1. Осенью 1928-го года Казимир Северинович Малевич совершил путешествие из Москвы в Киев. Его пригласили преподавать в Киевскую академию художеств, и, подумав, Малевич принял это приглашение. Перед посадкой в вагон он съел в привокзальном буфете порцию судачков в сметане.

Поезд уже пыхтел и покачивался, а художнику вдруг стало плохо. Загудела голова, взмокла грудь, и жуткая отрыжка подступила к горлу. Внезапно ужасающий приступ рвоты потряс всё его существо.

Дурнота завладела телом Малевича.

Происшедшее напугало его соседку по купе. Это была приличная дама в неприличной шляпке. Она обратилась к проводнику с просьбой перевести её в другое место.

Теперь Малевич остался один, но легче ему не стало.

Проводник прибежал с ведром. Спазмы периодически возобновлялись.

Художника лихорадило, у него стучали зубы.

В купе воняло блевотиной.

На одной из станций вызвали врача. Тот определил сильнейшее желудочное отравление. Судачки оказались не первой свежести.

Малевич страдал всю дорогу, а в Киев прибыл совершенно больным и обессиленным.

С вокзала его доставили в гостиницу, куда на следующий день явился ещё один врач. Этот эскулап мягко щупал живот, смотрел через очки на язык, а потом прописал лекарство и рекомендовал много пить.

Через пару дней Малевич окончательно поправился. Он написал письмо сестре, где рассказал об отравлении и с удовольствием сообщил, что в номер к нему приносят вкусную еду: бефстроганов, грибной суп, вареники.

Выздоравливая, Малевич наслаждался киевскими блюдами.

2. Как известно, Малевич был бедным художником. Всю свою жизнь он существовал на крайне ограниченные средства, жил стеснённо, одевался стильно, но небогато, питался скудно. Иногда вообще голодал.

Но он был стойким человеком и не унывал. Малевич знал, что он часть чего-то очень большого – космоса, «всего мирознания», культуры, этоса, сообщества свободных существ. Более того, он всегда стремился попасть в самое творческое сообщество, в наилучшую компанию. Латинское происхождение слова «компания» – com panis, что означает «с хлебом». Сообщество – преломление хлеба сообща, хлеба духовного, как и материального. Сообщество, товарищество, компания для Малевича – это вместе думать, творить, совершенствоваться, питаться и наполняться космическими силами, энергиями. В такой компании ты никогда не погибнешь от голода. Клюн, Матюшин, Ларионов, Кручёных, Гершензон, Хармс, ученики, возлюбленные – вот хлебная компания Казимира Малевича на разных этапах, и именно она давала ему силы жить. Были и иные, воображаемые, собеседники – Пикассо, Матисс, Сезанн, примитивы, русская икона, народное творчество, древнее искусство, религия, философия…

Если слово «авангард» что-то означает, то именно это – быть в наилучшей компании мёртвых и живых открывателей.

3. С другой стороны, больше всего на свете он ненавидел «порядок телесный, порядок голодный» – политическую систему, экономику, принуждающую людей работать, чтобы есть, и есть, чтобы работать. Малевичу был отвратителен «экономический харчевой столп» – ложная цель, поставленная перед человечеством ложными вождями, к которым этот инакомыслящий художник причислял всех политических лидеров, всех государственных начальников прошлого и настоящего. «Харчевое царство людей», «вечная кормушка человечества», «харчевая печка практического реализма» – вот как он обзывает идеологию прогресса и экономического развития. Харчевые системы для него – это и капитализм, и социализм. Так пишет он в «Лени как действительной истине человечества», так формулирует в книге «Супрематизм». «…Самый жестокий из законов этой человеческой системы сказал: “Нетрудящийся да не ест”…». И ещё: «Вся техническая культура – результат того же “Я есть хочу”».

«Кормушка манит, и мутит от неё…»

Поэтому к еде, как и ко всему остальному, нужно относиться не жадно и бездумно, а критически, поэтически, с мыслью.

4. Оказывается, Малевич был многолетним и неустанным читателем Нового Завета. Именно там, в Евангелии, находил он оправдание своей бедности, и радовался простоте бытия, не пугался скудости своего стола, и смеялся, веселился втихомолку. Бедность приближала его к идеалу – Иисусу.

Фигура Христа воспринималась Малевичем не церковно-догматически, а скорее напоминала мессию из фильма Пьера Паоло Пазолини «Евангелие от Матфея». Иисус нищ, его одежды грубы, он руками ломает хлеб. «Он реален, как колос ржаной, пыль и межа вспаханного поля, подошвы его мозолисты буграми, он смуглый от лучей. Не похож он на те изображения напудренного румянами тела, что видим на иконах». И деля ковригу хлеба, Иисус даёт куски рыбакам, чьи руки совсем загрубели от многолетнего таскания сетей. «Всё, что окружало Христа, было пыльно, грубо, реально, было солнце, поля, колосья и тёмные лица. Всё же построенное и живописью созданное не от мира его, это другое, ничего общего не имеющее с Христом, искажение великое той простой идеи, лица и убранства одежд».

Слова иисусовы доходчивы, а «мысль коротка и проста». Вся его фигура, говорит Малевич, «проста, точна и светла». В Евангелии «нет молящихся, но есть слушающие, нет священника и священнодеяния, нет святая святых – есть мудрейший читающий и менее мудрым простую мысль разъяснивший».

«Нет молитв, нет постов, нет его царствия, нет пекла и неба, нет Бога и диавола, нет того, о чём говорят и чего ждут. Пекло-небо проходят среди нас, ибо пекло и небо дело рук наших».

А учение церкви, согласно Малевичу, ложно и даже мракобесно, оно исказило весть Иисуса, и церковные ритуалы увели от иисусовой простоты. Малевич признаётся, что он уже в детстве не выносил церковной атмосферы – она вызывала в нём отвращение, физическую тошноту. Зато жизнь без вещей и простая пища на свежем воздухе хороши. И сладко делить хлеб в хорошей компании.

Но а если люди продолжат жить так, как им внушают государство и церковь, они уничтожат этот «шарик» – планету Земля. Так считал Казимир Северинович Малевич.

Ещё он думал, что евангельский, апостольский, аскетический образ жизни больше всего подходит человеку.

В Киеве, выздоравливая, он получал удовольствие от бефстроганов и вареников, но в другие времена тихо ликовал, смакуя хлебные крошки. Чёрный Квадрат – это одна такая крошка, чудесная, космическая. Малевич был счастлив, что раздобыл эту крошку в ходе своих поисков в искусстве. Художник не жаловался на лишения и упивался духовной амброзией.

5. Существует очень важная история о Малевиче и еде. Это – рассказ К.И. Рождественского, одного из учеников мастера, о том, как отмечался день рождения Казимира Севериновича в 1933 году – последний перед его смертельной болезнью.

«Это вечером было. Его комната, её продолжение – мастерская, стены нет, просто большое тёмное пространство. В комнате – большой стол, овальный, покрыт, как мне сейчас вспоминается, зелёным, сверху лампа его освещает, за столом сидят Казимир, Людвига Александровна, Суетин, Лепорская – Чашника уже не было – Юдин и ещё много учеников. И идёт разговор, о чём, уже не помню, но все затихли и слушали. И у меня было полное, реальное ощущение, что это повторение какой-то картины, что это уже происходило – вот так же сидела за столом объединённая светом группа. Может быть, так сидел Рембрандт с учениками, может быть, так сидел Христос. Ощущение какое-то непередаваемое, непередаваемое… Потом Казимир на минутку вышел на кухню, а мы тут начали действовать, он вернулся и ахнул: на столе ничего нет, словно ураган пронёсся и всё смёл, время было голодное, а тут никаких ограничений. И тогда он сказал: “Что вы сделали? Вы же неправильно делаете, кто же так ест?” И начал рассказывать, как надо есть: не торопясь, разжевать, почувствовать вкус каждого продукта – вот орех, вот хлеб, вот ещё что-то, потом всю эту массу прижать к нёбу языком, и пойдут запахи, и их нужно почувствовать и вместе, и отдельно – что чем пахнет. И вот когда вы воспримете весь этот букет, все вкусы и запахи, только после этого нужно глотать. По сути, он учил нас жить, воспринимать жизнь в её полноте. А потом начались шутки, игры, мы какие-то фокусы показывали – всё это было у Малевича и по-юношески и в то же время по-человечески мудро. И помню, Стерлигов тогда взял простыню, вышел и потом появился в белом, как покойник. Прошёл по комнате и вышел, и мать Малевича позже говорила: “Это Стерлигов привёл к нам смерть”».

6. Учёные обнаружили, что поверхность кожи сомообразных рыб покрыта громадным количеством (четвертью миллиона!) вкусовых сенсоров, благодаря которым эти плавучие твари способны пробовать на вкус всё, что их окружает. Поэтому сомы были названы исследователями «плавающими языками». Они по праву славятся своей прожорливостью, ибо не только пастью, но и кожей своей вкушают всё, с чем соприкасаются: речную или морскую воду, растворённые в ней частицы, водоросли, подводный грунт, других рыб, человеческие отбросы, глину, червей, лягушек, моллюсков – одним словом, всю среду.

Так и Малевич: в детстве он попробовал крестьянскую пищу и запомнил её вкусы и запахи на всю жизнь. Но знал он и аромат бефстроганов, и дух вареников, и металлический холодок льда во рту, и вкус дождя, смешанного с запахом города, и зловонность общей тюремной камеры, где стояла параша, и благоуханность цветущих лугов, и острый привкус скипидара, и духовитость тех красок, которыми были написаны «Точильщик» и «Англичанин в Москве», и сложный, многослойный вкус всех тех подъездов, квартир, учреждений, комнат, коридоров, церквей и мастерских, где он перебывал за свою жизнь. Колебания воздуха приносили каждый раз новые вкусовые ощущения, и он пробовал, пробовал, пробовал: вкус пищи, вкус вина, вкус кваса, вкус кожи, вкус пыли, вкус дерева, вкус меди, вкус тканей, вкус пота, вкус волос Казимиры Ивановны Зглейц, вкус платья Софьи Михайловны Рафалович, вкус рук Наталии Андреевны Манченко, вкус ножей и вилок, вкус дыма, вкус осенней ночи, вкус свежескошенной травы, вкус ленинградской набережной, вкус советской газеты, вкус Уны, вкус солнца на руке…

Но в конце концов ему, художнику, захотелось суммировать это всё, отстраниться от этих запахов, обобщить бесконечные переливы вкусов и привкусов – и родился супрематизм, чёрный квадрат, вкус пустоты, беспредметности. Никаких сомов и англичан в Москве уже не было. Вкус белого на белом – и только. Никаких тебе вкусов.

7. Готовясь к работе в киевской академии, Малевич написал несколько статей, в которых изложил свою программу преподавания.

По мысли Малевича, учение должно быть организовано по модели медицинского института. Как студенты-медики изучают разные заболевания, так учащиеся академии должны осваивать различные «измы»: реализм, импрессионизм, пуантилизм, символизм, экспрессионизм, кубизм, футуризм, беспредметное искусство… Задача преподавателя заключается в наблюдении и выяснении художественных склонностей учащихся. Если окажется, что студент тяготеет к реализму, следует направить его в этом направлении. Если студент больше склонен к фовизму или кубофутуризму, нужно поощрять его в этом.

Таким образом, новая художественная институция, согласно Малевичу, ни в коем случае не должна унифицировать молодых художников, подгонять их под один шаблон. Напротив, она призвана стимулировать и развивать их экспериментаторский, исследовательский потенциал, дать им необходимые инструменты для органического развития.

При этом, однако, подразумевалось, что все «измы» имеют нечто общее с болезнью, с аномалией видения, и, возможно, нуждаются в лечении.

Может быть, все художники – больные.

А как же их тогда лечить?

У Малевича был способ: гулять на свежем воздухе. Смотреть во время долгой прогулки на горизонт.

Съесть яблоко. Съесть на просторе кусок хлеба.

Посидеть, ничего не делая.

8. Малевич, который с детства любил крестьян и умел глядеть на природу их глазами, понимал целительные свойства еды. Он знал: есть – это не просто усваивать калории и заряжаться энергией. Когда человек ест, он обновляет своё тело, каждую его часть. Метаморфоза еды начинается со сбора урожая, а продолжается в способах доставки и хранения продуктов, в процессе приготовления пищи, в подаче еды на стол и её поглощении, прожёвывании, ощущении её вкуса и запаха. Еда – это как создание картины, в ней тоже задействованы время и пространство, их становление, преображение. А потом еда переваривается и исчезает, как предметы в супрематизме, как формы в белом на белом… И что остаётся? Беспредметность, не-еда – лень.

9. В 1923 году Малевич написал философский трактат «Лень как действительная истина человечества». Этот из ряда вон выходящий текст следует, несомненно, рассматривать как важнейший вывод художника из всего его творчества – и прежде всего из супрематизма, из его белого, завершающего периода. Главная задача трактата – снять с лени «клеймо позора и сделать её не матерью пороков, а Матерью Совершенства». Лень – это истина человечества, подлинная сердцевина бытия и изначальное человеческое стремление, затемнённое усилиями как капитализма, так и социализма. Разбирая отход человечества от правды лени, Малевич прибегает к «кулинарному» сравнению искателей истины с поварами: «Многими словами зачастую покрываются истины, которые нельзя откопать: мне кажется, что человек с истинами поступил странно и уподобился тому повару, у которого было много горшков с разной пищей. Ясно, что у каждого горшка была и крышка, и вот по рассеянности повар понакрывал горшки, перепутав крышки, и теперь не может угадать, где и что в чём находится. Также мне кажется, что и у них получилось то же, на многих словах или истинах существуют крышки, и каждому человеку становится ясно, что содержится под крышкой, и вот мне кажется, что так получилось и с ленью. На какой-то крышке было написано: “Лень – мать пороков”. Накрыли какой-то горшок и по сие время думают, что в этом горшке сохранён позор и порок».

Перепутали крышки – и истина скрылась.

Однако, согласно Малевичу, бессознательно «всё живое стремится к лени». «Идейные люди, заботившиеся о народе, конечно, в своём сознательном не видели этой причины и смысла и всегда были солидарны в понятии о Лени, что она есть “мать пороков”. Но в бессознательном было другое, именно было стремление, чтобы всех уравнить в труде, иначе говоря, уравнить всех в лени». Доказывая это, художник опять прибегает к понятиям из области еды: «В общежитии предполагается, что труд – простая необходимость чисто харчевого порядка, и что он не является главною сутью человеческого совершенства, и что по-за трудом должно остаться время, через которое возможно было бы работать над совершенством». Для Малевича «харчевой порядок», труд и удовлетворение потребностей есть вынужденность, отделяющая и отдаляющая человека от божественного совершенства. А каково оно, это совершенство? «И допустим, что через многие тысячи или миллионы лет человек достигнет всезнания, следовательно, вездебытия. Какой же будет это момент? Дальше нечего постигать и нечего знать, очевидно, и делать ничего не придётся. Мир открыт, и стоит в знании всё его существо, вселенная в целом своём величии и бесконечности творений будет двигаться по своему вечному закону движения, и уже это всё её движение известно в моём знании и также бесконечно вычислено каждое её явление. Достигнув такого совершенства, достигнем Бога, именно того образа, который предначертало человечество в своём представлении, в легендах или в действительности. Наступит тогда начало нового божеского бездействия, бессостояния, человек исчезнет, ибо войдёт в тот величайший образ совершенного своего предначертания».

То есть можно будет лениться.

Видение этого ленивого состояния без рабочего человечества и дано в супрематизме.

10. В 1967 году Ги Дебор написал политическо-философский трактат «Общество спектакля». Эта книга включает в себя 221 афористический параграф. 193-й гласит: «Во второй половине двадцатого века культура станет движущей силой американской экономики, приняв роль автомобильной промышленности в первой половине этого века и железнодорожной промышленности в конце девятнадцатого века».

Так и случилось – и не в одной лишь Америке.

Дебор был не только мыслителем-стратегом, но и несравненным мастером жизни. В «Обществе спектакля» сказано: «Этот мир есть не что иное, как гнетущее псевдонаслаждение». Эти слова принадлежат человеку, познавшему истинные наслаждения. Уважал он и вкус настоящего вина, еды. Но если верить Дебору, еда и вино безнадёжно испорчены в результате их капиталистической эксплуатации, в ходе массового, промышленного, отравленного производства. Еде и вину – плодам земли – больше нельзя доверять, как и искусству. Поэтому Дебор в свои последние годы предпочитал начинать день со стакана водки, а не с «доброго старого вина».

Ещё Дебор считал за благо лениться, а не производить книги, как обычные писатели или печатный станок. «Общества спектакля» и нескольких малых текстов оказалось вполне достаточно, чтобы сказать то наиважнейшее, что никто, кроме этого ленивца, сказать не посмел.

11. Супрематизм – это, как известно, противоположность предметного мира, отрицание аппетитных окороков и хрустальных винных графинов, аффирмация беспредметности. Малевичу стала отвратительна сфера вещных объектов, которую он проницательно связал с накоплением товаров, с экономикой, с кормушкой, с харчевым порядком на Земле. Покупая новый товар, человек на короткий срок впадает в иллюзию счастья. Это – глупость. Только дураки думают, что блаженство наступит, когда весь лес превратится в шкафы и столы. Только кретины хотят вставить природу в карман. Только болваны мечтают из всего извлечь цену и ценность.

Супрематизм же – это мудрость. Это – природа в ощущениях, вечная метаморфоза без стульев. Природа не знает, что в ней ценно, а что нет. Природа бегает, не потея.

А Малевич и бегать уже расхотел – решил лениться. Искусство для него стало шуткой, насморком, игрой, перерывом в лени, моментом в метаморфозе.

12. В книге Дебора есть такие слова: «Чтобы по-настоящему разрушить общество спектакля, необходимы люди, которые бы задействовали какую-то практическую силу». Например, лень Малевича.

13. Принять вызов Малевича сегодня – вот счастье. Следовать этой логике, пойти по протоптанной им тропке, свернуть с неё на свою – непротоптанную, скрытую, опасную… Какой он был умный! У него есть удивительное предвидение, предвосхищение… Благодаря ему становятся понятней Беньямин, Хайдеггер, Батай, Клоссовски, Фуко, Симондон, Делёз, Агамбен… И он становится понятней через них…

Лениться…

Выйти от харчевого порядка…

Не существовать в мире предметов…

Испытать превращение, становление…

Пребывать в потенциальности…

Как это он сказал Введенскому и Хармсу? «Я старый безобразник, а вы молодые. Посмотрим, что получится».

Как это он подписал Хармсу свою гнигу? «Идите и останавливайте прогресс».