Блаженный мученик, впоследствии названный церковью святым Христофором, по наиболее распространённой версии, появился на свет в Северной Африке, скорее всего, в одном из диких берберских племён. Ни про его родителей, ни про точное место его рождения никаких сведений не сохранилось. И первоначальное его имя неизвестно. В наше время обнаружены ранние рукописные источники, утверждающие, что его отец, простой воин, нашёл себе в одном из походов жену-красавицу чуть ли не царского рода. Позднее мальчику приписывалось и божественное происхождение. Высказывают предположения, что лицом он был скорее тёмен, нежели светел, и с раннего детства отличался от прочих сверстников буйным, неукротимым нравом и ужасающим поведением. Выглядел он чудовищно – уже в младенчестве был уродлив и безобразен, в движениях резок, угловат и внезапен, выражением лица свиреп и грозен, а его искажённый нервной гримасой гнилой рот источал ядовитый, отвратительный запах. Из-за этого некоторые полагали его чуть ли не человекоядным. Распространено мнение, что именно этот факт послужил основанием для появления святого на первых канонических изображениях в образе собаки, беспородного пса, – иконописцы присоединяют к его человеческому телу окружённую нимбом пёсью голову с оскаленной пастью. Исследователи проводят аналогии между этим образом и изображениями евангелиста Луки с головой быка и евангелиста Иоанна с орлиной головой, выполненными в манере, напоминающей древнеегипетские изображения зооморфных божеств. Христофора Псеглавца сопоставляют с собакоголовым богом египтян Анубисом, проводником в потусторонний мир, не осуществляя, однако, достаточного литературно-филологического анализа житий и легенд, связанных с его именем.

В юности он отличался особой горячностью и запальчивостью, а в речах был чёрен – казалось, что все помыслы его засорены отъявленными нечистотами, хотя его страстная тяга к употреблению грубых и бранных, дурных слов людям внимательным и зорким представлялась несколько деланной и неискренней. По ряду других предположений, опирающихся, возможно, на позднейшие трактовки образа, молодой человек в своих чувствах был чист и нежен, в звуках речи музыкален, а ликом и движениями своими необычайно прекрасен, как девушка. Более того, именно эту его телесную и душевную красоту авторы подобных суждений и принимают за подлинную святость. Есть также легенда, согласно которой юноша, как и его мать, был очень красив, но, дабы избежать соблазнов от постоянно беспокоивших его женщин, упросил Господа обезобразить его внешность. Возможно, однако, что обстоятельства, побудившие его это сделать, были не столь примитивны. Знаменитый Еретический синаксарь на этот счёт приводит слова, сказанные им перед тем, как принять божье соизволение:

То, что облик человека всё больше исчезает из нашего времени и все вещи предстают только в разрушении, ещё одно доказательство того, насколько уродлив и затаскан стал человеческий лик, насколько отталкивающ каждый предмет из нашего окружения. Вскоре предстоит и решение из этих же соображений отказаться от языка. Это нечто, чего, вероятно, ещё никогда не было.

Во время боя римлян с непокорными племенами в восточном Египте молодой человек был взят в плен, и ему было дано имя Reprobus, что на латыни означает «отверженный», «дурной», «нечестивец». Вскоре могучий и устрашающий гигант был принят римлянами на службу легионером в составе отряда североафриканцев. Захвачен он был без какого-либо сопротивления, вёл себя, как сообщают свидетельства, смиренно и дружелюбно. Можно даже догадываться, что он добровольно сдался врагам, зная, что в недрах империи множатся волнения народа и вызревает подлинное чаянье к всеобщему спасению. К тому времени Reprobus уже был сторонником тайной секты освобождения людей от гнёта придуманного ими же порядка, получив среди своих сторонников имя Христофора, то есть «несущего спасение». Имя это следует трактовать именно так – вопреки поздней легенде, рассказывающей о его встрече с младенцем Иисусом. Согласно той недостоверной истории, он работал на переправе через реку, перенося на своей спине путников. Как-то раз переправиться на другой берег собрался маленький мальчик. Гигант согласился, но посреди реки мальчик неожиданно стал настолько тяжёл, что он испугался, как бы они оба не утонули. Тогда мальчик сказал ему, что он – Спаситель и несёт с собой все тяготы мира.

Есть предание, рассказывающее, что однажды после битвы он вонзил свой окровавленный легионерский меч в землю, и на этом месте выросло дерево, на ветвях которого зацвели необыкновенные цветы. Это были застывшие слова, образы памяти и звуки людей, убитых им в сражениях, – стоны, всхлипы, возгласы, междометия, мольбы о пощаде, молитвы и проклятия, крики боли, вспышки молчания, последние припоминания о любимых, смутные лица родных, очертания детства, лай домашней собаки, вишня и трава за окном, даже треск поленьев в очаге и звон золотых монет на ладони. Дерево было прекрасно, и Христофор в своих мечтах представил целый сад, где бы лучшие чувства умерших и живущих ныне людей, их восторги и волнения, сердечные муки, признания души и отзвуки произошедших в них замечательных перемен цвели на бесконечных рядах таких деревьев, и такими садами были бы заполнены земли вокруг. Но тут воздух всколыхнулся, подул жгучий, сухой, проникающий во все щели ветер, цветы на дереве, обожжённые, увяли, а ствол покрылся червеподобными трещинами и мгновенно засох. «Ищи свой путь за границами разума!» – прогремел голос с небес.

Сменив меч на посох, Христофор бежал со службы и отправился в долгое странствие по неизведанным доселе землям. По одним свидетельствам, он отсутствовал недолго, а по другим, более достоверным, – вернулся в прежние страны уже седовласым, болезненным старцем. Считается, что с того часа, когда он въехал на ишаке в городские ворота сирийской Антиохии, и началась проповедническая деятельность Христофора. Главным мотивом его бесед с мирянами было то, что, побывав в дальних странах, он научился смотреть на своих прежних соотечественников как на расположившихся на его ладони маленьких игрушечных человечков – карликов, пигмеев или гномов, обладающих странными, незнакомыми, новыми для него чертами. Это не был взгляд свысока, а было любопытство чужестранца или естествоиспытателя, наблюдающего за движениями рыб, насекомых, слонов, за перемещениями планет. Он приспособился видеть манеры людей как повадки редких, неизвестных животных, и слушать их речи не как привычный и понятный язык, а как звуки влажного неведомого мира, где эти хлопки воздуха порой бывают одиноки, порой стараются заглушить друг друга, а бывает, что из них возникает своего рода оркестр, стройный хор. Встречавшие старца удивлялись и спрашивали его: А не довелось ли ему в его странствиях поговорить с самим Сатаной и проникнуться его речами?

И с кем он, с ним или всё-таки с Богом? На это он отвечал, не боясь осуждения и нападок, что его представление о людях «в его фантастичности, идущей от абсолютного скепсиса, имеет дело не с Богом, а с демоном; оно демоническое. Все виды скепсиса и скептической философии, подготовившие этот результат, тоже демонические». Однако его прикосновение считалось чудодейственным, и люди стремились к нему за исцелением. Однажды, как гласит сказание, к нему привели девицу, больную сильной потерей аппетита и страшно исхудавшую. Исцелив её только тем, что он дотронулся до её измождённого тела одним перстом, старец произнёс:

Анорексия выражает среди женщин ту же апорию, которая проявляется среди мужчин в форме стремления к власти: желание господства. Но вследствие более строгого культурного патриархального узаконения для женщин, анорексичка переносит на своё тело желание господства, которое она не может применить к остальному миру.

Сохранилось несколько связанных между собой коротких фрагментов одной из проповедей Христофора в Антиохии, называемой ещё Первой проповедью. Эта речь во дворе дома местного торговца вином вся была посвящена выдвинутому старцем принципу, который он сам называл «разоблачением». Фрагменты находятся на трёх пронумерованных подряд небольших листках бумаги среди латинских списков, добавленных отдельной главкой в Еретический синаксарь. Вот весь сохранившийся текст (разрывы между отрывками показаны отточиями):

Сегодня суждения едва ли возможны, мы забыли о первоначалах. Весь мир питается предрассудками, то есть заёмными суждениями, которые бездумно передаются дальше… Как представлять себе насчёт подливы или другой пищи такого рода, что это рыбий труп, а то – труп птицы или свиньи; что Фалернское – всего лишь виноградная жижа, а тога с пурпурной каймой – овечьи волосья, вымазанные в крови ракушки; при совокуплении – трение внутренностей и выделение слизи с каким-то содраганием; так вот каковы представления, когда они метят прямо в вещи и проходят их насквозь, так что усматривается, что они такое, – так надо делать и в отношении жизни в целом, и там, где вещи представляются такими уж преубедительными, обнажать и разглядывать их невзрачность и устранять предания, в которые они рядятся… Поэты – демоны, понимающие мир вне его несуразных одежд.

Около четверти века назад были обнаружены отрывки текстов ещё двух проповедей Христофора, прочитанных им в Ликии незадолго до того, как святой вернулся в Антиохию и принял там мученическую смерть. Оба фрагмента записаны на греческом, по всей видимости, кем-то из его учеников, и до недавнего времени они хранились в Константинополе, в составе ранее неизвестного варианта эфиопской богослужебной книги. Насколько мы можем реконструировать по чужим свидетельствам первую из речей, наиболее теперь цитируемую, в ней говорилось об устроении людьми между собой иерархий, – но не о тех очевидных пороках, запретах или создаваемых в общинах людей неравенствах, заключённых в рабстве, воздвижении на престол царя или в унижении жены, ребёнка, притеснении чужестранца, а о ярусах, лестницах и пьедесталах, от нас скрытых, неявных, незаметных, пропитавших весь строй жизни, всю ткань существования людей и не вызывающих у них ни малейшего порицания и противодействия. Проповедник перечисляет всевозможные человеческие дела, поступки и понятия, имеющие всегдашний двоякий смысл для человека (рукопись повреждена, предположительное чтение слов дано в квадратных скобках):

…[материнство] и отцовство как свет любви и выявление характерного в потомстве, но они же как вседневное наставление и управление, как обуздание в нём личного и искоренение особенного. Собирание вещей и безделушек как весёлое занятие и создание удивительного целого и оно же как обладание исключительным и редкостным, как попытка страстного и потного господства над порядком вещей. Становишься единоличным командиром над послушными и безмолвными легионами, и власть твоя не знает возражений… [Сюда же следует] причислить бегство как своевременное и верное исчезновение, путь к отдельному проживанию и, опять же, как занятие особо очерченного, неуязвимого положения, порою верховного в человеческих умах. Творчество как изобретение оригинального, а значит, выделяющегося, незаурядного, и прямой путь к славе, но оно же у самых смелых есть бесцельное средство, выход из математики ума и помещение творца вне ступеней человеческой гордыни и власти… [Занятие философией есть?] достижение уровней абстракции, возвышающих над людьми: охота учёного к тому, например, чтобы открыть законы неба, а их знанием помочь всем, может оказаться ложной, даже помимо его воли, относительно истинного побуждения его встать над прочими в умственной иерархии, но оно не более ложно, чем всё, что утрачивает тем самым таковую свою чувственную первооснову и устремляется в самостоятельную жизнь, в логическое саморазвитие. Потому прошлое, как и будущее, оба имеющие в представлениях манящее свойство и более высокий ранг, нежели настоящее, став постоянными занятиями для художников, писателей или мыслителей, располагают погружённого в них умницу и чудака над прочими. Потому нашими последователями провозглашаемая «забота о роде человеческом», если она не есть просто сокрытие какого-то суетного расчёта, таит в себе часто, помимо инстинкта заботы о своих и обо всех детях, не бескорыстный дар или жертву, а ожидание воздаяния при жизни или потом, а также осознание своей [главенствующей роли] в проведении занимательных опытов общего переустройства. Таковы и многие бунтовщики, противники власти императора и государственной религии – они стоят за свою власть и за собственную религию. Красота и благоухание, древние преимущества между людьми, подобны известности и славе, а тем вовсе не требуется моё особенное о них суждение. Жить в центре города – хотя это и позволяет вкушать радости, невозможные к столь непосредственному ими пропитанию при окраинном [местоположении жилища], быть неизменным участником празднеств и шествий, однако же, ценно людям близостью к домам власть предержащих, сознанием принадлежности к безбедным, дополняющими необходимое каждому чувство прочности… [образова]нность, одно из высших достоинств человека нынешнего, не есть часто следствие тяги к познанию неоткрытых сторон мира, она представляется плодом стремления заполучить ранг в этажах общественного устройства и насладиться властью над бывшими ему ровней. А благороднейшее из занятий, учительство, может открыться лишь как облачение для напористого или занудного нрава. Ещё есть такой обожаемый род поступков, как шутки, несущие в себе со сладостью узнавания людей и вещей с необычной стороны, жестокость сечения розгами. Или неожиданные подарки, чья сила и власть скрываются в наслаждении дарителя приятностью сделанного, в захвате одариваемого, как зверя в силки, внезапностью и в навязывании ему пути выбраться при помощи личины безмерно благодарного; род насильственного облагодетельствования, без воли другого или ей наперекор. Мусейоны и прочие средоточия… (рукопись далее, увы, обрывается).

Вот, наконец, единственный известный нам фрагмент сбивчивой, судорожной записи второй ликийской проповеди, напоминающий некий конспект, в котором имелось, по меньшей мере, одиннадцать частей. Судя по всему, он посвящён чему-то близкому к теме «войны всех против всех», впоследствии разработанной Т Гоббсом:

XI. В результате сословной и прочей иерархической борьбы в конце концов улучшаются условия жизни низов, их права на жизнь, но является ли это победой? Нет, это нужно и противной стороне, так как эти свои достижения она использует в своих же целях в качестве орудий нового противоборства. Она таким образом совершенствует себя. Маскировка, камуфляж во всеобщей войне, наши слова как военная форма и как обман врага, защитная окраска. Война не развивает, а разрушает солидарность, заменяя её дисциплиной, дрессировкой, муштрой, беспрекословным, нерассуждающим повиновением вождю, ничего не имеющим общего с чувствами симпатии, жалости, сострадания. Успешные в жизни люди – разве это не одни только побеждающие и победившие воины? А в языке: откуда мы берём авторитарные, стилеобразующие ряды и представления? Людская бездарность есть следствие заразной мозговой болезни, насыщающей всё существо человека словами и понятиями, потребными лишь для самозащиты или захвата чужих земель.

Вернувшись в Антиохию, проповедник произнёс свою последнюю, самую дерзкую речь, от которой остался лишь странный пергамент с изображением в виде отпечатка разделённых бугристым рвом крупных мужских ягодиц, вероятнее всего, принадлежащих самому проповеднику. Хорошо сохранившийся оттиск явственно показывает повышенную, чрезвычайно густую волосатость кожного покрова этой части тела, а также следы кровотечений – следствий множественных разрывов геморроидальных узлов, находившихся у святого в анальном канале. Запрятанный ныне в запасниках Археологического музея в Антакье артефакт был в своё время дешифрован и соотнесён по времени с записью о суде над св. Христофором, произошедшем, как было установлено исследователями, в четвёртый год царствования императора Максимина II Дазы – властителя крайне нетерпимого и жестокого, прежде всего в своих требованиях непременного поклонения римским богам и соблюдения ритуалов жертвоприношений. В латинском манускрипте, содержащем обвинение, материалы допросов свидетелей и само решение суда, «событие преступления» описывается ясно и с исчерпывающей полнотой.

Огромный бородатый старец среди шумного дня вышел на одну из самых оживлённых улиц города и встал посреди окружившей его толпы, как собака, на четвереньки, поднял одежды и обнажил свой анус, который вдруг раскрылся и сам начал произносить бессвязные, скрежещущие, непонятные, бессмысленные слова и звуки. Они непроизвольно стали складываться в целые темы, наподобие музыкальных, прерывающиеся хлопками газовых извержений и низкими по тонам, но стройными гимнами органных трелей желудка. Ни Христофор, ни его промежность не держали перед собой ничего, помогавшего чтению, а находились в самозабвенном веселье, лишь слегка покачиваясь в такт пению. Часть публики пребывала в долгом оцепенении, другие требовали немедленной расправы, а третьи заливались хохотом и, окружив старца плотным кольцом, один за другим начинали поднимать свои одежды и обнажать срамные части тела, пытаясь извлекать их звучание. «Оргия», по словам свидетелей, продолжалась с четверть часа, пока не подоспела городская стража и виновник беспорядков не был посажен под запор до утра, а остальные – разогнаны.

Проведённое на следующий день дознание не заняло много времени. Почти сразу участниками этого дела было признано, что всё, что здесь произошло и, как вскоре выяснилось, бывало ещё несколько раз в других городах империи, где иноземец обращался среди дня к жителям, причём взяв себе в помощники нескольких своих учеников, имеет отношение к его новой, опасной и маловразумительной вере, «сеющей глупость, неуважение к власти и безумие в речах и в мыслях». Губернатор провинции, заинтересовавшийся возмутительным случаем, потребовал предъявить бесспорные доказательства произошедшего, и в конце концов приказал повторить перед ним чтение невнятных псалмов. Терпеливо выслушав анус обвиняемого, он заключил: «Мы сказали, что он произносит непонятные слова, но мы обязаны признать, что эти слова произвели на нас такое же впечатление, как сеанс прорицателя, и что мы предполагаем в этих криках способность складывать смутно брезжащие в человеческом мозгу идеи согласно новым законам и сверх всякой логики». Далее он заявил: «Кое-кто намекает, будто это психическое расстройство, и что к животному необходимо применить обычные для душевнобольных меры», но в конечном счёте от принятия такого решения устранился, а вместо этого приказал изготовить специальный медный ящик, в который был посажен арестованный. Сложив из высохших оливковых деревьев огромный костёр и раскалив на нём ящик, палачи попытались добиться от проповедника единственного – отказа от преступной веры и от его оскорбительных воззрений на человеческое общество и языки. Однако у того лишь обгорели волосы на голове и на теле, а сам он вышел невредимый и лицом помолодевший, вновь став писаным красавцем. Мягкие же места его, наоборот, покрылись густой бородой, а выглядывающий из-за зарослей анус запел неприличные частушки. Тогда губернатор подослал к святому двух блудниц, подговорив их склонить его к сдаче чарами своих благовоний и вызывающими неумеренные аппетиты телесными прелестями. Но женщины вернулись ни с чем, а высунувшийся в зарешёченное окно волшебный клапан громко пропел: «Вашу красоту и разум, женщину и жизнь мы вытолкали вон, зовите нас разбойниками и хулиганами!..»

Но мы не будем более утомлять читателя излишними подробностями. Ещё через день была назначена казнь, и св. Христофор был обезглавлен на восходе солнца перед городскими воротами под одобрительный ропот собравшихся горожан. Ему, как это и положено, было предоставлено последнее слово, с которым, однако, тоже выступила задняя дырка, первая же голова старца при этом молчала, как законопаченная наглухо. Разные источники чуть ли не наперебой передают о возмущённой реакции на эту речь собравшейся публики и сообщают ещё, что срака вовсю улыбалась и крикнула что-то про «солнечный свет, озаряющий наши лица» и при этом звериная личина её приобрела благостное умильно-доверчивое выражение. Прочее же содержание там произнесённого остаётся сегодня никому не известным, как неясно, впрочем, была ли это ещё одна полноценная проповедь или всего лишь пара не очень вразумительных выкриков. Голова и тело святого были сброшены в корзину и вскоре их переправили в западные окрестности Александрии, где останки и предали земле. Место тогдашнего захоронения старца теперь известно, его называют Абу-Мина, по местному имени святого, почитаемого как св. Менас. При нашествии крестоносцев мощи мученика были выкопаны и перевезены в Европу, сейчас они находятся в разных странах, став предметом поклонения и помогая при лечении некоторых заразных болезней.

Как говорилось в самом начале нашего материала, иконография св. Христофора достаточно своеобразна, что не только повлияло на судьбу его изображений, но и сказалось на роли и месте самого мученика в церковной традиции. Почитание этого самого загадочного из святых, начавшееся почти сразу вслед за его казнью, продолжается и по сей день, но происходит оно весьма осторожно, с рядом существенных оговорок и ограничений. Церковь при помощи светской власти приложила определённые усилия, чтобы низвести день поминовения старца до уровня локальных праздников, а многие его образы стала постепенно изымать из своего «оборота».

В большинстве современных научных источников причиной подобного отношения называется тот факт, что на иконах и фресках святой изображается, как правило, с собачьей головой, но при этом с таким приятным и умиротворённым выражением лица, что это приводит многих ярых сторонников церковных правил в закономерное недоумение. В XVIII веке ростовский митрополит Арсений называл иконы с пёсьей головой «весьма странными и ужасными», о чём доносил Синоду. Он приказал эти изображения переправить и «впредь таковых не писать, чтобы под видом Христофора не почитали пёсьи главы». Встречается целый ряд изображений-палимпсестов, в которых собачья (или даже волчья) голова святого закрашена и заменена на человеческую.

Другая причина негласного запрета на изображения, как считается, кроется в том, что святому псеглавцу, по сути, прямо противостоит псеглавец тёмный – собакоглавый дьявол, весьма распространённый в церковной демонологии. В лицевых апокалипсисах встречается символическое изображение ада в виде человекообразного существа с головой собаки. В апокрифических «Деяниях Андрея и Матфия в городе людоедов» мы находим рассказ об изгнании апостолами семи бесов с собачьими лицами из города Никеи. В гностическом трактате “Pistis Sophia” упоминаются собакоголовые архонты – демоны, выполняющие на страшном суде карательные функции. На миниатюрах дьявол иногда изображается во весь рост, с поднятой кверху собачьей головой, а в руке его – странный жезл, напоминающий копьё.

Существует и третье, наиболее веское, на наш взгляд, основание для непринятия этого звероподобного образа церковью, а также критики его теми, кто поклоняется мощам гиганта. Новая версия впервые прозвучала в работе никому не известного греческого студента К. Яннулопулоса, отправившегося на место казни святого, в турецкую Антакью, и взявшегося изучать хранящийся в запасниках Археологического музея пергамент, сделанный в дни, непосредственно предшествовавшие его гибели. Молодым исследователем, во-первых, были обнаружены подробные письменные подтверждения выдвинутого в научной литературе предположения о проникновении различных устных свидетельств о последней проповеди и казни старца в его иконографию. Во-вторых, ему удалось установить, что очертания волосатых полушарий и промежности, отпечатавшиеся на этом куске обработанной козьей шкуры, а также некоторые характерные детали получившегося оттиска удивительным образом совпадают с ранними попытками иконописцев передать точные черты и выражение лица мученика. Если принять эту убедительную версию, то становится вполне понятным, почему самые первые изображения св. Христофора так тщательно скрывались церковнослужителями, а устная житийная традиция, восходящая к последним дням его жизни, безжалостно искоренялась. Не иначе как подобной же попыткой отдаления от первоначально точного округлого, густоволосого и нечистого образа может быть воспринято постепенное преобразование головы святого на иконах и в росписях соборов в вытянутую собачью, а затем в лошадиную – с добродушной физиономией и длинными ниспадающими на плечи локонами, символизирующими девственную чистоту. Гипотезу грека о говорящей жопе как первоисточнике образа мученика со всей очевидностью подтверждает и факт признания икон со св. Христофором, в особенности самых древних, чудодейственными.

1. Маленький Христофор с отцом и матерью

2. Христофор в сражении с врагами-легионерами

3. Христофор переносит мальчика через реку

4. Из меча Христофора вырастает дерево с цветами

5. Христофор въезжает на осле в Антиохию

6. Последняя проповедь Христофора

7. Казнь Христофора посредством отрубания головы

8. Успение Христофора