Экспресс шёл сквозь ночь и за стеклом купе тянулась чёрный, бесконечный лес. Изредка её прорезали огни — полустанок, разъезд, одинокая станция с единственным фонарём. Потом снова темнота на сотни вёрст.

Константин Лебедев сидел у окна неподвижно. Перед ним на полированном столике стоял стакан ледяной воды — единственное, что он позволял себе в дороге. Алкоголь притуплял ум на четыре процента. Лебедев измерял подобные вещи точно, а четырьмя процентами ясности в его профессии оплачивались похороны.

Купе он выбирал сам: отдельный тамбур, два запасных выхода. Привычки последних месяцев въелись глубже, чем хотелось бы признавать.

Он сделал глоток и позволил себе то, что откладывал всю дорогу, — подвести баланс.

Месяцы блокады прошли для него на нелегальном положении. Пока Столица душила «Ворон Групп» санкциями, пока кланы рвали рынки на части, финансовый директор Эдема жил по чужим документам и менял безопасные дома чаще, чем рубашки. Восемь адресов за последние несколько месяцев. Дважды он уходил из квартиры за час до визита ищеек и оба раза по наитию, которому сам не находил объяснения. Один раз наручники щёлкнули в сантиметре: дознаватель уже держал его за рукав на вокзале, когда у того внезапно отказал служебный планшет вместе с ориентировкой. Лебедев до сих пор не знал, благодарить за это случай или маленькую злую фею за тысячи километров оттуда.

При всём этом серая сеть работала. Каждый день блокады товары Эдема уходили из-под полы во все концы Империи. Лебедев торговал из подвалов, с колёс, через третьи руки — и каждая сделка пробивала в имперской блокаде дыру размером с показанную людям правду. Официальная пропаганда кричала про «лесное чудовище», а чудовище тем временем продавало умирающим городам инсулин по себестоимости. Такую рекламу не купишь ни за какие бюджеты.

Сеть выстояла. Сам он выстоял. А Империя — нет.

Лебедев усмехнулся в тёмное стекло, и отражение усмехнулось в ответ. Оттуда на него смотрело худое лицо с сединой на висках, которой год назад ещё не было.

Год назад. Он покрутил эту мысль, как монету.

Год назад Константин Лебедев по прозвищу Костыль стоял на балконе казино и смотрел вниз, на игорный зал, где странный молодой аристократ со скучающим лицом обчищал три стола подряд. Лебедев тогда просчитал его за четыре минуты. Уникальный актив. Феноменальные способности, нулевой интерес к деньгам, никакого прикрытия. Из такого выйдет идеальное нечестное преимущество — приручить, встроить в схемы, аккуратно доить. Он даже помнил, как формулировал для себя: «дикий талант, требует огранки и поводка».

Поводка.

Лебедев беззвучно рассмеялся. Смех вышел странный — со стороны человек мог бы решить, что финансиста душит кашель. Он смеялся над собой, и в этом смехе восхищение мешалось с очень холодным, очень взрослым ужасом.

Он собирался надеть поводок на существо, которое спустя год мимоходом обнулило Великие Кланы. Воронов разобрал тысячелетнюю Империю, как старый сарай. Армии сдавались, не сделав выстрела. Элита S-класса испарилась одним залпом. А сам он в это время поливал розы и раздражался, когда его отвлекали.

Самым честным во всей этой истории было то, что Воронов никогда не притворялся. Это они все — Лебедев, кланы, генералы, Империя — упорно видели в нём человека. Удобного масштаба противника, которого можно просчитать, купить, обыграть. Каждый мерил его своей линейкой. Вот только уже и линейки кончились.

Лебедев отпил воды и посмотрел на собственные руки. Не дрожат. Хорошо.

Потому что теперь следовало быть очень точным в формулировках — хотя бы наедине с собой. Год назад он ехал бы сейчас к нанимателю: с докладом, с козырями в рукаве и заготовленной позицией для торга. Сегодня в его кейсе лежали козыри, каких он не держал за всю карьеру, — но торговаться он не собирался. Глупо торговаться с самой стихией.

Он ехал предлагать себя на служение инструментом, но где-то на самом дне этого решения, шевелился вопрос, который Лебедев пока не разрешал себе додумать: а что он сам хочет увидеть в ответ?

За окном мелькнула и пропала освещённая платформа. До Столицы оставалось одиннадцать часов.

Лебедев придвинул кейс ближе, набрал код и в тысячный раз открыл крышку. В пенале, в гнёздах из чёрного бархата, лежали голографические накопители. Восемь штук. В них умещалось то, ради чего он рисковал головой последние три месяца и что теперь не давало ему спать.

Восток. Настоящий Восток, но не тот, что в имперских отчётах.

И серый, неприметный кубик в отдельном гнезде и с цифрами, от которых у любого инженера Эдема остановится дыхание.

Лебедев закрыл кейс и снова отвернулся к окну, к чёрной тайге.

Где-то там, за этой тайгой, в горах, люди добывали из земли невозможный металл. И увозили его эшелонами в чужую страну, мимо слепой, ничего не подозревающей Столицы.

Прятаться его занесло на самый восток Империи — в горнопромышленный пояс за Карском, куда столичная власть отродясь не дотягивалась. Лебедев выбрал регион расчётливо: власть искала его в портах и на западе, а в этой глуши чужак с деньгами и тихими манерами никого не интересовал.

Первый месяц он просто выживал. Снял комнату у вдовы машиниста, отпустил бороду, устроился счетоводом в артель — смешно, но навык пригодился. А вечерами, по неистребимой привычке, читал местную отчётность. Сначала от скуки. Потом уже нет.

Цифры не сходились.

Не так, как они не сходятся у воров — воровство Лебедев распознавал с одного взгляда, это был родной почерк эпохи. Здесь дело обстояло иначе. В Столицу с востока шли безупречные отчёты. Идеальные. Налоги вовремя, план по руде закрыт, гарнизоны укомплектованы, губернаторы в каждой сводке клялись в верности трону. Даже в разгар блокады, даже когда Империя сыпалась, восток рапортовал, что все отлично.

Но живая экономика так не дышит.

Лебедев начал осторожно копать, через артельную бухгалтерию и накладные. Разговаривал разговоры в пивной у депо. И за безупречной бумагой проступила настоящая картина.

Завод в Гранитном по отчётам выпускал тысячу тонн проката. По путевым листам депо — вывозил четыре. Гарнизонный округ числил восемь тысяч штыков, а только офицерских пайков закупал на двадцать. Через таможенный пост Сухой Лог, закрытый приказом ещё три года назад, каждую неделю проходили составы. В обе стороны.

А ещё люди говорили о Столице так, как говорят о соседней стране. Без злобы даже — с равнодушием. «Чистки? Это у вас там чистки». Местный судья выносил решения, ссылаясь на распоряжения губернатора, а не на имперский кодекс. Полиция подчинялась заводским директорам. Когда в Карск прибыл столичный ревизор — последний, отчаянный, из новых назначенцев, — его встретили с оркестром, неделю возили по образцовым объектам и отправили домой с прекрасным отчётом. Образцовых объектов было ровно семь. Лебедев потом проверил: ревизорам показывали одни и те же семь точек последние шесть лет.

Он сидел тогда над тетрадью и чувствовал знакомый холодок азарта. Перед ним открывалось не воровство, а новое образование. Государство в государстве.

Целый анклав размером с три европейские страны. Своя армия, переписанная в «охранные артели». Свои законы и свои деньги — наличный оборот здесь шёл в обход имперских банков, и Лебедев долго не мог понять, чем его наполняют. Своя внешняя политика, о которой Столица не подозревала.

Восточные бароны не бунтовали. Зачем? Бунт — это флаги, манифесты, риск. Они поступили умнее: оставили Империи вывеску, гимн и отчётность, а себе забрали всё остальное. Пока Долгорукий с Консорциумом рвали Столицу, пока Воронов растил Стену, восток молчал и богател. Чистки прошли над ними, как гроза над шахтой, — погремело где-то наверху.

Оставался один вопрос, и он не давал Лебедеву спать. На какие деньги всё это держится? Армию, пусть и переписанную в артели, надо кормить. Лояльность директоров — оплачивать. Наличная река, питавшая анклав, текла откуда-то извне, и текла мощно.

Ответ он нашёл в накладных, в графе «страна происхождения оборудования».

И ответ ему очень не понравился.

Оборудование шло из Паназии.

Сначала Лебедев не придал этому значения — паназиатская техника продавалась по всему миру, но оборудование было уж слишком специфичным. Буровые установки глубокого залегания. Вакуумные плавильни. Магнитные сепараторы такого класса, какого не было даже на флагманских заводах Империи. Всё это везли в нищий горный район, где по официальным бумагам добывали уголь да медь.

Под уголь такие машины не покупают. Под медь — тем более.

Дальше Лебедев работал уже всерьёз. Устроился через артель на разовый подряд — сводить баланс снабжения для «шестого участка» в горах. Подряд оплачивался втрое выше рынка, а за лишние вопросы там, судя по лицам охраны, оплачивали свинцом. Он не задавал вопросов. Просто читал цифры, а они рассказывали историю сами.

Шахта уходила вниз на четыре километра. Возили оттуда руду в опломбированных контейнерах, под охраной «артельщиков» с армейской выправкой. И за эту руду паназиатский покупатель платил столько, что на полях ведомостей у Лебедева вспотели ладони. За тонну невзрачного серого камня давали как за тонну драг металла.

Что за камень, он узнал случайно — через лаборанта из заводской лаборатории, тихого пьющего человека, которому Лебедев месяц аккуратно ставил выпивку. Лаборант сначала молчал. Потом, на дне четвёртой бутылки, заплакал и сказал, что они нашли дьявола.

Эхориум — так руду окрестили в закрытых протоколах. Лаборант называл проще: нуль-металл.

Очищенный сплав не имел сопротивления. Никакого. Электрический ток шёл по нему без потерь при любой температуре. Но электричество было половиной дела. Вторую половину лаборант показал Лебедеву на видео с защищённого планшета, озираясь на дверь.

На записи боевой маг — судя по форме, из «артельщиков» — бил заклинаниями по пластине размером с книгу. Пластина даже не нагревалась. Она просто впитывала всё, как сухой песок впитывает воду. За пластиной на штативе горела свеча. Свеча не гасла.

Это был абсолютный экран. Материал, для которого энергия не угроза.

Лебедев не был инженером, но финансистом он был блестящим, а это значило что он умеет переводить технологии в последствия. В ту ночь он не спал, исписывая тетрадь, и последствия выстраивались одно страшнее другого. Купол «Небесный Сад» жрал прорву энергии на одних потерях контура — с нуль-металлом потери исчезали, купол становился вечным. Реакторы без защитных полей. Броня, о которую разбивается магия S-класса. Сети передачи, которым не нужны подстанции. Алина Романова за такой материал продала бы душу, причём не торгуясь.

И весь этот материал уходил через таможенный пост Сухой Лог в Паназию. Синдикат платил баронам наличной рекой, бароны кормили с этой реки свой тихий анклав, а Империя не знала даже слова «эхориум». Столица проморгала под боком месторождение, способное перевернуть баланс сил на континенте. Впрочем, Столица в те месяцы воевала с Эдемом — ей было не до геологии.

Лебедев закрыл кейс и откинулся на спинку дивана.

Одиннадцать часов до Столицы. Потом — кабинет в бывшем Дворце и скучающий взгляд. Впереди маячил самый дорогой доклад в его жизни.

И вот тут начиналось то, в чём Лебедев не признавался даже тетради.

Ему было интересно, что Воронов с этим сделает. Не в стратегическом смысле, а в человеческом. Как он поступит с баронами, с их тихим государством, с десятками тысяч людей, которые там живут и работают. Раздавит? Купит? Выжжет? За год Лебедев видел от него всякое, но каждый раз — на чужих примерах, со стороны.

Теперь пример будет его собственный.

Лебедев хотел посмотреть на ответ вблизи. Потому что от этого ответа зависело его последнее решение — то самое, которое он откладывал все последние месяцы. Решение о том, кем он будет при этом существе.

Поезд нырнул в тоннель, и в чёрном стекле снова проступило его отражение.

* * *

Дворец встретил его непривычной тишиной.

Лебедев помнил эти коридоры другими. Теперь по ним ходили техники с планшетами, а вместо люстр под потолком кое-где уже тянулись светящиеся лозы. Его никто не обыскивал. Молодая женщина у лифта сверилась с экраном, кивнула — «вас ждут» — и вернулась к работе.

В бывшем тронном зале за простым столом сидел Воронов и просматривал какие-то схемы. На вошедшего он поднял глаза без удивления, словно финансовый директор отлучался на обед, а не пропадал в подполье.

— А вот и ты, Константин. Живой, — констатировал он. — Это хорошо. Мёртвый ты считал бы хуже.

— Стараюсь соответствовать, мой Лорд.

Лебедев подошёл к столу. Внутри у него всё было собрано в кулак — он готовил этот доклад одиннадцать часов дороги плюс три месяца жизни. Кейс лёг на чёрную столешницу. Восемь накопителей встали в ряд.

— Прежде чем начать — одно уточнение. — Он выпрямился. — Я не буду отчитываться за поставки во время блокады. Серая сеть, контрабанда, потерянные склады в Карске — всё это в отчётах, Фея получила их ещё с дороги и там проблем нет. Я здесь с другим вопросом.

— Слушаю.

— Вы чистите Империю. — Лебедев активировал первый накопитель, и над столом развернулась карта восточных провинций. — Но у этой работы есть слепое пятно размером в треть страны. Пока вы хороните старых паразитов, на востоке уже вырос новый. И он, в отличие от столичных, не дурак.

Он коснулся карты. Над горным поясом за Карском вспыхнула красная зона.

— Восточный анклав. Губернаторы, директора заводов, генералы пограничных округов. Формально — верные слуги трона с образцовой отчётностью. Фактически — независимое государство со своей армией, своими законами и внешним спонсором. — Второй накопитель добавил к карте паутину финансовых потоков, уходящих за границу. — Спонсор — Паназиатский Синдикат, в чьих банках столичная элита годами прятала офшоры. Синдикат заливает восток наличностью, бароны на эти деньги содержат анклав. Столица видит тишину, потому что тишина щедро оплачена.

Воронов смотрел на карту молча. Лицо его не выражало ничего, кроме лёгкой, привычной скуки. Лебедев продолжил, придерживая главный козырь напоследок:

— Вопрос — зачем Синдикату дотировать чужую глушь? И ответ здесь. — Он вставил в проектор серый кубик. — Шахта «шестой участок». Они добывают руду, которой нет ни в одном реестре — Эхориум. А в рабочих протоколах — нуль-металл.

Над столом поплыли спектры, графики, видео с пластиной и свечой. Лебедев выдержал паузу, давая записи доиграть.

— Я не инженер, мой Лорд, но я умею считать. С этим ваши проекты перестанут иметь предел. — Он положил ладонь на стол. — И прямо сейчас этот металл эшелонами уходит в Паназию. Маршруты, графики охраны, счета директоров, имена генералов — всё на этих накопителях.

Карта медленно вращалась над столом.

Лебедев закончил. По всем правилам доклада дальше полагалось ждать вопросов, но он позволил себе нарушить протокол — ради этого, в сущности, и ехал одиннадцать часов.

Он посмотрел Воронову в лицо.

— Так что вы намерены с этим делать, мой Лорд?

Воронов не ответил сразу. Он лениво повернул карту пальцем, разглядывая красную зону, а Лебедев следил за его лицом.

Сейчас для Лебедева начинался настоящий доклад. Любой правитель из тех, кого Лебедев знал, на этом месте уже орал бы: десант, рудники отбить, баронов к стенке. Если сейчас прозвучит что-то подобное — что ж, значит, перед ним просто очень большая дубина. С дубиной можно работать, но дубине нельзя служить.

— Силовой операции не будет, — сказал Воронов.

Лебедев моргнул.

— Простите?

— Ты слышал. Введи я туда Захарова с мехами — рудники я заберу за сутки. Но что я получу? Дырку в горе. — Воронов откинулся в кресле. — Картель ляжет на дно в первый же час. Заводы переработки, склады уже вывезенной руды, перевалочные узлы в Паназии — всё это растворится, и я потрачу годы на поиски того, что мне принесли бы сами. Воевать с ними — расточительство. Так что мы заставим их воевать друг с другом.

Карта послушно перестроилась. Над красной зоной всплыли три фигуры — Лебедев сам собирал на них досье: Губернатор, Казначей, Генерал. Триумвират анклава.

— Любой картель держится на одном клее — на доверии воров друг к другу, — продолжил Воронов скучным тоном лектора. — А это самый дрянной клей на свете. Его не надо ломать. Достаточно капнуть растворителя. Фея.

Фея возникла над столом, уже наряженная взломщицей: чёрное трико, маска на лбу, крошечная фомка под мышкой — чисто для образа.

— Доступы к закрытым каналам Синдиката готовы, — отрапортовала она. — Передаю господину Лебедеву. С возвращением, кстати. Ваши отчёты из подполья — единственная бухгалтерия в этой стране, которую было не противно читать.

— Задача, — сказал Воронов. — Как только Синдикат проведет очередной транш, ты перехватишь этот транш и перенаправишь. Деньги Генерала должны упасть на личные офшоры Казначея, которые тот прячет даже от партнёров.

Лебедев почувствовал, как у него холодеет затылок… от восхищения.

— И след…

— След оставишь жирный. Такой, чтобы аудитор средней руки размотал его за вечер. — Воронов чуть улыбнулся. — А потом этот след сольёшь людям Генерала. Человек с собственной армией узнаёт, что партнёр крадёт его долю. Как думаешь, Константин, что он сделает? Напишет жалобу?

Лебедев молчал, переваривая.

Красиво. Как одновременно чудовищно и красиво!

— Но одних денег мало, — сказал Воронов, поднимаясь. — Пропавший транш — это искра. Чтобы она стала пожаром, нужен человек, который раздует её на месте. Валерий!

Лебедев не понял, к кому он обращается, — и тут от стены отделилась тень.

Человек стоял там, видимо, всё это время. Лебедев, переживший восемь месяцев подполья, человек с рефлексами загнанного зверя, не заметил его. Лицо у незнакомца было незапоминающееся до неприличия: взгляд соскальзывал с него, как с мокрого стекла, а черты неуловимо плыли, словно никак не могли договориться между собой.

— Артист, — представил Воронов. — Константин — наш хакер, он забирает их деньги. А ты — яд. Поедешь на восток. Наденешь лицо куратора от Синдиката и навестишь Губернатора. Шепнёшь ему, что Генерал сорвался с цепи, ворует у партнёров и что Паназия будет признательна, если вопрос решится тихо. Местными руками.

Артист коротко поклонился. Движение вышло одновременно шутовским и безупречно точным.

— Люблю роли с минимумом текста, — сказал он.

— Сроки — до Большого Совета, — закончил Воронов, уже отворачиваясь к своим схемам. — Забери их деньги, Константин, а когда они перекроют железную дорогу и примутся жрать друг друга — мы придём и заберём металл.

Аудиенция кончилась. Лебедев собрал кейс и вышел вслед за Артистом.

* * *

Двери затворились. Коридор был пуст.

Лебедев сделал три шага, остановился у окна и снял очки. Руки дрожали. Он протирал стёкла платком, потому что рукам требовалось занятие, пока голова доваривала услышанное. Он шёл показать Воронову опухоль. И Воронов за десять минут превратил опухоль в самоликвидирующийся механизм с доставкой металла на дом.

— Впечатляет, да?

Лебедев вздрогнул. Голос принадлежал Воронову, но говорил Артист, стоявший рядом с самым невинным видом.

— Первый раз всегда так, — продолжил он уже своим, никаким голосом. — Думаешь, что работаешь на человека, а потом понимаешь, что служишь стихийному бедствию. Но ничего, привыкаешь. Я вот привык. Почти.

Лебедев надел очки. Дрожь уходила, и на её место из глубины поднимался почти забытый за месяцы подполья азарт, ради которого он когда-то и пошёл в финансы: азарт игры, где ставки настоящие.

С этим человеком без лица они сработаются. Это он чуял нутром.

Лебедев поправил галстук.

— Ну что, коллега, — он улыбнулся, и улыбка вышла не менее хищной, чем у собеседника. — Пойдёмте пересчитаем чужие деньги.