Белый телефон зазвонил в четверть второго ночи.

Степан Васильевич даже не вздрогнул. Этот аппарат с имперским гербом на диске считался святыней кабинета — за всю его службу правительственная связь оживала дважды, и оба раза мэр потом неделю пил валокордин. Теперь она звонила каждые десять минут. Валокордин стоял тут же, на столе, между остывшим кофейником и початым коньяком. Мэр держал их рядом и выбирал по тяжести разговора.

Он снял трубку.

— Степан Васильевич! Голубчик! — задушевный баритон он узнал не сразу. Князь Шуйский. Ещё недавно этот человек не ответил бы провинциальному мэру даже через четвёртого секретаря. — Не разбудил? Я по делу, по срочному.

— Слушаю, ваша светлость.

— Вы же знаете Лорда Воронова лично, не так ли? — Баритон упал до шёпота. — Скажите старику честно, без протокола. Он берёт борзыми щенками? Или предпочитает слитки? И главное — в какой валюте заносить, в имперской или сразу в активах Эдема?

Степан Васильевич прикрыл глаза.

Перед глазами встал Воронов в полотняной рубахе. Вот он откладывает секатор, осматривает борзого щенка, проверяет прикус, что-то прикидывает. Дальше воображение работать отказывалось.

— Лорд Воронов не берёт взяток, ваша светлость.

— Понимаю! — Шуйский перешёл на горячий шёпот. — Не по телефону, конечно. Я заеду лично, обсудим в тихой обстановке…

— Он не берёт взяток. — Мэр отделял слова паузами, как для глухого. — Никаких. Ни в чём. Совсем.

В трубке стало тихо. Потом князь произнёс растерянно и даже жалобно:

— А как же тогда с ним договариваться?

— Работать.

— То есть?..

— Я тоже сначала не понял. Доброй ночи, ваша светлость.

Он положил трубку. Аппарат тут же замигал снова, а следом зазвонили оба соседних. Из приёмной донёсся сдавленный всхлип — Людочка держала оборону четвёртый час и явно проигрывала.

Мэр плеснул себе коньяку.

Сегодняшние звонки он уже мог сортировать по жанрам. Министр путей сообщения интересовался этикетом: на какое колено падать перед Лордом — на правое или на левое, и дозволено ли смотреть ему в глаза. Степан честно ответил, что Воронову всё равно. Министр обиделся. Он решил, что от него скрывают секретный протокол, и пообещал «выяснить по своим каналам».

Графиня Оболенская спрашивала, правда ли, что Лорд питается эмоциями девственниц. Уточнила, где таковых можно приобрести оптом. Мэр повесил трубку молча.

А один генерал — его Степан запомнил особо — деловито выяснял, через кого в новой структуре «решаются вопросы». И сколько стоит вычеркнуть фамилию из списков. Каких списков, генерал не знал, но в их существовании не сомневался ни секунды, потому что списки были всегда.

Степан Васильевич отхлебнул коньяку и посмотрел на мигающие телефоны.

Эти люди десятилетиями правили Империей. Они умели топить конкурентов, покупать судей, выходить сухими из любой воды. Вся их жизнь стояла на одном умении — договариваться в обход правил. Теперь это умение упёрлось в Воронова, и оказалось, что упираться больше не во что. Им проще было поверить в девственниц. В тайные списки, в протокол поклонов, или особую валюту для заноса — во что угодно, кроме правды.

А правду мэр Воронцовска выучил на отлично, сидя на складном стульчике у ворот Эдема с самодельным плакатом. Воронову нужно только, чтобы ты работал. Всё. Конец инструкции.

Попробуй объясни это человеку, который последний раз работал при покойном прошлом Императоре, да и то болтовнёй занимался.

Белый телефон зазвонил опять. Степан Васильевич посмотрел на него, на валокордин, а потом на коньяк. Потом отодвинул всё разом и потянулся к панели голосвязи.

Есть на свете один человек, который сейчас точно не спит. Который сидит в таком же кабинете под таким же обстрелом и понимает всё без слов.

Мэр набрал закрытый канал Котовска.

Канал соединился не сразу. Несколько секунд над столом висела пустая рамка, потом он дрогнул, и в нём проявился мэр Котовска.

Степан Васильевич присвистнул.

Иван Петрович выглядел так, словно его только что вынули из стиральной машины. Галстук съехал набок, воротник расстёгнут, левый глаз подёргивался в собственном ритме. На заднем плане угадывался такой же ночной кабинет с чашками из-под напитков. Иван был в такой же осаде.

— Стёпа, — сказал Иван Петрович вместо приветствия. — Скажи мне честно. У тебя тоже?

— У меня тоже.

— С которого часа?

— С обеда. А у тебя?

— С завтрака. — Глаз дёрнулся сильнее. — Они мой домашний номер где-то достали, Стёпа. Домашний! Жена трубку сняла, а там целый граф рыдает.

Степан Васильевич молча поднял бутылку, показывая её голограмме. Иван Петрович так же молча поднял в ответ свою. Они, одним движением, чокнулись через пятьдесят километров.

— Рассказывай, — выдохнул Степан. — Что у тебя сегодня было самого красивого?

— Самого красивого… — Иван Петрович задумался, перебирая в памяти улов. — Был глава транспортного синдиката. Слыхал про такого? Половина столичных перевозок под ним ходит. Так вот, он предлагал переписать на меня треть автопарка.

— За что?

— За два вопроса. — Мэр Котовска загнул палец. — Первый: какой у Лорда любимый цвет. Второй: какие цветы он предпочитает. Хотел встретить Лорда на Совете с правильным букетом в правильной упаковке.

Степан Васильевич медленно опустил рюмку.

— И что ты ему сказал?

— Правду. Что Лорд сам выращивает такие цветы, рядом с которыми его букет — это веник. Что однажды он при мне забраковал цветы за недостаточно правильный оттенок и велел сжечь всю партию. — Иван Петрович развёл руками. — Думаешь, помогло? Он переспросил: «Так, понял, никаких роз. А пионы?»

— Пионы, — повторил Степан.

— Пионы, Стёпа. Человек ворочает миллиардами. И пионы!

Они помолчали. В этом молчании было больше взаимопонимания, чем во всех сегодняшних разговорах вместе взятых.

— А у меня графиня девственниц искала, — поделился Степан Васильевич. — Оптом. На прокорм Лорду.

— Это ещё ничего. Мне один сенатор предлагал дочь.

— В смысле — замуж?

— В смысле — «в любом качестве, какое будет угодно Лорду-Протектору». — Иван Петрович передёрнулся. — Я потом полчаса руки мыл. Фигурально.

Степан налил по второй. Где-то в приёмной снова зазвонило, но он уже не реагировал — звонки слились в ровный фон, как дождь за окном.

— Вань, — сказал он. — Ты ничего странного не замечаешь?

— Я уже неделю ничего, кроме странного, не замечаю.

— Я серьёзно. Смотри. — Степан Васильевич принялся загибать пальцы. — Князья в панике, министры в панике, а генералы заносы готовят, сенаторы дочерей пакуют. Вся имперская верхушка с ума сходит. А мы с тобой сидим, коньячок пьём, разговариваем. Спокойно разговариваем, заметь.

Иван Петрович моргнул. Даже глаз у него на секунду дёргаться перестал.

— И правда.

— Два провинциальных мэра. Ты да я. — Степан откинулся в кресле. — Помнишь, кем мы были? Я перед Громовым навытяжку стоял, ты у себя в Котовске от бессилия папками швырялся. Нас в области за людей не считали. А теперь выходит, что во всей Империи только мы двое и знаем, как с Вороновым жить.

— Потому что мы единственные, кто пробовал, — тихо сказал Иван Петрович.

— Потому что мы единственные, кто понял. — Степан поднял рюмку. — Ему не нужны поклоны и букеты. Девственницы, вроде, тоже. Ему нужно, чтобы город работал, улицы были чистые, а люди — здоровые. Всё. Я это понял, когда он мимо моего оркестра прошёл, как мимо пустого места.

— А я — когда он мимо меня прошёл, — усмехнулся Иван Петрович. — Стою, речь приготовил, улыбаюсь, а он взглядом скользнул — и дальше пошел людей осматривать. Я тогда чуть сквозь землю не провалился. — Он покрутил рюмку в пальцах. — А сейчас думаю: повезло. Самый дешёвый урок в моей жизни. Столичным он сейчас дороже обойдётся.

— Сильно дороже, — согласился Степан.

Они выпили. За окном у Степана Васильевича спал чистый, сытый Воронцовск — город, которому больше не требовался мэр-проситель. За плечом Ивана Петровича в окне зеленели огни Котовска, отстроенного на месте отравленной ямы.

— Слушай, Вань. — Степан вертел в руках пустую рюмку. — А ведь нас таких больше нет. Ну, кто прошёл через это с самого начала. Я новичков из нашего региона не беру. Они с ним почти не взаимодействовали. Хотя нет, есть кое-кто еще, и это…

Договорить он не успел.

Защищённый канал зашипел, голограмма Ивана Петровича пошла рябью. Поверх неё системным шрифтом вспыхнула строка: «Входящее соединение. Высший приоритет доступа».

Оба мэра застыли с одинаковым выражением лица.

— Стёпа, — очень тихо сказал Иван Петрович сквозь помехи. — Высший приоритет — это кто?

Степан Васильевич не ответил. Он лихорадочно вспоминал, не сказали ли они за последние десять минут чего-нибудь лишнего про Лорда. Или, что хуже, про его Фею.

Рамка связи развернулась в третье окно.

В третьем окне сидел Виктор Орлов.

Мэры подскочили одновременно, чуть не опрокинув кресла. Степан Васильевич машинально начал застёгивать пиджак, Иван Петрович схватился поправлять галстук — узел затянулся куда-то под ухо.

— Сядьте, — устало сказал Орлов. — Богом прошу. Хватит с меня на сегодня клоунады.

Они сели.

Бывший премьер выглядел немногим лучше Ивана Петровича. Знаменитый канцлерский костюм держался безупречно, но лицо над воротником было серое, а под глазами залегли тяжёлые тени. В руке Орлов держал гранёный стакан. Содержимое стакана чаем не являлось — это было видно даже через голограмму.

— Виктор Сергеевич, — осторожно начал Степан, — мы тут… э-э… рабочее совещание…

— Я слышал ваше рабочее совещание. Последние пять минут. — Орлов отхлебнул из стакана. — Канал-то правительственный, а я теперь, прости господи, антикризисное управление. Всё, что шифруется гербом, идёт через мой узел.

Иван Петрович побледнел и стал перематывать в голове разговор. Орлов отмахнулся:

— Расслабьтесь. Ничего лишнего вы не сказали. Наоборот — впервые за неделю я услышал в этой стране два вменяемых голоса, поэтому и вмешался. — Он подался к камере. — Имею вопрос. У вас в этом клубе свободные места есть?

Мэры переглянулись.

— В каком клубе? — не понял Степан.

— В клубе людей, которых не надо лечить. — Орлов поставил стакан. — Вы хоть представляете, что у меня тут творится? Вам князья с графьями звонят — мелочь. Ко мне они приезжают лично! С утра в приёмной очередь, как в войну за хлебом — патриархи кланов, сенаторы, три бывших министра. Сидят, ждут и записываются на неделю вперёд.

— И чего хотят? — спросил Иван Петрович, хотя ответ знал.

— Все хотят одного. Чтобы я «замолвил словечко перед лесным колдуном». — Орлов произнёс это с таким лицом, словно раскусил лимон. — Дословная цитата, между прочим. Патриарх Строганов, тот самый Строганов, который голосовал за войну с Эдемом, давал на неё деньги, а меня лично называл предателем короны. Сегодня он плакал у меня в кабинете. Настоящими слезами, господа. Я проверил!

Степан Васильевич тихо крякнул. Орлов продолжал, набирая обороты:

— Вчера была Еремеева. Принесла мне в дар родовой перстень — реликвии шестьсот лет, цена как у крейсера. Просила одно: узнать, в какой мантии идти на Совет, чтобы «не прогневать Лорда цветом». Я ей говорю: Лорду плевать на вашу мантию. Хоть в мешке приходите. Она кивает, благодарит… — он выдержал паузу, — и спрашивает: «Так значит, в мешке? А мешковину какую — серую или небелёную?»

Иван Петрович издал странный звук — что-то среднее между кашлем и всхлипом.

— Смешно ему, — беззлобно заметил Орлов. — А мне с этим жить. Я думал, что видел дно человеческой натуры. Оказывается ошибался — дна там нет. Те же самые люди, которые продавали страну, теперь рвут друг другу глотки за место в первом ряду перед Вороновым. Сегодня двое подрались у меня в приёмной. Из-за очереди. А ведь это сенаторы!

Он залпом допил стакан.

— И знаете, что во всём этом самое страшное? Они ведь не каются. Ни один. Они просто перестраиваются. Для них Воронов — это новый начальник, под которого надо лечь правильным боком. Они даже не понимают, что леж­ать перед ним бесполезно. Он же садовник! А они изо всех сил пытаются доказать сорняку… тьфу, садовнику, что они полезные цветы.

— Не докажут, — сказал Степан.

— Не докажут, — согласился Орлов. — Он их насквозь видит. Я при таком присутствовал, зрелище не для слабонервных. — Он помолчал. — Потому и звоню, собственно. На большом совете они все будут — со своими мантиями, букетами, заносами и дочерьми, поэтому в ближайшее время они будут обрывать телефоны нам троим, потому что больше спросить не у кого. Предлагаю выработать единую позицию.

Иван Петрович подобрался:

— Предупредить их?

Орлов посмотрел на него внимательным взглядом. В этом взгляде много лет политики медленно боролись с чем-то новым — и проигрывали.

— Нет, Иван Петрович, — сказал он наконец. — Я предлагаю ровно обратное.

— Обратное? — переспросил Степан Васильевич.

— Обратное. — Орлов сцепил пальцы. — Смотрите сами. До Совета две недели. Регионы только выезжать начали, дальние губернаторы и за месяц не все доберутся. То есть у нас впереди две недели вот этого. — Он кивнул на мигающие телефоны Степана. — Каждый день. По нарастающей. И есть ровно два пути. Путь первый: мы честно объясняем каждому князю, что Лорду нужна работа, а не поклоны. Кто-нибудь верит, что это поможет?

Мэры молчали. Иван Петрович вспомнил пионы.

— Вот именно. Они не услышат. Они решат, что мы скрываем настоящий протокол, обидятся и начнут «выяснять по своим каналам». — Орлов поморщился. — А каналы у них известные: купить, выкрасть, подослать. К концу недели у вас под окнами будут дежурить шпионы трёх кланов, а вашу Людочку попытаются перевербовать за квартиру в Столице.

— Уже, — мрачно сказал Степан. — Вчера предлагали. Она отказалась, но попросила прибавку.

— Дайте прибавку, заслужила. — Орлов даже не удивился. — Путь второй. Мы перестаём их разубеждать. На все вопросы отвечаем чистую правду, но коротко и без инструкций. Пусть дальше думают сами.

— Это как? — не понял Иван Петрович.

— А вот так. — Орлов откинулся в кресле, и впервые за разговор в его глазах зажёгся нехороший огонёк. — Спрашивают про взятки — отвечаем: «Лорд ценит искренность». Спрашивают про этикет — «Просто будьте собой». Спрашивают, как понравиться — «Говорите ему правду в лицо, он это любит».

Повисла пауза. Степан Васильевич медленно расплылся в улыбке.

— Виктор Сергеевич, но ведь если Строганов «будет собой»…

— То Лорд увидит перед собой Строганова, — кивнул Орлов. — Во всей красе. Без мантии-маскировки, заученной лести, которую он всё равно раскусит. Заметьте, мы никого не обманываем. Мы говорим святую правду. Воронов действительно ценит искренность. Просто у этих людей искренность подсудная.

Иван Петрович захихикал. Сначала тихо, потом его прорвало — он согнулся в своей голограмме, придерживая сползающий галстук.

— Простите… — выдавил он. — Я представил… Графиня Оболенская… по зову сердца…

— А что по зову сердца? — заинтересовался Степан.

— Она же мне сегодня говорила! Что хочет спросить Лорда напрямую — правда ли про девственниц! Я её отговаривал!

— Вот это вы зря, — серьёзно сказал Орлов. — Никогда не вставайте между человеком и его судьбой.

Степана Васильевича тоже прорвало. Он хохотал, откинувшись в кресле, до слёз, до боли под рёбрами — выпуская из себя все звонки, все три телефона и борзых щенков оптом. Орлов держался дольше всех, но в конце концов и его проняло: он смеялся скупо, одними плечами, но смеялся.

Отсмеялись. Степан вытер глаза и вылил остатки коньяка.

— Господа, — сказал он торжественно. — А ведь нас можно поздравить. Мы только что создали первую в истории новой Империи общественную организацию.

— Заговор, — уточнил Иван Петрович.

— Клуб, — поправил Орлов. — Заговор — это когда против власти. А мы власти, наоборот, экономим время. Лорд и сам бы их всех разглядел. Мы просто… ускоряем диагностику.

— Тогда нужно название. — Степан поднял рюмку. — Предлагаю: «Клуб анонимных счастливчиков». Потому что во всей Империи только нам троим повезло выучить урок заранее. И по льготной цене.

— Принято единогласно, — сказал Орлов. — Устав простой. Пункт первый: никаких подсказок элите. Пункт второй: на Совете занимаем места в первом ряду. Я по должности, вы — как старейшие члены клуба.

— А пункт третий? — спросил Иван Петрович.

Орлов задумался. Потом, кряхтя, поднялся, ушёл куда-то за край голограммы и вернулся с жестяной банкой. Из банки он добыл горсть печенья.

— Пункт третий: на заседание Совета каждый приносит своё, — сказал он, устраиваясь обратно. — Зрелище нам обеспечат. А вот хлеб — по средствам.

Они чокнулись — рюмка, рюмка и печенье.

За окнами трёх кабинетов спала Империя. Где-то в ней, не находя себе места, метались по особнякам князья и графини, репетировали поклоны, заворачивали слитки, подбирали мешковину правильного оттенка. Им предстояло вариться в собственном страхе — и ни одна живая душа во всей стране больше не собиралась им мешать.

Клуб анонимных счастливчиков объявил заседание закрытым.