[Прага,] 11 марта [1923 г.]
Элечка, Ты мне в Москве показывала письма к Тебе, чьи – забыл, и говорила: вот человек, который умеет писать красивые письма. Ты это с укоризною мне говорила, и я до плача завидовал этому человеку, который красиво пишет и поэтому Тебе, конечно, нравится. После я сам научился писать красивые письма и «быть приятным в обществе» (Твоё другое требование). А сейчас я больше всего в мире ненавижу эти самые красивые письма и эту приятность. Мне бы одного хотелось – написать Тебе совсем не литературно, просто непечатное письмо, такое письмо, чтоб нельзя было подложить копировку и нести копию издателю. Я не хочу «уплотнять жизни», как говорят знакомые, и писать письма Тебе для издателя, как делают это знакомые. Ты мне не литературный мотив и не поэтическая героиня1.
Когда М-Пе Даш привела меня лет пятнадцать назад к Тебе, я после говорил: «Мы очень приятно провели время, и она так литературно говорит. – Я Эльзе сказал (про что, не помню) – „большой, как Коломенская верста“, а она отвечала – „большой, как Сухарева башня“». Элечка, пойми, детик, надоело мне до рвоты, когда говорят цитатами, сравнениями, литературно.
И потому я так долго не мог написать Тебе. Хочется, чтоб понимала, что действительно болит сердце и печёнка, а не так, что стал человек в позу болящего печенью и цитирует. Ужасно хочу избавить Тебя от литературного Leber’a.
Элечка милая, надоело всё. Надоели литераторы и литература. Надоело, что Витя хочет нас с Тобой инсценировать, а себе взять на драму корреспондентский билет, если не удастся заделаться актёром на вторые роли. Может быть, я в него зря вгрызаюсь, но мне сейчас громадного усилия стоит не вгрызаться во всех встречных и поперечных и не выть потом благим матом, что меня обидели. Эля, я так устал и такая сумятица в голове, что если распуститься и раз завыть, то уж остановиться не смогу. Ужасно глупо, что мыслительный аппарат хорошо работает, но впустую и без пафоса. Придумываю поводы обижаться и устраиваю бой быков.
Эля, насчёт «не судьба» – глупость.
Эля, пиши.
Я силён, а когда отдышусь, опять буду делать хорошие работы, куда-куда лучше, чем делал, буду зверем веселее, чем прежде. А за Тебя счастлив, и вся эта болезнь была литературный миф. Будь здорова. Ужасно много сочинительства – и болезнь, и Витя. Нет никакого бульона, а только Эльза и Рома.
Твой вопрос: Соня?
У Сони своя, домашняя грамматика. Когда ей первокласснице задал учитель написать на доске пример существительного муж. рода, она написала: кысъ.
Обычно т. н. нелитературные люди оказываются на проверку людьми дурной литературы. А у Сони нет скверной литературной традиции. У неё домашняя литература, грамматика, арифметика. Она дальше единицы не считает. Эля, свидимся.
Роман