Мирапроснулась поздно, с тяжёлой головой, и первым делом, ещё не открыв глаза потянулась к телефону. Привычка появилась с тех пор, как молчаливые звонки стали частью её жизни. Пропущенных не было. Только, оставшееся с вечера без ответа, сообщениие от Шаховского.

Мира полежала ещё несколько минут, глядя в потолок и прокручивая в голове разговор с Марком. Его слова о том, что это не он звонил и молчал в трубку. Если не Марк, то кто? И почему, тогда, когда она сама сумела дозвониться, единственный раз, в трубке звучал второй голос, будто разговаривали двое?

Она заставила себя подняться, залила кипятком дрип-пакет, подогрела на сковородке оставшиеся с ужина пельмени и добавила к ним одно яйцо. Позавтракала, почти не ощущая вкуса, и только поддерживая силы организма, скармливая ему калорийную энергию.

Затем умылась, расчесалась и просушила волосы с особой тщательностью. И когда она уже в коридоре, стоя в пальто и шапке, готовилась выходить из дома, то написала короткое сообщение Льву, подтвердив и свою заинтересованность, и удобную дату.

Отправив сообщение, Мира ощутила возмутительный для её понимания укол вины. В подобной поездке, как и знакомстве с приятным мужчиной не было ничего предосудительного. Но мысль о том, как отреагировал бы на это сообщение Марк, если бы узнал, засела где-то в сознание занозой, и не хотела никак исчезать.

«С чего вдруг меня должно волновать его мнение?»

По дороге в мастерскую, Мира решила заскочить в кладбищенское управление. Номер дела с тысячелетней датой был переписан в рабочий блокнот ещё на прошлой неделе, и нужно было разрешить хотя бы одну странность из накопившихся за это время.

Управление занимало одноэтажный флигель у главных ворот старого городского кладбища. Тут было жарко натоплено. Запах бумажной пыли и валерьянки тут же бросился в нос, стоило с улицы войти в помещение. На подоконнике медленно, но, верно, умирал одинокий и гордый фикус.

За стойкой сидела сухонькая женщина лет шестидесяти с очками на цепочке и в кружевном белом воротнике поверх строго платья. Она была из тех, кто, казалось, помнит бумажные архивы лучше любой электронной базы, лучше любого ИИ. Она глянула на цифры в блокноте Миры поверх очков.

— Это старая нумерация. Такие в базу не заносили, только бумажные тома. Подождите.

Женщина ушла в глубину архива и отсутствовала минут двадцать. Всё это время Мира ждала у стойки и разглядывала пожелтевшую схему кладбищенских кварталов на стене, будто изучала карту старого, но давно обратившегося в прах города.

Работница управления вернулась озадаченной.

— Странная история, — сказала она, снимая очки. — Ваш номер относится к одиннадцатому тому регистрационных книг. Все тома на месте, от первого до тридцать второго. Кроме одиннадцатого

— Кроме? — переспросила Мира.

— Выдан. — Женщина развернула на стойке толстый журнал и провела пальцем по графе. — Даже запись есть. Том одиннадцать, выдан на реставрацию переплёта. Только вот реставрацию мы не заказывали. Я бы помнила и знала. Я здесь оформляю подобные работы вот уже тридцать лет. И даты нет… — Она нахмурилась, вглядываясь. — Нет, извините меня, дата есть. Просто чернила неяркие.

Она повернула журнал к Мире, чтобы ей было удобнее прочитать.

Дата выдачи день в день совпадала с датой подписания договора с Ребровой. А в графе «получил» вместо фамилии тянулся размашистый росчерк. Мира узнала его сразу. Она видела этот росчерк на договоре, который заказчица подписала не читая.

— Вам нехорошо? — Женщина смотрела на неё с беспокойством. — Вы побледнели, милая.

— Душно у вас тут, жарко натоплено, — выговорила Мира. — Скажите… а можно узнать, что было в этом томе? Хотя бы годы, которые он охватывает?

— Могу сказать по описи. — Работница управления сверилась с картотекой. — Том одиннадцать. При советской инвентаризации в него переписали остатки дореволюционных книг и… — она прищурилась на карточку, — «фрагменты записей неустановленного периода с прежнего погоста». Наше кладбище ведь не на пустом месте разбито, милая. Это только говорят, что был пустырь и болота, а хоронили здесь задолго до города. Всегда хоронили, сколько люди себя помнят.

Мира поблагодарила женщину и вышла на мороз. Набрала побольше воздуха в грудь и резко выдохнула, повторила так ещё два раза. И наконец смогла ясно мыслить. Кто-то забрал единственную книгу, где мог значиться её номер дела. Даты её договора и передача книги на переплёт, о котором ничего не знает заслуженная работница управления, не может быть просто случайностью.

Мира достала из сумки ручку и блокнот, и записала под номером дела одно всего слово: «изъят». После чего поехала в мастерскую, твёрдо решив рассказать об этом Соне. Как-нибудь потом, когда Мира придумает, как рассказать такое, не выглядя сумасшедшей.

День в мастерской, вопреки всему, прошёл продуктивно. Она наконец подступилась к самому сложному — лицу ангела, начала намечать общие пропорции. «Ждать, а не оплакивать» — формулировка звучала просто, а в глине не давалась. Мира перепробовала несколько вариантов наклона головы, разреза и открытости глаз, положения бровей, но результат выходил то слишком скорбным, то безучастным, без той глубины, которую требовал заказ.

К вечеру уже дома, устав от бесплодных попыток, она взялась за домашние дела, отложенные на недели. Помимо стирки, ими стали старые альбомы с набросками в нижнем ящике комода. Мира давно собиралась отсканировать лучшие эскизы для портфолио, которое обещала потенциальному заказчику мемориального комплекса. Да и на личный сайт их было бы неплохо разместить.

«Какой толк от работы, которую никто не видит, кроме комода?»

Первый альбом представлял собой толстую папку времён учёбы Миры в художественном училище с потёртой обложкой и завязочками из ткани,

Мира рассматривала рисунки в ней с особой смесью ностальгии и лёгкого смущения, с какой спустя время мастера своего дела пересматривают ранние работы. «Какой ужас!», «Неужели это я?», «Я всё ещё скульптор?», «Миленько», «Аха-ха, сжечь, чтобы никто не увидел».

Наброски углём, эскизы будущих скульптур, случайные зарисовки людей из кафе, парков и метро. Визуальная летопись прошлых лет. Мира узнавала в рисунках собственный тогда ещё едва формировавшийся почерк линий, меняющийся от неуверенных студенческих штрихов к твёрдой манере последних лет, и вдруг остановилась, задержав пальцы на листе, где карандашным наброском на белой бумаге проступало мужское лицо.

Мира не помнила, чтобы рисовала его. Ни малейшего воспоминания, когда, где, с какой натуры, как это бывало с другими студенческими работами, где о каждой можно было рассказать забавный случай.

Техника исполнения безошибочно указывала на её руку, тут и характерный нажим, узнаваемая штриховка теней, глаза указаны несколькими короткими линиями вместо детальной прорисовки радужки.

Мира поднесла лист ближе к глазам. Лицо на рисунке, без сомнений, принадлежало Марку.

Не приблизительное сходство, которое можно списать на случайность. А его лицо. Спокойное, чуть отстранённое выражение, линия скул, прямой нос и складка у губ, которую она заметила вчера у мастерской. Даже воротник пальто был прорисован достаточно детально, чтобы его узнать и не спутать с другими воротниками других пальто.

Мира перевернула лист в поисках даты или подписи. Ничего не нашла, перебрала соседние рисунки, пытаясь определить время по другим работам. По манере исполнения и бумаги, набросок относился к тому же периоду, что и рисунки рядом с ним. Некоторые из них были подписаны, и так Мира вычислила возможное время. Шесть лет назад.

Шесть лет назад она только начинала самостоятельную практику после длительной учёбы и работы подмастерьем. Тогда она сняла крохотную студию на окраине. Много гуляла, рисовала с натуры в парках и на улицах. Подрабатывала, рисуя быстрые уличные портреты в летний сезон. Могла ли она увидеть Марка тогда, случайно или мельком, в толпе. Или же она рисовала его специально на заказ где-то между девочкой с задорными косичками и пожилой дамой, но такие рисунки она сразу и отдавала клиентам, не хранила их. Можно ли зарисовать человека и забыть саму встречу, сохранив только рисунок?

Мира отлично помнила все уличные наброски того периода: лица в кафе, старики на скамейках, дети во дворе. За каждым в памяти стояли история место, время года, обстоятельства. А этот эскиз существовал в альбоме сам по себе, без всякой памяти. Будто кто-то вложил чужую страницу в её папку, идеально подделав манеру исполнения. Такое вообще возможно? Подделать руку настолько виртуозно, чтобы даже она сама, не отличила.

Мира, потянулась было к телефону, хотела позвонить Соне, но, остановила себя. Очередная необъяснимая находка грозила довести уже лучшую подругу до настоящей паники, а Мире сейчас нужна была ясность мыслей, а не ещё одна встревоженная собеседница с шикарным воображением.

Вместо звонка она разложила на кровати и полу все рисунки из папки, и пошла методично, как по описи, отмечать всё, что не помнила.

Таких рисунков было немного, но они всё же нашлись. Первым обратило на себя внимание Миры здание, которого она никогда не видела наяву.

Массивное сооружение с высокими чёрными шпилями. Похожее на дворец и храм одновременно, в архитектурной традиции, не похожей ни на один известный ей стиль. Прорисовано с удивительной точностью, каждый барельеф, каждая колонна, каждое окно. Так рисуют не воображаемое, так рисуют с натуры, изученной перед тем досконально. Если бы она увидела это здание в реальности, то ни за что не забыла.

Мира долго смотрела на рисунок, и узнавание нарастало почти физически, хотя разум неустанно твердил: «ты никогда этого не видела». Что-то в изгибах шпилей, в расположении окон было ей хорошо знакомо. Будто в этом здании обитали обрывки её собственных недавних снов. Крыло, рвущаяся на ветру ткань, длинный коридор из чёрного камня. Живой огонь, много факелов вокруг. Коридор из снов и здание на рисунке принадлежали одному месту. Мира поняла это с абсолютной, нарастающей в ней уверенностью.

Она подошла к окну, распахнула форточку, впуская холодный воздух. Хороший приём против панической атаки, редкой, но знакомой гостьи со студенческих времён.

Холод помог. Она вернулась к кровати, и методично продолжила работу.

Рисунков, которых она не помнила, оказалось семь, включая портрет Марка и чёрный дворец-храм. Остальные пять были менее конкретными: фрагменты орнаментов, похожих на старинную вышивку, женская фигура в длинном платье, стоящая спиной у окна с видом на незнакомый город, свадебный венок из растений, которые Мира не могла определить. Но точно знала, что художник с её манерой исполнения рисовал не фантазию, а детали, знакомые ему наизусть.

Последний из семи рисунков изображал два переплетённых обручальных кольца из тёмного металла. На них затейливый узор гравировки, похожий на переплетение ветвей. А под кольцами, мелким, едва заметным почерком, шла надпись на языке, которого Мира не узнавала совсем. Не кириллица, не латиница. Вытянутые символы, отдаленно похожие на руны, но и не они. Словно это была какая-то забытая система письма.

Мира, решив, что это может пригодиться, сфотографировала надпись и набрала в поисковике описание символов, перебирая известные древние алфавиты. Ничего. Сделал поиск по картинке. Тоже пусто. Лишь несколько сайтов о славянских рунах и забытых языческих азбуках показывали отдалённое, неполное сходство, но не более того.

Тогда Мира сделала то, что делала всегда, когда не знала, где дальше искать, звонила своему бывшему педагогу и прекрасному специалисту по средневековой символике, с которой не раз консультировалась по историческим элементам для мемориальных комплексов.

Валентина Алексеевна ответила после нескольких гудков, Мира не озаботилась посмотреть на часы, и должно быть пожилая женщина, уже готовилась ко сну.

— Мирочка? В такой час? Что-то срочное?

— Простите, что поздно. Мне очень нужна консультация по одной надписи. Можно я пришлю фотографию?

— Конечно, присылайте. — Профессиональное любопытство мгновенно вытеснило всю сонливость педагога и специалиста старой закалки. — Только не обещаю ответить сразу, возможно мне потребуется время на исследование.

Мира отправила фото, и не ожидала, что ей перезвонят так быстро.

— Это очень странно, — начала Валентина Алексеевна без предисловий. — Где вы это нашли, Мирочка?

— В моих старых записях, — уклончиво ответила Мира. — А что там странного?

— Такие символы напоминают систему письма, которая упоминается в нескольких очень редких источниках по дохристианской славянской мифологии. — в голосе Валентины Алексеевны звучала растерянность. — Считается, что такой письменностью пользовался узкий круг жреческих культов, которые поклонялись древним божествам Иномирья, Границы или Нави, если будет угодно. Но самое странное не это.

— А что? — Пальцы Миры, державшие телефон, похолодели.

— Подлинных артефактов с этим письмом сохранилось всего ничего. И все они в частных и музейных коллекциях, все задокументированы. Я не понимаю, откуда эта надпись могла оказаться в ваших личных записях. Если вы её откуда-то скопировали, то должен быть источник. А вы говорите, что не помните происхождения рисунка.

Мира опустилась на край кровати, не выпуская телефона из рук.

— А что означает сама надпись? Вы можете перевести?

— Перевод приблизительный, язык изучен весьма фрагментарно. Но, судя по аналогам в других источниках, фраза означает что-то вроде: «Связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь, когда придёт время».

Мира сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Похоже на клятву, — продолжала Валентина Алексеевна, не подозревая, что делают её слова с собеседницей. — Возможно, свадебную или ритуальную. У древних славян были представления о посмертной связи между супругами. О судьбах, предопределённых задолго до земного рождения.

Мира поблагодарила бывшего педагога, ещё раз извинилась за поздний звонок и пообещала рассказать все подробности при встрече.

Несколько минут Мира просто сидела, глядя в пустоту, не в силах сложить ни одной связной мысли. Кольца на рисунке. Надпись. Сакральная клятва. Чёрный дворец, узнаваемый по обрывкам её собственных снов. Лицо Марка, нарисованное за шесть лет до их встречи. Не могла же она потерять память?

Мира взяла с кровати портрет, и вглядываясь в знакомые черты, заметила, то пропустила первый раз. В самом низу на краешке листа у плеч мужчины, замаскированная под тень от воротника пальто, была оставлена надпись её собственным почерком. Едва различимая, будто чернила выцвели за годы куда сильнее, чем положено за шесть лет.

«Марк. Муж».

Мира отбросила рисунок в сторону, будто он мог обжечь ей руки и вскочила. Комната медленно поплыла перед глазами, в ушах нарастал пульсирующий звон, глушащий все остальные звуки.

Телефон на тумбочке завибрировал требовательно, оповещая о приходе сообщения. Должно быть Валентина Алексеевна уже не могла уснуть этой ночью, и нашла, ещё какаю-то информацию, какой непременно нужно было немедленно поделиться. Но будучи женщиной интеллигентной и тактичной, в отличии от своей ученицы, ограничилась смс.

Мира взяла телефон в руки. На экране светилось сообщение от Шаховского.

«Мира, простите за поздний час и за мою настойчивость. Сегодня мне написала ваша подруга Соня. Она очень тревожится за вас и рассказала о человеке в чёрном пальто, который вас преследует. Не сердитесь на неё, пожалуйста. Она искала любую помощь. Дело в том, что я, кажется, знаю, кто он. Я сталкивался с этой историей, когда собирал материал для книги. И это гораздо серьёзнее, чем вы можете себе представить. Позвоните мне, как только сможете. Лев. Ш».