Сломанное обожает всё новое, потому что таким образом умножает свою сущность. Оно любит и далее ломать самоё себя, добавляя фиктивные подлинные миры. Сломанное любит всё разгадывать, потому что само причастно к искусственному и хитро сколоченному. Оно любит всё оптимизировать. Любит отделять талантливое от бездарного и высокое от низкого, предлагая тому немало дельных объяснений. Любит сваливать в одну кучу всё скверное, а также сохранять прежние имена, помещая за ними нечто иное, лучше противоположное. Сломанное всячески поддерживает целеполагание, сознание, самопознание, призвание, заслуги и признание. В науке и искусстве оно особенно ценит произведение, стиль, обобщения и конечно же памятники культуры.

Любя всё завершённое, оно отказывается принимать сотворённое в его естественном состоянии и требует разрушить первозданность ради связности, а непрерывность, спутанность, индифферентность – ради самоценности отдельной вещи. Понятие произведения возникло, когда стало понятно, что произведённую однажды вещь можно использовать ещё – и не дарить или воровать, а обменивать и продавать. Создание предмета искусства путём выдёргивания чего-то из среды самого сломанного или конструирования из её элементов – наиболее развитая стадия искусства и наглядная демонстрация торжества в нём сломанного.

Стиль склонен многое отрицать и потому легко узнаваем. Можно ещё сказать, что стиль выкидывает всё лишнее и потому он легче. Наиболее стильна и совершенна пустота, но сломанное её боится как огня, из-за этого оно и пытается балансировать между минимализмом и всёчеством, поглощающим все стили. Стиль тоже можно использовать многократно – пока он наконец не выдавливает самого себя. По прошествии времени всё созданное должно восприниматься лишь как мелькание стилей. В стиль превращаются не только тенденции в искусстве, но и идеологии – и те, которые отстаивают чью-либо власть, и те, которые за безвластие. Первые – потому что власть и есть отрицание и ограничение, а вторые – потому что они и это выкидывают.

Насаждение сломанным культурных памятников – это попытка сжимать заполненные объёмы человеческой памяти, чистить и наводить в них порядок. Памятники – это надгробия, из которых состоит культура. Такие монументы ставят и тем, кто сам этого не пожелал бы, – причём с особым рвением. Дело тут вряд ли в одном стремлении побыстрее изъять из памяти оригиналы – существенно и то, что стихия сломанного хоть и бесчувственна, но чертовски слезлива.

Без обобщений никуда не денешься – они повышают уровень общественной безопасности. В обобщениях видны как ориентация на расширение контроля, так и опять же – отчётливая тенденция к сокращению единиц хранения, сжатию, исключению лишнего. Краткость возникла вместо болтовни и бесцельной активно сти, потому что стало необходимым успевать или умещаться. Она же является неизменным признаком величия, одного из главных компонентов сломанного.

Науки нужны не только для ведения войн, но и для того, чтобы никто ни о чём не догадывался. Искусство же призвано воспевать сломанное, не обходя и его самые неприглядные стороны. А если в искусство проникает настоящее, то такому искусству дают имена кощунственного, примитивного, дегенеративного или мягче: экспериментального. Тогда оно начинает воспевать сломанное уже на новых основаниях.

Сломанное серьёзно, но оно культивирует чувство смешного, находя наиболее забавным то, что было до него. На его фоне остатки подлинного чаще всего выглядят нелепыми и диковатыми. При помощи смеха сломанное пытается победить настигающие его муки совести.