[Прага,] 27 марта [1923 г.]
Эля,
письмо к Тебе уже много дней лежит запертым в ящике. Не отправлял и не писал вообще из какого-то оцепенения.
Из кушнеровских набожных речей о Тебе старался вычитать тебя, счистив легенду. Я, может быть, в письме несправедлив к Вите, но мне не нравятся его новейшие аттракционы («Смейся, паяц» на джаз-банде). Кушнер сердится, что я не романтик. Я написал бы Тебе «не езди в Париж», если б имел на это хоть немного права. Ты мне последние ночи снилась с ужасающим правдоподобием, «до остроты локтя, до жилки ноги»1. Было в речи и в жесте много таких подробностей, которые я наяву давно позабыл. Раз был во сне рядом с Тобой Витя, я по нем<у> ударил, и он рассыпался, оказавшись гипсовым. И гипсовая голова отвалилась с большим правдоподобием. Наутро, когда я просыпался, Соня говорила мне, что я никогда не ласкал её, как в эту ноч <sic>, во сне. Я себя чувствую перед ней в этих случаях гнусным жуликом. И сейчас, когда пишу Тебе это, ощущение кражи и обмана. Кушнер говорит, что я – деловой человек.
27. III
Рома