Касательно Игоря Герасимовича Терентьева, сына полковника жандармерии Герасима Терентьева и прусской баронессы Елизаветы фон Дерфенден, а также мужа красавицы Натальи Карпович, самый весёлый вопрос можно сформулировать так: а где сейчас лежит терентьевская возможность? Где пролегает его заветная тропинка? Стал ли он просто очередной асфальтовой блямбой-могилой, на которой утвердились тупые подошвы академиков и каблуки медиальных мракобесов? Или он прочертил в воздухе траекторию ветра и дыхания, по которой и сегодня можно улететь в неведомые пространства под свист херувимов? Что требуется сейчас извлечь из опыта Терентьева, чтобы и мы, и он были живы, как зудящие шмели над жёлтым цветком? Как с ним обходиться? Труп Терентьев или живой ЮСЬ?

Нет, Терентьев – не труп.

Трупы – те, кто основывает академии зауми.

Трупы – те, которые помещают Терентьева в литературные табели и списки.

Трупы – те, что возводят Терентьева в ранг литературных поручиков или генерал-лейтенантов.

А Терентьев не был ни сынком, ни святым духом, ни отцом-основателем какой-то традиции. Не был он и хранителем метода, и смотрителем литературной территории, и мастером режиссуры, кисти или стиха. Не был, не был, не был. А кем был? Да никем.

Он никому не приказывал.

Он ничего не охранял.

Он ничего не признавал.

Он презирал важничанье.

Он плевать хотел на авторитеты.

Он в искусстве хлестаковствовал.

Он был лучшим теоретиком зауми.

Он развил принцип нерассуждающего письма одной чередой звуков, одной чертой, одной загогулиной.

Он за одну ночь мог написать «Женитьбу Фигаро» и даже Ветхий Завет.

Он по земле ходил без царя и вождя в голове и в пятках.

Он по стране плутал, как плут или даосский монах.

Он говорил и действовал без всякой оглядки на мораль столетий или на пети-мети.

Он опасно паясничал, а потом сам на себя дивился.

Он мог даже вообразить себя сверхчеловеком – и одновременно ковырять в носу.

Он купил ишака, чтобы возить на нём фрукты на базар, а потом продал его, потому что ишак съел все его доходы от фруктов.

Он был одним из тех, кого в литературных салонах называют пустейшими и наблюдают исподтишка.

Он не в состоянии был сколотить приличную репутацию и из-за этого ещё более веселел.

Речь его была отрывиста, и слова вылетали из уст совершенно для него неожиданно. И на этом основании он создал остроумную и забавную теорию, и даже не одну.

Он находился чёрт знает где, а не в правильных для писателя местах.

Он, как дьявол, всегда казался не тем, чем был на самом деле, а чем он был, он и сам не знал. Но он это своё свойство даже не пытался использовать в личных целях.

Он из своей интимной несвязной речи сделал общественный феномен, а риторику почитал достоянием отхожего места. Но он не мог на этом нажиться!

Он вообразил, что всё – игра. И играл, пока его не убили за его необузданное воображение.

Он был лёгок сердцем и имел пустое запястье, как хотели того учителя китайской мудрости и мастера китайского свитка, но не стал учителем мудрости и не возглавил Союз художников.

Руководство страны не доверило ему постановку кинофильма «Октябрь».

Он не снискал одобрения издательств.

Он не удостоился похвалы критиков.

Он хвалил сам себя, а не кого следовало.

Он хвалил себя, даже катая лагерную тачку!

Его убийство прошло незамеченным.

Он хотел одобрения Ильи Зданевича и Алексея Кручёных, потому что любил их и дружил с ними, а не потому, что они были важными деятелями.

Он не искал одобрения Маяковского и не смотрел в рот Брику. Он считал их изрядно надутыми и довольно заурядными.

Он считал всех литераторов за-я-канными и за-все-канными.

Он был бездомен в русской словесности, какие бы мемориальные шалаши ему теперь не возводили.

Он не получил ни дачку, ни пособие по интеллектуальной безработице, а попал в лагерь, а потом его укокошили.

Он мог и опозориться, но есть ли хоть кто-то в этой позорной области, кто не опозорился?

Он опозорился, играя и заигрываясь, как другие позорятся, прикидывая и выкручиваясь.

Ему хотелось посмотреть на смерть, хотя он знал, что она – «единственная тема, никому не рассказанная очевидцем».

Но он и не был рассказчиком или очевидцем, а был поэтом и заумником. И знал, что поэзии и зауми нельзя научиться.

Вот это и есть – терентьевская возможность.