев и уж точно меньше ирландцев и американцев. Тех, кто не способен сопротивляться тяге к спиртному, не больше пяти процентов от общей массы. Эта история с алкоголем у нас в двадцатом веке как-то спадала до полной незаметности в эпохи великих свершений, когда было не до выпивки, потому что каждый мог стать кем угодно, были бы способности и усердие. А вот в эпохи всеобщей безысходности, когда водкой заливали тоску и безнадежность от того, что, сколько не бейся, все равно никуда не выбьешься, алкоголизм снова вырастал в национальную проблему. С точки зрения биохимии организма, этиловый спирт – один из самых сильных адаптогенов, позволяющих человеческому сознанию смириться с неблагоприятной ситуацией. Так что устранять надо проблему, а не следствие. Изменится обстановка в стране, уменьшится и количество пьющих. Во-вторых – сказки о врожденной лени русского народа также очень сильно преувеличены. Я на месте нашего мужика тоже не стал бы трудиться с полной отдачей, если бы экономические результаты моего труда были бы очень плохо связаны с затраченными усилиями. А о глупости русского мужика я вообще молчу. Либеральных пейсателей, разных властителей дум, меньше читать надо, ваше величество. По-человечески надо относиться к русскому мужику, и он вам вернет все сторицей. И страну после разрухи отстроит, и самого страшного в истории России врага победит, и снова отстроит страну из разрухи, скует на заводах самое страшное в истории оружие, запустит в космос на околоземную орбиту первый в мире спутник и первого в мире человека. Уж мы-то знаем, история двадцатого века показала, чего стоит русский народ и на что он способен, когда это жизненно необходимо. Особенно разительная разница с нынешней ситуацией, когда Россия себе даже биноклей и оптических дальномеров поделать не может, две трети флота заказываются за границей, а построенные отечественные корабли обладают таким количеством недостатков. Что их строителей надо сразу брать за цугундер и тащить в Тайную Канцелярию – к дыбе, кнутам и батогам, а потом на каторгу, куда-нибудь на Сахалин, рыть туннель под Татарским проливом.

– Страшный вы человек, Михаил Васильевич, а ваш начальник Павел Павлович Одинцов, о котором я премного наслышана, наверное, еще страшнее… – покачала головой Мария Федоровна. – В то же время есть в вашей убежденности о всесилии русского мужика какая-то святая истинная правда. Мой Сашка, царствие ему небесное, был точно такой же. Вы бы с ним, наверное, сошлись бы…

В ответ я пожал плечами и произнес:

– Станешь тут страшным. Вы поймите, ваше императорское величество, нас бросили сюда, не спрашивая нашего согласия и даже не объясняя задачи. Хотя, если исходить из того, что большинство из нас люди военные и давали присягу России – ни спрашивать согласия, ни объяснять задачу не требуется. Любой военнослужащий должен служить Родине там, где прикажут, и во исполнение присяги делать все, что необходимо для ее защиты от внутренних и внешних угроз.

– И господин Одинцов тоже имеет офицерский чин? – быстро спросила вдовствующая императрица.

– Да, ваше императорское величество, – ответил я, – на ваши деньги его звание можно перевести как полковник ОКЖ. Но не совсем, потому что наши армейские и флотские офицеры руку «гэбистам» все же пожимают, а ваши жандармам – нет. Кроме того, он являлся доверенным лицом главы государства и последние несколько лет курировал секретный и стратегически важный проект. Только сразу скажу, что мундиров в том ведомстве, в котором служил Павел Павлович, обычно не носят, и поэтому их еще иронически иногда называют людьми в штатском.

– Это очень хорошо, – сказала Мария Федоровна, – что господин Одинцов имеет офицерский чин, для меня это говорит об очень многом. А теперь скажите-ка мне, господин капитан первого ранга, в чем все-таки вы видите свою, как вы выразились, задачу в отношении нашей России? А то вы так сочувственно говорили об узурпаторском якобинском режиме, возникшем на ее обломках, что мне даже стало страшно – не являетесь ли вы таким же якобинцем и разрушителем основ…

– В нашей истории, – ответил я, – Россия дважды переживала крах своей государственности и дважды возрождалась из пепла, как Феникс. В обоих случаях причиной катастрофического исхода была деградация правящих элит, не сумевших трансформировать государство в правильном направлении и ответить на вызовы времени. Для нас нет принципиальной разницы между вашей Российской Империей, возникшим на ее руинах, как вы выразились, якобинским Советским Союзом или нашей постсоветской буржуазной Россией. Россия – она всегда Россия, вне зависимости от своего государственного устройства. Сюда можно было бы добавить смутное время в начале семнадцатого века (случившееся из-за того, что пресеклась династия Рюриковичей, потомков Александра Невского) и смутные времена до и после царствования Петра Великого. Восемнадцатый век, в течение которого три императрицы всходили на престол либо в результате верхушечного заговора, либо откровенного дворцового переворота. Почему провалилось стояние на Сенатской площади? Да потому, что господа дворяне-диссиденты не позаботились обзавестись сколь-нибудь легитимным претендентом на русский престол. И во всех этих случаях, несмотря на все пертурбации, Россия все равно оставалась Россией. Запомните, государыня матушка-императрица – сколько бы раз змея ни сбрасывала свою кожу, она все равно остается змеей, а Россия, несмотря на все перемены режима, всегда остается Россией.

– Кажется, я поняла вашу позицию, – уголками губ улыбнулась вдовствующая императрица, – и могу сказать, что она мне нравится. Только можно ли узнать, каким образом вы собираетесь пытаться соединять несоединимое?

– У каждой из трех государственных систем есть свои положительные и отрицательные стороны, – ответил я. – От нынешней Российской империи стоит взять абсолютную монархию и унитарное государственное устройство. Одна страна, один царь на земле и один Бог на небе. При этом надо учесть, что у христиан и магометан Бог на небе все же один, просто зовут они его по-другому. От Советского Союза времен его расцвета нужно брать высокий уровень личной ответственности руководящего состава, научную и промышленную политику, а также отношение к народу как к важному стратегическому ресурсу, а, следовательно, системы государственного здравоохранения и народного образования, включая высшее, которые сейчас в России отсутствуют. От России нашего времени стоит брать отсутствие идеологической зашоренности. Пусть цветут все цветы, а болтуны всех цветов радуги болтают свои речи. Пусть агитируют за все хорошее против всего плохого, пишут прожекты и составляют петиции на имя государя-императора. Караться в уголовном порядке должны быть лишь только призывы к террористическим актам и насильственному ниспровержению существующего государственного строя, а также прямые действия подобного характера. За призывы к терроризму и насилию – каторга от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества, а за участие в террористических организациях и вооруженных формированиях мятежников – высшая мера наказания, сиречь виселица. И вообще, по опыту последних двух-трех столетий можно сказать, что определенного успеха Россия может добиться только при сильной твердой власти, способной в случае необходимости могучей рукой вздернуть огромную страну на дыбы и силой своей воли направить ее куда надобно, а не туда куда, хочется.

– Звучит весьма привлекательно, – благосклонно кивнула вдовствующая императрица, – особенно первый пункт вашей программы, предусматривающий сохранение в России абсолютной монархии и династии Романовых. Но только должна сразу сказать, что Ники страну на дыбы, как вы хотите, вздернуть не сможет, слишком слабые у него для этого руки и нерешительный характер.

– А вот вы бы, ваше императорское величество, смогли вздернуть страну на дыбы, – сделал я комплимент вдовствующей императрице, – я это вижу. Впрочем, к настоящему моменту невооруженным глазом видно, что после смерти супруги ваш старший сын совершенно потерял всяческий интерес к должности императора. Теперь вам и нам надо искать не те слова, которыми можно было бы попросить его уйти, а наоборот – слова, которые вынудят его остаться на своем посту до тех пор, пока не будет окончательно побеждена Япония, а его преемник, которого еще надо определить, не будет полностью подготовлен для этой должности. По-иному никак. Если ваш старший сын оставит свою должность раньше времени, может возникнуть ненужное напряжение, которое побудит некоторых ваших родственников к насильственным действиям по захвату трона.

Вдовствующая императрица еще раз благосклонно кивнула и, поднявшись со стула, в знак особой милости на прощание протянула мне руку для поцелуя.

– Да, Михаил Васильевич, – произнесла она при этом, – я тоже так думаю. Впрочем, я сама поговорю с Ники, чтобы он не дурил и взял себя в руки. В конце концов, он мой сын и должен слушать свою дорогую Маман. Что же касается вопроса о преемнике, то им может быть только мой младший сын Михаил, который сейчас носит титул Наследника Престола, и двух мнений на эту тему быть не может.

– Ваше императорское величество, – ответил я, прикладываясь к ручке, – я с удовольствием приму вашего младшего сына в качестве императора, потому что он честен, храбр, добр, прямолинеен и при этом обладает определенной харизмой, позволяющей ему руководить даже самыми дикими людьми. Единственный его недостаток заключается в том, что он сам не хочет трона, и в этом деле будет противиться вашей воле изо всех своих сил. В нашем прошлом, чтобы от него отстали с будущим императорством, он взял и женился на разведенке, отбив ее у своего собственного подчиненного. Но на этот раз не обязательно все случится точно так же, ведь есть и другие способы сделать себя непригодным к трону. Я имею честь быть лично знакомым с вашим младшим сыном, так что мое предположение опирается отнюдь не на какие-то книжные знания, а на оценку его личности. Один раз, в нашем прошлом, когда Николай трон сдал, а Михаил его не принял, монархия в России уже сгинула. Так что, ваше императорское величество, потом не говорите, что я вас не предупреждал. Вместо того рекомендую обратить внимание на вашу младшую дочь Ольгу. Кто его знает – может, для России снова пришло время Великой императрицы, которую на этот раз будут звать Ольгой.

Моя собеседница не нашлась, что мне ответить, и на этой, можно сказать, оптимистической ноте и закончился наш разговор с вдовствующей императрицей Марией Федоровной Романовой – дочерью, супругой и матерью абсолютных монархов, в некоторых кругах имеющей прозвище «Гневная».

1 апреля 1904 года 14:15 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Я чувствовал себя так, будто в одно мгновение лишился опоры. Алла уезжает… Она сама сообщила мне об этом вчера ближе к вечеру, фактически специально для этого постучавшись в мою каюту. Уезжает не только она – вся наша научная группа, за исключением, естественно, меня, находящегося под смертным приговором и помилованного чисто условно. Я остаюсь в одиночестве, ведь наши женщины были единственными, кто относился ко мне более-менее нормально.

Это было для меня катастрофой. Алла была той единственной, кого я с некоторых пор считал своим другом, который знает все мои недостатки и относится к ним снисходительно, который просто принимает меня таким, какой я есть. Впрочем, она и сейчас осталась моим другом, несмотря на то, что, может быть, мы с ней никогда больше не увидимся. Но мне от этого не легче. Ведь в глубине души я лелеял мысль, что у нас с ней что-нибудь получится… Кроме того, что она относилась ко мне с дружеским теплом, она ужасно заводила меня. Я часто позволял себе помечтать, что в один прекрасный день ЭТО случится… Я представлял, как она заходит в мою каюту, когда я сижу, уткнувшись в бумаги, присаживается рядом, и, как бы невзначай, кладет руку мне на плечо, слегка прижимаясь своей великолепной, скрытой за пушистым свитером, грудью. Меня обдает запахом женщины и горячая волна поднимается во мне, заполняя разум тягучей сладостной волной… Я чувствую ее губы возле самого своего уха… Я медленно разворачиваюсь к ней и вижу прямо перед собой ее широко распахнутые глаза, в которых горит желание, в которых явственно читается: «Ну, давай же наконец, дурачок, я хочу тебя!» И я, дрожа от страсти, весь объятый ее дурманящим теплом, принимаюсь жадно целовать ее губы, что доверчиво тянутся мне навстречу… Мы заваливаемся на койку, лихорадочно сдирая друг с друга одежду. И вот она лежит передо мной, вся обнаженная и невозможно прекрасная, с сияющими глазами и разметавшимися по подушке огненными волосами. Ее губы жарко шепчут слова страсти…

Почему-то я был почти уверен, что все так и будет. Мне казалось, что она слегка заигрывает со мной. Может быть, она ждала решительных действий с моей стороны? Теперь я этого уже никогда не узнаю. Каждый раз проклятая робость мешала мне действовать с напором. Неожиданно в голове возникала навязчивая мысль: «А что, если мне это только кажется, что она флиртует? Ведь я некрасив, немужественен, я не нравлюсь женщинам. Просто она добрая и ей меня жалко… Что, если она с ужасом и отвращением отпрянет от меня?»

Но теперь что толку сожалеть… Я, конечно, не мог скрыть своего шока, когда она сообщила мне о своем отъезде. Ведь я еще питал надежду… Весь мой «новый» мир вдруг рухнул, осыпавшись осколками на пепелище моей страсти. «Ради чего тогда все это? – раскаленной стрелой пронеслось в моей голове. – А может, пусть оно горит все синим пламенем? Она меня спасла тогда, она же меня и уничтожила сейчас… Изнасиловать ее прямо сейчас, унизить, и пусть потом меня убивают, мне все равно, ведь жизнь дерьмо, и никогда мне из него не выбраться…» Но я сделал над собой неимоверное усилие, и, кажется, она догадалась, чего мне это стоило. Через секунду я устыдился своих мыслей. Нет, все же тот неуравновешенный эгоист, которым я был раньше и который нынче все еще отчасти присутствует во мне, подает голос все реже и реже, и мне практически всегда удается его угомонить. Надеюсь, это было его последнее выступление… Я любезно пожелал Алле Викторовне счастья, хороня навеки свою эротическую мечту.

Похоже, ей и вправду было очень жаль и она искренне хотела устроить мою личную жизнь. Ненавязчиво она посоветовала обратить внимание на одну из местных клуш-учительниц, что с некоторых пор поселились у нас на корабле, в одной каюте с нашими женщинами. Я даже не особо к ним приглядывался. Все они выглядели довольно чопорно и неприступно, даже в одежде двадцать первого века – этакие «синие чулки». Какие-то вечно пугливые, настороженные. Собственно, я даже не обращал на них особого внимания. Скучные, сухие, блеклые серые мыши – вот и все, что я мог бы о них сказать. Одна из троих постарше остальных, директриса, во как… Ей что-то около сорока пяти. Ну да – ее-то как раз и сватает мне моя несостоявшаяся рыжеволосая мечта… Другой, конечно, мог бы обидеться на моем месте, гордо сказав: «Благодарю, но я сам о себе позабочусь!», но мне отчего-то стало интересно, когда Алла принялась рассказывать про эту самую Марию Петровну. Мне было необыкновенно приятно узнать, что та спрашивала про меня, да еще и комплимент сделала, будто я на Грибоедова похож. Как же, помню, в школе проходили, портрет его в учебнике литературы был – в очечках такой, с воротничком стоячим… «Карету мне, карету! Искать поеду я по свету, где оскорбленному есть чувству уголок…»

Вот не знаю почему, а польстили мне слова про Грибоедова, хотя я особого сходства у себя с ним не находил – даже улыбнулся про себя такому сравнению. Но сам факт того, что во мне видят достойного интеллигентного человека, ассоциируемого с великим поэтом и писателем, несказанно воодушевил меня. Да еще Алла сказала, что этой самой – Марии, как ее там – не нравятся военные. Уже одно это было в моих глазах плюсом в пользу женщины, так как сам я военных тоже терпеть не мог.

Словом, я решил последовать дружескому совету Аллы. Но вот только как это сделать? Моя проклятая застенчивость мешала мне просто подойти к этой женщине и заговорить. Пока наши собирались в путь, я обдумывал варианты знакомства. Правда, Алла тактично предложила мне как-нибудь зайти к ним в каюту на чай, но я решительно отверг это предложение. Их же там аж шесть женщин! Причем три из них – совершенно чужие, незнакомые, с другим мировоззрением. Нет, это слишком для моей хрупкой психики. Я буду стесняться, мямлить, ронять ложки – и в итоге просто опозорюсь и произведу не очень хорошее впечатление, после чего никто из этих учительниц и знать меня не захочет, не говоря уже о каких-то отношениях! Тут надо как-то по-другому действовать…

Долго я думал, и для начала решил просто приглядеться к этой самой Марии Петровне. Я подстраивал так, что мы несколько раз будто бы невзначай сталкивалась в коридоре, когда эти три дамочки приходили с работы. И верно – не без удовольствия я заметил, что директриса смотрит на меня с явным интересом; она довольно откровенно щурилась в мою строну (видимо, как и я, была близорука), и только хорошие манеры не позволяли ей достать лорнет и разглядеть мою персону как следует с ног до головы.

Собственно, я рассмотрел ее достаточно хорошо для того, чтобы делать вывод – стоит знакомиться поближе или нет. Начать можно с того, что нынешнее мое впечатление отличалось от первоначального, когда они только попали к нам на корабль. Мария Петровна то ли с тех пор помолодела, то ли все дело в ее теперешнем выражении лица – дружелюбном и заинтересованном – но оно показалось мне симпатичным, весьма по-женски привлекательным. Нет, ей никак не могло быть сорок пять. Ну, может, чуть меньше сорока – почти ровесница Аллы… Высокие скулы, бледное лицо, светлые глаза; сама довольно худощава, рост чуть выше среднего. Каштановые волосы с чудесным рыжеватым оттенком она носит гладко зачесанными в низкий пучок на затылке – и это, в сочетании с темными длинными одеяниями, в которых она ходит на работу, и придает ей чопорный и бледный вид. Но в глазах у нее живой блеск – чувствуется эрудиция, сила ума и любознательность. Когда она ненароком встречается со мной взглядом, то начинает машинально поправлять свою прическу – приглаживает рукой макушку; ладонь ее скользит ото лба до самого пучка, и жест этот необыкновенно женственен и мил… Кстати, ладонь у нее тоже удивительная – белая и узкая, с длинными пальцами, гладкая и изящная, словно вырезанная из мрамора; такие руки я видел у статуй в музеях. При встрече со мной она слегка улыбается и кивает мне – но делает она это с совсем другим выражением, нежели ее товарки. Конечно, ее нельзя назвать красавицей, но у нее очень приятное лицо, и даже слегка обозначившиеся мешки под глазами и чуть проступающие носогубные складки не портят впечатления.

Отчего-то я был уверен, что очень скоро нам представится возможность узнать друг друга поближе. Было у меня странное предчувствие, что произойдет некий счастливый случай, который и позволит нам наконец познакомиться.

И вот, сегодня днем две молодые учительницы вернулись в каюту без своей начальницы – та задержалась на берегу, беседуя о чем-то с несколькими своими учениками из числа местных солдат и матросов. В это время я, наблюдая за ней украдкой, подумал, что пришло время для нашего личного знакомства.

Затем я подстроил так, что мы столкнулись в коридоре – я сделал вид, будто куда-то спешу, и едва не сбил ее с ног. Мария Петровна вздрогнула и испуганно ойкнула, уронив связку книг, что были у нее в руке. Книги рассыпались – и, естественно, я, бормоча извинения, кинулся их подбирать…

Все, дело было сделано. Я перетянул бечевкой собранные книги и по-джентльменски предложил донести их до ее каюты.

– Благодарю вас, вы очень любезны … – произнесла она и представилась: – Мария Петровна… Желтова.

– Очень приятно. Виктор Никонович Позников, – ответил я. Странно – я почти не нервничал, как это обычно со мной бывало в присутствии малознакомой дамы. – Простите еще раз, я, должно быть, напугал Вас…

– Ах, ничего страшного! – сказала она, глядя на меня с теплой улыбкой. – Мне тоже очень приятно с вами познакомиться. Алла Викторовна и другие ваши девочки много рассказывали о вас… Вы же вместе занимались наукой, не так ли? – После моего утвердительного кивка и небольшой паузы она, словно решившись, добавила: – Виктор Никонович… А что, если вы как-нибудь зайдете к нам выпить чаю? Я, знаете ли, испытываю некоторую слабость к людям науки, мне было бы очень интересно послушать вас… Расскажете нам о своем мире, об открытиях двадцать первого века – ведь это безумно, безумно познавательно! Ну как, Виктор Никонович? – она с ожиданием заглядывала мне в глаза – и душа моя воспарила в небеса от такого обращения с моей персоной и от горевшего в ее глазах огня энтузиазма.

– Непременно зайду, Мария Петровна, и все вам расскажу… – ответил я. – Мне будет приятно провести досуг в обществе столь любознательной дамы, как вы…

Вот это да… Ну я и выдал! Я даже сам от себя не ожидал. Первый раз в жизни мне было так легко общаться с женщиной… И ведь слова нужные нашел, и не мямлил, и не краснел, и предметы не ронял… Что бы это значило, а? Быть может, госпожа Желтова (если официально) Мария Петровна (если не очень) и просто Маша (для своих) является моей суженой половинкой в этом мире и потому мы с ней так неожиданно встретились на этих островах Эллиота?

До каюты было тридцать шагов – за то время, пока мы их преодолевали, между нами установились очень теплые дружеские отношения. Я видел, что нравлюсь ей. Правда, мне было затруднительно определить, какого рода эта симпатия – но тем не менее я был просто несказанно окрылен… Да-да, именно окрылен. Я чувствовал, что женщина, которая идет со мной рядом – это моя судьба, от которой мне будет некуда деваться.

1 апреля 1904 года 16:30 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Павел Павлович Одинцов.

Как с иронией сказал Александр Михайлович, он же Сандро, сегодня в моей каюте собрался малый тайный совет молодого поколения семьи Романовых… А то как же. Во-первых – тут у меня присутствует сам Александр Михайлович, заодно заочно представляя свою супругу Ксению. Интерес, который он преследует, участвуя в нашем комплоте, очень простой – он, ни много ни мало, хочет чин генерал-адмирала и должность главнокомандующего всем русским флотом, и чтобы нынешний генерал-адмирал Алексей Александрович по прозвищу «семь пудов августейшего мяса» отправился на свалку истории с клеймом виновника первых поражений русского флота. Думаю, что если рядом с Александром Михайловичем будут такие адмиралы, как Макаров, Григорович, фон Эссен, Эбергард и прочие, то русский императорский флот от этого генерал-адмиральства только выиграет.

Во-вторых – рядом с Сандро сидит младший брат Николая Михаил, который в настоящий момент носит гордое звание Наследника престола. Михаил так надеялся избавиться от этого обременения в связи с рождением у Николая настоящего наследника, но не срослось – и теперь юноша находится по этому поводу в превеликой печали. Ко всему прочему, капитан первого ранга Иванов прислал радиограмму, что Николай II находится в такой большой печали по поводу кончины своей супруги, что фактически самоустранился от управления Империей. Стабилизировать его на троне взялась вдовствующая императрица Мария Федоровна, и если ей это не удастся, то нам грозит регентство Великого Князя Владимира Александровича.

Да-да, еще двадцать с лишним лет назад, при восхождении на престол царя Александра III, Великий князь Владимир, гурман и англоман, был бессрочно, то есть пожизненно, назначен регентом – на тот случай, если престол Российской империи останется вдруг без совершеннолетних наследников. И как раз тот случай, если Николай отойдет от дел, пока Михаил с Ольгой находятся здесь, на Дальнем Востоке. Регентства записного англомана не надо ни нам, ни Марии Федоровне – в первую очередь потому, что легко пустить козла в огород, а вот вывести его оттуда потом будет крайне проблематично. Поскольку у ВК Владимира в этом деле свой интерес в виде перспектив на престол его собственных сыновей, то Михаил с Ольгой в случае его регентства могут так никогда и не добраться до Питера живыми. Конечно, мы с Евгением Ивановичем можем отправить их в сопровождении крупной вооруженной силы, но это уже, как ни крути, почти Гражданская война.

Для Михаила дело осложняется тем, что в любом случае, пока мы не пробьем на престол Ольгу, он должен будет оставаться Наследником и потенциальным императором, преграждая путь к престолу разным нечистоплотным личностям. Помимо этого, надо поминать, что его Маман не забыла о своей идее возвести на трон именно младшего сына. Мария Федоровна такой упрямый человек, что идеи из ее головы не выдернуть никаким гвоздодером. К Ольге вдовствующая императрица относится чрезвычайно скептически, наверное, потому, что ее младшая дочь очень похожа на свою мать – как уровнем интеллекта, так и характером, изготовленным из лучших марок броневой стали. Спасти Михаила от престола может только чудо, и мы попытаемся его организовать без разных там разведенных особ и неравнородных браков. Не исключено, что наследниками у Николая станут как раз потенциальные дети Михаила, а Ольга будет объявлена при них регентшей.

Вот она сидит рядом с Михаилом и настороженно готовится выслушать то, что я сейчас собираюсь сказать господам Романовым. Дарья говорит, что помимо всего прочего Ольгу угораздило скоропостижно и неудачно влюбиться в подполковника Новикова. Неудачно в том смысле, что этот брак, если он состоится, тоже будет неравнородным, а значит, закроет Ольге и ее детям путь к престолу. Правда, удачных влюбленностей для Ольги не может быть по определению. Прынц, приемлемый с точки зрения равнородности, окажется неприемлемым по соображениям государственной безопасности, и наоборот. Новиков у нас православный и не разведен – а значит, проблема только в том, что он не принадлежит ни к одной правящей, то есть руководящей, семье. Я думаю, что мы не будем придумывать ему фальшивой родословной, которая на этом достойном человеке будет смотреться как павлиньи перья на гордом орле, а просто сделаем его Божьей Милостью правящим князем, к примеру, Цусимским. Если хорошему человеку надо, то и нам тоже ничего не жалко.

Но говорить пока об этом не стоит, ибо преждевременно. Сейчас наша задача утвердить ее преемственность к Николаю и утрясти прочие организационные вопросы, вроде окончательного разгрома Японии. Затяжная война России не нужна, а раз так, то японская армия, успевшая высадиться в Корее, должна быть разбита имеющимися наличными силами. А время не ждет – несмотря на морскую блокаду, японская армия, высадившаяся в Чемульпо и Фузане, медленно, но верно движется на север к реке Ялу. Выйдет он туда к концу апреля, в последних числах которого в нашей истории на реке Ялу разгорелось позорно проигранное русской армией Тюреченское приграничное сражение. При славной памяти красном императоре Иосифе Виссарионовиче за такие дела отдать под трибунал, сорвать погоны и прислонить к пыльной стенке могли как командующего Вторым сибирским корпусом генерала Засулича, лично руководившего проигранным сражением, так и его начальника командующего Маньчжурской армией генерала Куропаткина, а вместе с ними, как водится, полетели бы и головы их подчиненных. Вот цитата из дневников одного такого «деятеля», подполковника Линда:

«Зачем было укреплять береговые позиции? Неужели мог кто-либо думать, что японцы предпримут переправу против укрепленной позиции? Очевидно, нет, и изнурять напрасно людей… было бы ошибкой начальника отряда».

Кстати, британский наблюдатель при штабе генерала Куроки, английский капитан Р. А. Винсент, высказался о полевых русских укреплениях на реке Ялу следующим образом:

«Русские укрепления были самые первобытные. Расположение орудий на горах севернее Тюренчена было, можно сказать, совсем не прикрыто. Немного земли было насыпано около орудий, но ни орудийных окопов, ни закрытия для прислуги не было вовсе. Пехотные окопы вдоль подошвы гор были просто брустверами из нарезанного здесь же дерна. Они были одеты ветками без всякой попытки к маскировке, не имели никаких искусственных препятствий впереди, не давали укрытия для голов и мало защищали от шрапнельного огня».

А если добавить, что против тридцати шести батальонов японской пехоты (три дивизии в полном составе) форсирующей реку Ялу, Засулич выставил только семь батальонов сибирских стрелков, еще тринадцать батальонов пехоты и двадцать четыре казачьих сотни «по-куропаткински» оставив в составе корпусного резерва. Не сумев столь малыми силами сдержать натиск японской армии, генерал Засулич открыл врагу дорогу внутрь Маньчжурии. Впрочем, это произошло в полном соответствии с пожеланиями командующего Маньчжурской армией генерала Куропаткина, который с известной долей самоуверенности писал сменившему его на посту военного министра генералу В.В. Сахарову:

«Японцы зашевелились на Ялу. С удовольствием буду приветствовать их вторжение в Манчьжурию. Для этой цели им можно бы построить даже золотые мосты, лишь бы ни один из них не вернулся назад, на родину».

Все это я и изложил своим августейшим визави, добавив, что при таком подходе к делу невозможно не потребовать разбирательства, было это предательство или банальная глупость. В первом случае это должно караться расстрелом, а во втором – разжалованием в поручики и назначением взводным командиром, ибо ротный уровень для таких деятелей оказывается слишком сложным.

Пока я высказывал свои претензии к командованию Маньчжурской армии, принявшемуся просирать кампанию еще до ее начала, Александр Михайлович сидел вполне довольный собой, ведь все сказанное мной находилось в соответствии с его тезисом о «невероятных усилиях». Правда, его улыбку несколько обесценивало то, что адмирал Макаров без всяких «невероятных усилий», истребил погруженную на пароходы 2-ю японскую армию, поймав маршала Ояму на колебаниях по поводу отмены десантной операции в Бидзыво. Но с другой стороны, кто такой Макаров, и кто такой Куропаткин.

Правда, надо сказать, что командующий Манчьжурской армией не был ни предателем, ни врагом народа, ни непроходимым тупицей. Просто генерал Куропаткин находился не на своем месте. Как генерал-губернатор Закаспийской области (Туркмения), Туркестанского края или военный министр он был на высоте, ибо административная жилка в нем развита сильно, и что-нибудь организовать, продвинуть или ускорить он умеет хорошо. Но вот стратегических и тактических талантов Бог этому человеку не дал даже в самой малейшей степени, а его ставят командующим армией, да еще и независимым от Наместника на Дальнем востоке адмирала Алексеева. Дурь же неимоверная. А вот начальник тыла той же Маньчжурской армии из генерала Куропаткина получился бы просто отличный. Все бы у него работало как часы, солдаты были бы сыты, обуты, одеты и снабжены патронами, а артиллерия снарядами. Нет, конечно, на посту командующего он и так все это делал, но для командующего эти занятия вопрос не главный, а некоторым образом второстепенный. Главного-то господин Куропаткин и не умел, и не его в том была вина. Все претензии к верховному главнокомандующему, назначившему его на этот пост.

Но в данном случае, как уже говорилось, требовалось не выбирать командующего, а играть теми картами, какие сдал нам самодержец всероссийский. А он, помимо Куропаткина, сдал нам такого джокера, как Михаил Александрович Романов, младший брат и Наследник империи. Вон он сидит и с покрасневшими ушами слушает мою гневную речь. И пусть все мы тут знаем, что Михаил ни за какие коврижки не собирается становиться императором, но для остальных его титул Наследника обрел вес неминуемой неизбежности.

– Ваше императорское высочество, – сказал я ему, – для вас есть отдельная работа, которую, кроме вас, не сумеет выполнить никто. Собирайтесь, вам предстоит срочно выехать в Мукден, в штаб Маньчжурской армии, чтобы как государь-Наследник и второе лицо в Империи проследить за тем, чтобы генерал Куропаткин не наломал тех же дров, что и в прошлый раз.

– А так же моя учеба? – растерянно спросил Михаил. – Ведь я только начал и еще ничего не успел. Кроме того, я сам ничего еще не понимаю ни в стратегии, ни в тактике, и как бы от моего вмешательства не стало хуже…

Я вздохнул и пожал плечами.

– Это общая проблема, Михаил, – сказал я, – все мы сейчас вынуждены делать совсем не то, чему нас учили и что мы хорошо умеем. Что касается стратегии с тактикой, то для этого у вас будет полковник Генерального штаба Александр Петрович Агапеев. У него знания и квалификация, в том числе полученные и от нас, у вас политический вес как у Наследника Престола. Вопрос касается того, сможем мы закончить эту кампанию в минимальные сроки и с минимальными потерями или геморрой растянется еще года на полтора.

– Павел Павлович, – машинально спросил меня Михаил, – скажите, почему война должна затянуться, ведь наш флот полностью блокировал Корею и генералу Куроки, который после гибели 2-й армии остался в меньшинстве, теперь просто неоткуда будет получить помощь.

– За генерала Куроки вы, Михаил, не волнуйтесь, – ответил я, – желающих оказать ему помощь будет больше чем достаточно. Первыми прискачут англичане, готовые даже пойти на то, чтобы перевозить японских солдат в Корею на своих транспортных судах, под охраной своих же крейсеров. Так что чем быстрее мы разгромим японскую армию в Корее, тем меньше соблазна будет у всяких разных посторонних вмешаться не в свое дело. Одним словом, ваша с полковником Агапеевым задача – сделать так, чтобы к реке Ялу была двинуты и первый, и второй Сибирские корпуса. А дальше, измотав противника упорной обороной, вы сами должны перейти в наступление, разгромить врага и, преследуя его отступающую группировку, вынудить ее к полной капитуляции. И пусть хоть кто-то попробует спорить с вами и Александром Петровичем. С такими людьми надо поступать предельно жестко. На ваших плечах будет победа нашей армии в сухопутных сражениях, без которых не будет общей быстрой победы и мира с Японией, который для России должен быть лучше, чем был мир до войны. Это вам понятно?

– Да, Павел Павлович, – кивнул Михаил, – я все понял. Но скажите, как же быть с моей отставкой с должности Наследника?

– Ваше императорское высочество, – ответил я, – хоть императором вы, скорее всего, уже и не станете, но от должности Наследника вам уже не отвертеться, даже тогда, когда императрицей станет ваша сестра Ольга. Вы будете нужны ей в этом качестве до тех пор, пока она не выйдет замуж и не родит мужу и России мальчика, который станет следующим императором; потом, следующие двадцать, лет вы потенциальный регент, на тот случай, если ваш племянник осиротеет в несовершеннолетнем возрасте. А если таковой наследник так и не родится, именно ваш старший сын должен будет наследовать трон после Ольги, поэтому и жениться вы тоже должны с выполнением всех правил. Надеюсь, это вам тоже понятно?

– Да, – ответил Михаил, – но…

– Никаких «но», – твердо сказал я, – вы же офицер, Михаил, и должны понимать, что офицер обязан служить там, куда послала его Родина, есть что дадут, спать где положат и исполнять что прикажут. Сейчас перед вами поставлена задача, которую, кроме вас, не выполнит никто другой, ни за каким исключением. Неужели вы откажете в поддержке своей сестре и самой Родине в тот момент, когда они обе особо нуждаются в ваших услугах?

– Нет, не откажу, – ответил Михаил, – считайте, Павел Павлович, мои слова признаком минутной слабости и не более того. Я сделаю все необходимое, чтобы облегчить Ольге ее ношу и в то же время не допустить повторение вашей прошлой истории.

– Павел Павлович, – спросила меня вдруг Ольга, – а для чего вы позвали сюда меня? Ведь речь у вас сегодня шла о делах военных, то есть сугубо мужских.

– С этой минуты, ваше будущее императорское величество, в государственных и тех же военных делах вы не должны больше видеть мужских или женских дел. Вот частные беседы – это другое дело, но сейчас речь не о них. А позвал я вас сюда потому, что вы, как будущая императрица, всегда должны быть в курсе всех свершившихся дел. Да, ваш брат назначая главнокомандующим генерала Куропаткина, совершил большую ошибку, но и исправлять эту ошибку надо тихо, чтобы никто ничего не успел понять. Для того я позвал сюда и Александра Михайловича, ведь ему необходимо знать, какие силы мы собираемся разместить против Куроки и какие приказы будут отданы в войска. В ближайшем будущем он тоже получит свое, самостоятельное задание, выполнение которого приблизит нашу победу над Японией. Если вам еще что-то непонятно, я готов разъяснить вам это чуть позже, едва мы закончим с планом отражения японского вторжения в Маньчжурию.