Несмотря на то что Казимир Малевич и Марсель Дюшан по рождению принадлежали к разным культурам и в течение жизни вращались в совершенно различных мирах, между ними существует несомненная и разительная близость. Они были ярчайшими светилами – Поллуксом и Кастором – звёздного неба искусства, при жизни и после смерти. Но дело не только в этом. Их близость лежит не на поверхности, но кроется в самых существенных, принципиальных и вопиющих вещах.

Оба они весьма любили искусство и были безгранично ему преданы. Оба много думали о прошлом искусства и о его грядущих возможностях. Оба выделяли тех же самых художников – прежде всего Сезанна и Курбе – как наиболее важных своих предшественников. Оба в искусстве глубоко сомневались. Могли даже и надсмеяться над ним. Оба стремились как можно более чётко высказать свои мысли об искусстве и считали слово логическим продолжением своей художественной работы.

Кроме этого самого общего родства есть и более разительные, значимые соответствия. Прежде всего вот: Малевич и Дюшан придерживались близких взглядов на мир искусства и занимали в нём похожие позиции. Если попытаться сформулировать это кратчайшим образом, получится так: с вами хорошо, но без вас лучше.

Малевич долгое время чувствовал себя чуждым элементом и даже изгоем в кругу признанных художников своего времени. Несмотря на скандальную известность, только узкий круг друзей, единомышленников и спорщиков признавал его серьёзный вклад в искусство. Но Малевич упрямо верил в свою творческую миссию и не обращал внимания на отчуждение и презрение, исходящие от его коллег. В то же время сам он не упускал случая напасть на тех, кого считал ложными авторитетами и фальшивыми художниками. Малевич обожал атаковать.

Дюшан тоже смотрел на мир искусства с глубочайшим недоверием и держался от него на расстоянии. Он с ранней поры старался быть независимым как от мнений, так и от экономического давления системы. Он умел найти друзей и покровителей, которые верили ему, восхищались им, в глазах которых он был безусловным умницей, первооткрывателем и блестящим художником. По временам он мог находиться в глубокой тени, но знатоки и поклонники его не забывали, а остальных он не принимал в расчёт. При этом Дюшан, как и Малевич, с чрезвычайным вниманием относился ко всем явлениям и идеям, появлявшимся в сфере искусства, и не упускал случая критически высказаться о них. Мнения обоих дорогого стоили. Будучи противоположностью Малевича по характеру и темпераменту, Дюшан в своих оценках художественной среды чаще использовал иронию, чем лобовую атаку, но никогда не отказывал себе в удовольствии совершить боевую вылазку.

Этих художников объединяет и следующая немаловажная особенность: оба они проделали быстрый, даже стремительный, путь через все современные им «измы» – к собственным сногсшибательным открытиям: реди-мэйду и супрематизму. А потом блаженствовали, сомневались и мыслили.

Как уже было замечено, и Малевич, и Дюшан оба ценили слово, были разговаривающими и пишущими художниками. В отличие от многословных и трудных, философски-косноязычных и поэтических деклараций и трактатов Малевича, Дюшан предпочитал герметичные записи, короткие заметки, лаконичные, хотя и многочисленные, интервью, афористические изящные высказывания. Но всё, что говорили и тот, и другой – несмотря на разницу в стиле и способе мыслить – было чрезвычайно выношенным, продуманным, взвешенным. Оба были редчайшими художниками-мыслителями.

Но есть неоспоримая близость и в их характерах. Как и Малевич, Дюшан почти никогда не терял контроль над собой и ситуацией, в которой оказывался, мог с большим самообладанием и простотой справиться с самыми трудными обстоятельствами. Конечно, условия жизни этих двух художников были совершенно различны. Революция уничтожила все возможные подобия в социальной и экономической области, в отношениях с властью, в быту. Ту крайнюю нужду, которую Малевич знал в период гражданской войны и в 30-е годы, Дюшан, по всей видимости, никогда не испытал. То давление политической власти – тем более. И всё же: оба они были неунывающими людьми, спокойными и стойкими, оба умели взглянуть на мир и своё положение отстранённо, оба ценили юмор. И тот, и другой выше всего ставили мудрость, что позволило им избежать многих иллюзий и обольщений современников. Их забавляли тщеславие и суета собратьев-художников. Оба они умели удовлетворяться малым в ежедневном существовании. Тупые страсти коллег их не слишком коснулись. Оба не променяли бы ни на какие блага личную свободу. Оба презирали государство и власть.

Конечно, художник всегда соревнуется с другими художниками. Тут уж ничего не поделаешь – только Пиросмани ни с кем не конкурировал. А вот Дюшан и Малевич умели соревноваться лучше, блистательней, веселее и весомее всех остальных. Несомненно, занятны и по-своему значимы известные анекдоты о Малевиче, прячущем свои холсты от Татлина или Пуни, чтоб они не украли его живописные открытия. Но на самом-то деле и Малевич, и Дюшан умели одним выстрелом прихлопнуть всех своих соревнователей. Как и почему? А потому, что оба догадались, что не существует больше натурального или традиционного способа делать искусство – только философия, только мысль. В результате Дюшан нашёл остроумнейший способ соревноваться: он просто указывал на что-то – работал жестом. Так появились «Велосипедное колесо», «Сушилка для бутылок» и другие реди-мэйды. А Малевич оперировал на уровне ничто, пустоты, нуля форм – так родился «Чёрный квадрат». И дюшановский жест, и супрематический ноль – грандиозные события художественной мысли, великолепные концепты. И они бьют наповал всех соперников – и современников, и потомков. До сих пор никто не переплюнул этих двух: Малевич рукотворил нерукотворно, заново создал из по сткубистиче ского нуля фундаментальные первичные формы, Дюшан же кивал на массовый объект – и тот вдруг превращался в артистиче скую идею. А идеи, как говорил философ Лосский, это не просто думы в голове, они имеют реальность.

Приверженность к частной жизни – ещё одна общая черта Малевича и Дюшана. Неверно думать о Малевиче как об общественной фигуре, даже если он охотно выставлялся, публиковал книги, выступал с докладами, преподавал, занимал какие-то должности. Также и авангардизм Малевича – это не партийная программа, не публичный лозунг. Да, он был организатором, учителем, главой школы. Но он не нёс в кулаке социальное знамя, не был общественником-активистом. Скорее, он был раскольник, сектант, еретик. Правда ли, что он изобрёл слово «инакомыслящий»? Он не доверял ни старому режиму, ни церкви, ни «царству молота и серпа», он воочию видел абсурд экономических основ, на которых стоит «харчевое общество», он презирал «государственный договор», лежащий в основе «международного начала». Он всё это именовал с удивительным критическим пылом и атаковал, атаковал. А во что же он верил? А вот во что: в творчество, в лень, в близость родственных душ, в любовь и дружбу, в необходимость инакомыслия, в поиск высших идей, которые перечеркнут халтуру. Он верил в то, что было противоположно «обществу».

И Дюшан тоже: аннуляция ангажированности, минимум вовлечённости. Невмешательство и провокация. Отлипание. Detachment. Отрыв. Наскок – и бегство. Дистанцирование. Отслойка. Exit. Радости частной жизни. Холостяк и невесты. Утехи воображения. Тайное укрытие. Наслаждения в складке. Отказ от идентичности. Разрыв с логикой производства. Необычный взгляд со стороны. Причуда. Ирония. Цезура. Долгое молчание.

Разумеется, были и отличия.

Дюшан – индивидуалист, и в искусстве он выше всего ценил индивидуальность. А Малевич индивидуалистом не был, а скорее уж был примитивом. Примитивизм же – это не индивидуальный выбор, а коллективный, мистический опыт, и выбор тут сходит на нет.

Ещё различие: Дюшан – это, конечно, эротицизм, его странные, тайные ню. А Малевич – крестьянские женщины в поле, и никаких тебе обнажёнок.

Отличия фигур: Дюшан – очаровательный, невероятно элегантный, красивый, изящный, с абрисом аристократа, ускользающий, хитроумный. А иногда он и вовсе не Дюшан, а – Rrose Selavy, гермафродит, Европа на хребте быка.

Малевич же – провинциальный, квадратный, основательный, с оспинами на лице, мужицкий. «Папуас», по выражению Гершензона. Пророк, стриженный под скобку.

Дюшан часто подчёркивал, что он любит прежде всего художников, а не их работы. Полюбил ли бы он Малевича, если б его встретил?

Да, полюбил бы – потому что лень.

Именно она – божественная, таинственная идея бездеятельности – более всего объединяет и сближает Малевича и Дюшана.

Замечательному датскому художнику Перу Киркебю принадлежат такие слова: «Я могу сказать без преувеличения: я работал, как животное, всю свою жизнь».

О Малевиче и Дюшане можно сказать примерно то же. Они, безусловно, были неустанными творцами-работниками, открывателями, пионерами. Но вот что интересно: сами-то они, по их собственному признанию, больше всего уважали лень. Лень – это был их главный (после)художественный концепт. И конечно, они для этой идеи не в один день созрели и не экспромтом её сформулировали: лень издавна сидела в них, они её ощущали с младых ногтей, они на неё не закрывали глаза, как какие-нибудь старательные отличники, они ей доверяли, они её переживали и о ней думали, они не пали жертвами капиталистически-социалистического морока труда. Они пестовали в себе лень – способность к детворчеству, к непродуктивности, к бездеятельности – наравне со способностью творить. Они осознали лень как древнюю стратегию неповиновения – памятование о Рае как возможность освобождения. Наравне с гением творчества, гений де-творчества – гений лени – одолевал их и не давал им покоя с детства, являлся в разных обличиях. Вот они ему и доверились – вопреки нестерпимому и оглушающему шуму труда вокруг.

Так что же это за гений?

Да уж такой: он является к вам под утро, когда соседи пробуждаются к рабочему дню, и звонят уже будильники и трамваи. А вы всё лежите и ждёте неизвестно чего. И вот он, гений, уже тут как тут и внушает вашей голове на подушке: «Да чего там, понежься ещё, не пропусти главный, самый счастливый образ, окунись в самую сладкую дрёму, увидь то наиблаженнейшее, что я тебе сейчас покажу…» И вы с некоторым испугом, но и с величайшей охотой соглашаетесь. И действительно: очи смыкаются, тело принимает позу зародыша, но ваша вульва или ваш причиндал вдруг невиданно распускается и набухает, а из недр вертограда является тот или та, кого вы ждали всю свою искалеченную трудами жизнь, и не обманет ваши ожидания… Но это только утренняя прелюдия: гений лени будет беспокоить вас на протяжении всего дня – да ещё и в самые что ни на есть деловые, трудовые, рабочие, даже творческие моменты. Он не хочет вашей работы, этот гений, не желает вашего производства, вашего плода, вашего произведения, вашего процесса активного преобразования природных ресурсов в какой-то продукт… А чего он хочет? А вот: слияния с природой, блаженства ощущений… Гений лени – глубоко антисоциальная тварь, он ненавидит и постоянно атакует процессы и результаты производства, которое, согласно Марксу, обязательно носит общественный характер… Гений лени – закоренелый противник экономики, обмена и производства, даже когда «производство» – это сидение перед телевизором или копание в Интернете.

Маурицио Лаццарато поставил дюшановскую бездеятельность в контекст капиталистического производственничества. Леность Дюшана – «минимальное действие» – это жест ускользания из товарного космоса. Этот жест позволил Марселю освободиться от разных зол: выйти из чудовищной рутины наёмного труда, уклониться от компетенции современного художника, встроенного в рыночные отношения, порвать с пошлыми мифами креативности, насаждаемыми системой. Логика капитала заставляет художника одновременно производить материальные ценности, играть в мага, и работать для выживания. Всё это – антихудожественно, насильственно и бесславно, и потому Дюшан предпочитает лениться. Он хотел даже открыть школу лени и отель для практикующих лентяев. Лень – это ведь не просто пассивность, а умная стратегия противоборства. Её надо коллективно разрабатывать – нельзя одним махом стать гениальным ленивцем!

Лень Малевича имеет иной источник. Она происходит из великой народной традиции уклонения от обязанностей. В народном континууме, как это показали Владимир Пропп, Михаил Бахтин, Марсель Мосс, Клод Леви-Стросс, Пьер Кластр и Фредди Перлман, всегда присутствует существо, герой, характер, разрывающий с ритуалом, законом, порядком, нормой. И самый радикальный разрыв происходит не буйно, не насильственно, не бурно, не неистово, не яростно. Ничего подобного! Самый главный разрыв происходит через лень, ничегонеделанье. Вот ведь как интересно. Лень, а вовсе не бунт, не трансгрессия, есть освобождение от пут.

Тут, конечно, не обойтись без чтения Джорджо Агамбена.

Не обойтись без концепта потенциальности.

Не обойтись без напоминания не только об Иване на печи, но и о писце Бартлби. И даже о господине Тесте.

Но потенциальность глубоко заложена и в «Чёрном квадрате», и в «Фонтане». Потенциальность – она тоже объединяет Малевича и Дюшана.

И ещё их роднит понимание искусства как великой дорожной аварии. Да: бум! Дзынь! А-а-а! Катастрофа, фиаско, а потом – вулканический пепел Геркуланума! Жили-были, ехали – и нарвались! То ли взрыв, то ли всхлип… И лежат неподвижно обломки…

С искусством, которое на протяжении столетий указывало человечеству путь к спасению наравне с философией и религией, случилась грандиозная дорожная авария. Искусство превратилось в какой-то унылый офисный марафон, пфуш, ботч, халтуру.

И вот есть идея, противоядие: лень.

Нужно думать, много думать, что же это такое – лень Малевича и лень Дюшана.