Облив нас напоследок ушатом негативного презрения, мощное авто бывшего срывается с места с диким визгом тормозов, но Беркут разрывает наши объятия не сразу.

Я еще какое-то время, после того, как отмерла, брыкаюсь и дергаюсь, а когда он, наконец, отлипает от меня, поднимая насмешливые, но какие-то шальные и теперь ярко-ярко голубые глаза на меня, автоматически замахиваюсь.

Его реакция молниеносна. Он резко перехватывает мою руку и не дает дать заслуженную пощечину. Все так же смотрит внутрь меня. Слишком эмоционально по-мужски…

Его губы расплываются в наглой усмешке.

Господи, они сейчас все в моей красной помаде… Как это порочно… Как неправильно… В корне…

— Очухалась, наконец? — усмехается он.

Это его замечание окончательно срывает все предохранители. Как же он умеет вывести меня из себя!

— Что Вы себе позволяете?! — задыхаюсь от шока и возмущения, — это что вообще было?!

— Лечу тебя, Катерина, — отвечает все так же невозмутимо, игнорируя мое состояние. Берет с капота свой остывающий кофе. Отпивает и морщится.

— Отвратительный кофе. После твоего невозможно пить эту бурду.

Проходит к водительскому сидению.

— Ныряй быстрее в машину, Катерина. Харе уже устраивать шоу для всей улицы…

Это я, оказывается. Шоу устраиваю?!

Я быстро делаю, как он велит, автоматически трогая пальцами свой рот.

Мои губы горят. Его прикосновения на талии тоже ощущаются какими-то жгучими фантомными вспышками.

Что произошло?! Как?!

— Зачем Вы это сделали? — снова задаю вопрос уже в салоне. Сипло и тихо. Но от того градус в крови не уменьшается.

— Назло твоему Бестужеву, — говорит он, совершенно невозмутимо, — вывел меня сегодня этот козел. Зарвался совсем со своей селедкой. Решил нервишки его подпалить…

Только голос слегка хриплый.

Скептически вскидываю бровь.

— Чем? Странным поцелуем с брошенной бывшей женой? Так я ему не нужна… — на самом деле, не стоит сейчас это говорить, но из меня словно бы непроизвольно вырывается.

Беркут переводит на меня глаза. Не смеется. Не потешается. И даже не пытается быть надменно- доминирующем.

— Кать, хватит уже… — говорит тихо и искренне, — из-за одного урода замыкаться в себе и шугаться теперь любого мимо проходящего смешно… И настолько не верить в себя-тоже смешно…

В легких не хватает воздуха.

— Какое Вам дело? Это личное… — получается как-то жалко и пискляво. Словно бы не моим голосом.

— Считай это добрым делом… — усмехается в ответ, — просто жаль тебя стало. Ты как услышала фамилию бывшего, скукожилась до размера чернослива. Нельзя быть настолько в себе неуверенной.

Внутри начинает зарождаться что-то тяжелое, болезненное. И обидное. Глаза-предательски щипают.

— Что вообще Вы понимаете… — голос предательски рвется, — он бросил меня… Бросил… Взял и выкинул… Наплевал… Это больно и…

Сглатываю ком в горле. Смотрю перед собой и интенсивно моргаю. Он вырвал из моей груди сейчас то, что я так усиленно прятала. Зачем… Зачем… Только не он…

Но Беркут на то и Беркут, что не отступает.

— Дура ты, Катя Бестужева, двадцать семь лет! Все вы дуры! Если один козел совершил дебилизм, это его беда, а не твоя! То, что он выбрал другую, не значит, что ты плохая! Это просто говорит о том, что вы не пара! Что есть другой мужчина, который достоин тебя гораздо больше и ты достойна его! А сидеть и страдать за мужиком, который тебя не ценил- это путь проигравшей. По всем фронтам! А мне кажется, что ты умнее и толковее чем та, что будет сидеть и страдать непонятно за чем!

Его слова триггерят во мне все то зажатое, запаянное, спрятанное, что я отчаянно запрятывала в чуланы подсознания. Плачу. Капец, я сижу в суперкаре начальника-самодура и рыдаю над своей сломанной жизнью… Туфли жмут. Больно. И на сердце больно. Может ли ситуация быть более нелепой и трагикомичной?!

— Обидно, когда тебе предпочитают другую… Вам не понять… С Вами… любая пойдет…

Хватает меня за затылок и разворачивает к себе резко.

— Дура… Всё-таки дура бестолковая… Ничего ты вообще обо мне не знаешь… А о чем могла бы догадаться, в упор не видишь! — нагло проводит по моим губам большим пальцем, растирает и остатки помады, и слезы соленые… — такие мужики, как я, ради благотворительности баб не целуют, Катя…

Я чувствую на ресницах капли слез. Они немного смазывают видимость. Расширенные зрачки не дают сконцентрировать на нем зрение.

— Чертовы очки, — хрипит он и срывает оправу с моего лица.

И снова наглые, грубые прикосновения по губам и скулам.

Всё выходит из-под контроля.

Мне страшно. Непонятно… Опасно…

Дурная, безрассудная я глубоко внутри говорит, что нужно бросаться в этот водоворот прыжком с разбега, но в последний момент разум берет верх…

Убираю его руки со своего лица и отодвигаюсь, почти вжимаясь в дверь.

— Тимур Альбертович, давайте так, — произношу после серии глубоких выдохов и вдохов, — либо мы продолжаем с Вами нормально работать, не переходя черту личного, либо я ухожу. Потому что мне совсем не нравится вся эта история. И в помощи Вашей с демонстративными поцелуями перед бывшим я тоже не нуждаюсь… И в психологической поддержке тоже…

Мы снова смотрим друг на друга. Иначе. Я невольно выхватываю в его взгляде разочарование. Или только внушаю себе…

Дольше смотрим, чем следовало бы.

Внутри все горит от противоречивых эмоций, все еще вибрирующих в душе всем спектром оттенков…

— В двери влажные салфетки, — говорит он хрипло, — вытри свои губы, а то… — переводит глаза на руль и резко дергает с места, — смотришь на них и хочется с ними сделать…

Не договаривает.

И не нужно.

Потому что когда я открываю зеркало на надголовнике и вижу, как порочно-размазана по ним красная помада, лицо тут же заливает краска аккурат в тон цвету на губах.

Права была Даша. Холодный красный. Прямо мой тон кожи…