Кассиан

Утро началось хорошо. Я успел два часа поработать с картами лей-линий, наметить три точки для новых узловых рощ и ни разу никого не оптимизировать. По меркам последних недель — почти отпуск.

Потом в дверь кабинета постучали. Точнее, в неё бодро забарабанили кулаком, с развязностью человека, который точно знает, что его не испепелят. Во всём Эдеме так стучал только один житель.

— Войди, — сказал я.

Бывший Патриарх Воронов влетел в кабинет, как сквозняк. За последние дни он успел освоиться в Столице с пугающей скоростью: где-то раздобыл алый бархатный халат поверх костюма, отрастил довольную физиономию и завёл привычку появляться у меня с новостями, от которых у нормальных людей седеют виски. Сегодняшняя физиономия была не просто довольной. Она сияла.

Я вздохнул. Когда этот дед сияет — где-то уже горит.

Следом, выдержав уставную дистанцию в три шага, вошёл Себастьян. Дворецкий нёс серебряный поднос, держа его на уровне груди с той церемонной торжественностью, с какой обычно подают утреннюю корреспонденцию или чью-нибудь голову.

На подносе лежал кинжал.

Чёрный, хищно изогнутый клинок, по лезвию которого змеились зелёные руны. Руны слабо светились. От них тянуло старой ритуальной магией — душной, как воздух в склепе, с характерным восточным акцентом плетения.

Дед остановился посреди кабинета, выпрямился во весь рост, откашлялся и провозгласил с гордостью, с какой объявляют о рождении наследника:

— Кажется, нам объявили вендетту, мой Лорд! Настоящую. По всем правилам Востока!

Я перевёл взгляд с деда на кинжал. С кинжала на Себастьяна. Себастьян едва заметно наклонил голову — подтверждаю, мол, всё так и есть.

— Утром доставили, сэр, — пояснил он ровным голосом. — Курьер растворился в толпе прежде, чем охрана успела его задержать. Профессиональная работа. Я взял на себя смелость проверить предмет на проклятия и взрывчатые плетения. Чисто. Кинжал — это послание.

— Это не послание! — Дед возмущённо всплеснул рукавами халата. — Это приглашение на танец, Себастьян! Ты в этом ничего не понимаешь. Клинок Кровного Долга, руны рода, зелёный яд по лезвию — да за такую красоту на Востоке три города вырезают! Нам оказали высочайшую честь!

— Нам пообещали вырезать семью, Ваше Сиятельство.

— Я и говорю — честь!

Я молча протянул руку. Себастьян подплыл ближе, и я взял кинжал с подноса.

Клинок лёг в ладонь ожидаемо — баланс смещён для броска, руны запитаны от крови владельца, по кромке действительно яд. Архаика. Такими игрушками здесь резали друг друга задолго до того, как научились читать. Я провернул его в пальцах, считывая остаточный след плетения, и след привёл туда, куда я уже догадывался.

— Аль-Рахим, — сказал я.

— Он самый! — радостно подтвердил дед. — Узнал, шельмец, что я в Столице. Злопамятный, как верблюд. А всё из-за чего? Из-за пустяка!

— Из-за Солнечного Янтаря, который ты у него украл, — уточнил я.

— Выиграл!

— Не совсем так, Ваше Сиятельство, — вставил Себастьян.

— Это нюансы восточной игровой традиции! — Дед гордо задрал бороду. — Янтарь, между прочим, пошёл на благое дело — на ритуал. Кто ж знал, что у шейха на нём родовая клятва завязана.

Я положил кинжал на стол рунами вверх и посмотрел на эту парочку. Дед лучился энтузиазмом. Себастьян излучал готовность. А где-то на востоке оскорблённый шейх уже отдал приказ, и лучшие ассасины Халифата собирали дорожные сумки, чтобы ехать резать целый клан в самый разгар реструктуризации.

Я только хмыкнул. Маленький, веселый восточный человечек со своими традициями. Даже забавно.

И тут под потолком радостно пискнуло.

Фея материализовалась над столом с хлопком — сегодня в образе биржевого маклера: подтяжки, нарукавники, за ухом крошечный карандаш. Появилась она не одна, а в обнимку с голограммой, которую тут же развернула над кинжалом, бесцеремонно перекрыв зелёные руны столбцами цифр.

— Хозяин, прошу прощения, что прерываю семейный совет по кровной мести. — Голос её звенел плохо скрываемым ликованием. — Но вы должны это видеть. Помните аудит? Помните главную дыру, в которую утекли имперские триллионы? Тот узел из анонимных фондов, который я три ночи не могла размотать до конечного владельца?

— Помню, — сказал я.

— Размотала. — Она ткнула карандашиком в верхнюю строку. — Суверенные фонды Халифата. Конечный бенефициар — его сиятельное солнцеподобие шейх Аль-Рахим. Тот самый, чей ножик сейчас лежит на вашем столе. Семьдесят процентов всего вывезенного из Империи осело у него. Дома беглой элиты — его строительный холдинг. Их счета — его банки. Их «запасные паспорта» — его миграционная служба.

Я посмотрел на цифры. Потом на кинжал.

Забавно. Десять тысяч лет наблюдений за разумной жизнью, а она всё ещё изредка способна меня развлечь. Не разнообразием — разнообразия в ней нет, — а вот такими совпадениями. Я как раз размышлял, под каким предлогом вскрывать халифатские хранилища, чтобы не возиться с дипломатической перепиской. Юридическое сопровождение грабежа — самая нудная часть любого грабежа. И тут владелец хранилищ сам, добровольно, с курьерской доставкой присылает мне предлог. В подарочном исполнении, с рунами.

Муравей не просто выбежал на дорогу. Муравей принёс ключи от муравейника и объявил мне войну.

— Хозяин, у вас опять то самое лицо, — заметила Фея.

— У меня всегда это лицо.

— Нет, сейчас особенное. Как тогда, перед Советом Кланов. Мне уже считать?

— Считай.

Она крутанулась в воздухе, разворачивая вторую голограмму. Дед тем временем подобрался к столу и заглядывал в цифры через моё плечо, шевеля губами, — суммы с таким количеством нулей он, видимо, встречал впервые и пересчитывал разряды вручную.

— Итак. — Карандашик Феи заметался по столбцам. — Объявленная вендетта по кодексу Востока — это официальный акт частной войны. Это не терроризм или уголовщина — именно война, шейх сам выбрал категорию. А по их же собственному кодексу проигравшая сторона отвечает всем имуществом рода. Всем, Хозяин. Фонды, флот, недвижимость. Прецеденты есть, я подняла триста лет их судебной практики.

— То есть, — медленно произнёс дед, оторвавшись от нулей, — если его головорезы нападут и проиграют…

— То Эдем на абсолютно законных основаниях, по священным традициям самого Халифата, выставит счёт, — кивнула Фея. — И в этот счёт я заверну все украденные имперские триллионы. С процентами, пенями и стоимостью кинжала — он, кстати, музейный, я уже оценила.

Дед издал звук, какой издаёт человек, увидевший чужую гениальную аферу и мучительно жалеющий, что не он её придумал.

Я взял кинжал и ещё раз провернул в пальцах. Старый шейх искренне полагал, что делает ход. Посылает грозное послание страшному северному колдуну, ставит на место зарвавшегося выскочку, не понимая простой вещи. Он не ход сделал, а подписал опись собственного имущества. Зелёными рунами, по всей форме, с доставкой.

Возня муравьёв редко заслуживает моего участия. Но иногда муравьи сами втаскивают себя в мою схему — и тогда грех не встроить их туда, где от них будет польза.

— Принято, — сказал я. — Вендетту принимаем. Ассасинов встретим. Счёт выставим.

— Ассасинов встретим! — Дед хлопнул в ладоши так, что Фея качнулась в воздухе. — Вот это разговор! Значит, так. Мне понадобятся боевые артефакты из хранилища — штук шесть. Себастьян, помнишь Кадиз? Работаем как в Кадизе: я приманка, ты на крышах…

— Нет, — сказал я.

Дед осёкся на полуслове. Рука его, уже чертившая в воздухе план обороны Кадиза, повисла.

— Что значит «нет»? — в его голосе послышалась недоуменная обида.

— То и значит. — Я отложил кинжал. — Вопрос с шейхом я решу сам. Ждать его убийц под дверью я не собираюсь — война объявлена, а объявленную войну я предпочитаю заканчивать на чужой территории. Тем более что Крайнов ещё утром выловил в порту троих «купцов» с пустыни. У купцов под шёлком оказались артефакты и руны Кровного Долга на запястьях. Передовая разведка уже здесь, так что формальности соблюдены с обеих сторон.

— Тем более! — Дед снова вспыхнул. — Раз они уже в городе, мне нужны артефакты! Я этих песчаных ужей знаю как облупленных, я с ними полвека за одним столом играл…

— Ты не будешь бегать по Столице и играть в войнушку, — сказал я. — У меня для тебя задача важнее.

Дед замер с открытым ртом. На его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба: с одной стороны, его лишали войны, с другой — слово «важнее» обещало что-то взамен. Себастьян за его спиной неуловимо подобрался. Дворецкий служил у меня достаточно давно, чтобы знать: когда я делегирую — кому-то предстоит страдать.

— Вскоре соберётся Большой Совет, — продолжил я. — Вся элита Империи в одном зале. Губернаторы, патриархи, генералы — несколько тысяч человек, и каждого нужно встретить, рассадить, провести по протоколу. Я не намерен тратить на декорации ни минуты своего времени. Поэтому распорядителями Совета назначаю вас двоих.

Тишина.

Дед стоял неподвижно секунды три — для него это была вечность. Я почти видел, как за его глазами проворачивается мысль, набирая обороты. Приём. На всю страну. Первый приём новой Империи, который войдёт в учебники. И распоряжается всем этим — он. Его прорвало…

— Парадный строй Голиафов вдоль аллеи! — выдохнул он голосом человека, увидевшего откровение. — Тридцать машин. Нет, сорок! И чтобы каждый поворачивал голову вслед гостям. Знамёна — чёрный шёлк с золотом, высота двенадцать метров, по обе стороны от входа. Оркестр… нет, два оркестра! Один играет встречу, второй молчит. Молчащий оркестр, понимаешь? Сидит и смотрит. Это давит сильнее любого марша!

— Ваше Сиятельство… — начал Себастьян.

— Освещение! — Деда уже несло. — Никаких люстр. Живые лозы под потолком, как в клиниках, только в сто раз гуще. Пусть аристократия идёт по залу и чувствует, что само здание на неё смотрит. И трон… то есть нет, никакого трона, в этом весь фокус! Пустой рабочий стол в конце зала. Один стол, одна лампа. Они прошагают триста метров под взглядами Голиафов, между знамён, мимо молчащего оркестра — к простому столу. Половина в обморок упадёт ещё на входе, помяни моё слово!

Надо признать, в его безумии присутствовала архитектура. Грубая, избыточная, в дурном вкусе пяти разных эпох, но рабочая. Подавление через масштаб. Я и сам собирался выстроить нечто подобное.

Я перевёл взгляд на Себастьяна.

Дворецкий встретил мой взгляд с выдержкой человека, который за свою карьеру убирал последствия и не таких катастроф. Он позволил себе один вздох, по которому опытный наблюдатель прочёл бы всю глубину предстоящего. Затем поправил безупречный галстук.

— Я проконтролирую смету, сэр, — произнёс он. — И… художественные порывы Его Сиятельства.

— Сорок Голиафов, Себастьян! — Дед уже двигался к дверям, раздавая приказы невидимому штабу. — Записывай: шёлк закупаем у южан, у них чернее. Лозы согласуем с Кирой. Молчащий оркестр набираем из консерватории, прослушивание лично проведу — мне нужны музыканты с особенно скорбными лицами…

Двери захлопнулись. Голос деда ещё некоторое время удалялся по коридору, перечисляя позиции сметы, от которых Алина поседеет раньше срока. Себастьян с достоинством поклонился и вышел следом. Он был прямой и невозмутимый, как человек, идущий на эшафот по доброй воле и в начищенных ботинках.

Я остался один.

За окном над Столицей вставал день. Где-то внизу техники Эдема перебирали древнюю проводку Дворца, на востоке шейх Аль-Рахим пересчитывал своих лучших убийц, а в подвалах трое пойманных разведчиков уже рассказывали Даниилу всё, что знали, и немного сверх того.

Я снова взял со стола кинжал и провернул его в пальцах последний раз. Во все времена одно и то же. Кто-нибудь обязательно присылает нож. А потом…

…искренне удивляется выставленному счёту.