Мы выехали за пределы МКАД. Отказываюсь уже что-либо понимать. Куда он везет меня? Прикопать в лесополосе? С него станется.

Шутки-шутками, а страх не отпускает. Страх и предвкушение… Не знаю, чего именно я жду, но почему-то стоически молчу. Не спрашиваю у него ничего пытаясь выхватывать слабо играющую на заднем плане мелодию.

Проходит около тридцати минут, когда машина Беркута въезжает на закрытую территорию коттеджного поселка. Красиво, стильно, аутентично.

Везде дерево, камень и лес. Не сомневаюсь, что это его поселок, а следовательно… Его дом…

Спустя пять минут мы и правда паркуемся возле шикарного сруба. Огромный. Словно бы рассчитанный на огромную семью. Второй свет выходит на живописный лес, сейчас затаившийся в сизой темноте майской ночи. Вот-вот рассвет… Новый день, а мы еще не успели отпустить тяжесть предыдущего. Всё самое драматичное впереди, я не сомневаюсь…

— Выходи, — хрипло приказывает.

Уверенно идет ко входу. В гостиной с огромными окнами горит свет. Прислуга или там кто-то есть?

Ответ на мой молчаливый вопрос встречает нас прямо на пороге- Дашка, вся взмыленная и взъерошенная выбегает к нам. Руки сложены на груди. Лицо бледное, но предельно раздраженное.

— Пап, что это за шоу? — нападает она первой, явно следуя мудрости о том, что есть лучшая защита.

Беркут не реагирует. Мрачен до невозможности. Проходит в комнату прямо в обуви. С сожалением смотрю на чистейший деревянный пол. Это каких только микробов он ни натащил… Еще один жирный минус этому мужчине.

Тушуюсь в дверях, не зная, куда себя деть.

Дашка кидает на меня полупанический- полувопросительный взгляд, не отступая от отца.

— Пап? Может объяснишься, зачем ты меня так опозорил?

— Дарья, — устало говорит он, подходя к бару и наливая себе рокс с виски, — не понимаю, почему ты все еще здесь… Иди, собирай вещи, ты уезжаешь к бабке на перевоспитание. Она быстро тебе мозги вправит. Учебой, наконец, займешься, а не этой своей блажью…

— Это не блажь, а мое призвание вообще-то! — эмоционально огрызается она, — и вообще, не о том речь! Я вообще- то была с друзьями на вечеринке, а твои горилы пришли и опозорили меня.

Он закрывает глаза. Переводит дух.

— Вообще-то ты была на какой-то непонятной хате с какими-то непонятными людьми, а этот твой оладух…

— Не оладух, а Сережа! Он мой парень вообще-то! А ты обошелся с ним очень грубо!

Генерал лишь хмыкает. Переводит глаза на меня.

— Что стоишь как бедная родственница, Катерина? Не тушуйся ты уже своя здесь. Вон, уже у меня за спиной интриги плетешь с моей дочерью… Дурака из меня строите…

— Это ты сказала ему, где я, Кать? — спрашивает Даша. Вижу, как в ее глазах собираются слезы.

Мои щеки начинают гореть. Мне и ее жаль, и объясниться хочется. Она и правда не права…

— Мы договаривались, что ты будешь писать!

— Да там связь ужасно работает и я… Я… — пытается оправдаться Даша, но ее резко прерывает Беркут.

— Дарья, вещи! Через два часа у тебя выезд к бабке. Разговор окончен. Взрослая жизнь тоже. Не будешь ты жить в отдельной квартире. Кредит доверия не оправдала…

— Ну, пап! — возмущается она, срываясь на слезы, — я не хочу к бабушке! Я в Москве хочу!

Он переводит на нее такой взгляд, что даже у меня по спине мурашки.

Дашка не спорит. Резко разворачивается и улетает наверх по лестнице.

Между нами повисает неловкая тишина.

Беркут молча наливает второй стакан и толкает его в мою сторону.

— Пей, — очередной за вечер приказ.

— Не хочу, — говорю хрипло, — зря Вы так с девочкой… Вообще-то у нее явно недостаток внимания. Когда родители заняты своей жизнью и не вникают в интересы подростка, то…

— Ты, смотрю, у нас большой специалист по подросткам и их родителям, — усмехается он, — пей давай. Хватит дрожать, как банный лист.

Ничего я не дрожу… Тоже мне… Разве что чуточку…

Веду плечом. Подхожу к барной стойке, уверенно цокая каблуками, на которых ноги уже неимоверно зудят. И как я решила, что эти туфли могут быть удобными…

— Я вообще-то тоже была подростком… — говорю тихо, забирая стакан и делая щедрый глоток, который обжигает небо и заставляет поморщиться.

— Примерной ботаничкой, не иначе… — хмыкает, — плюшевой девочкой…

— Которая сбежала с дома в пятнадцать, когда очередной мужчина непутевой матери ночью пытался залезть в мою постель…

Вырывается намного больше, чем я вообще кому-бы то ни было говорила. Тут же осекаю себя, но что теперь поделать…

Глаза Беркута слегка расширяются. Он внимательно смотрит на меня, поджав губы. Снова молчит.

А я снова отпиваю. Алкоголь уже не такой горячий. Теперь растекается приятной волной тепла по венам. И мне и правда не так страшно.

— Я уволена? — не могу не спросить.

Молчит. Пьет и изучает. Бесит. Неимоверно.

— Можно я поеду, а? Как сюда вызвать такси? — поспешно вытаскиваю из все еще висящей на плече сумочки телефон, начинаю тыкать по приложению.

И потому не сразу вижу его движения.

Недоуменно перевожу на него глаза и только и успеваю, что всхлипнуть, когда он оказывается подле меня и резко притягивает к себе, впиваясь в губы.

Последнее, что слышу, сдавленно-хриплое, мужское, почти утробное «Иди сюда»…