Шейх Аль-Рахим возлежал на горе шёлковых подушек и смотрел на то, как мир в обычном порядке работает на него.

Тронный зал плавился от роскоши. С потолка свисали золочёные клетки с певчими птицами, по стенам струились фонтаны, подкрашенные розовым и пахнущие лепестками. В курильницах тлели смолы, сизый дым лениво полз под сводами вместе с дымом его кальяна. У ног, на коврах ценою с небольшой город, дремали наложницы. Аль-Рахим затянулся, выпустил струю к потолку и в который раз подумал, что родился правильным человеком в правильном месте.

Мир был устроен просто, и разгадал он его ещё мальчишкой. Правят две вещи: деньги и древняя кровь. У него имелось и то и другое. Золота — больше, чем у иных континентов. Кровь — древнее самой Империи, его род тянулся к первым халифам пустыни. Всё прочее — армии, законы, пышные речи о чести — служило этим двум истинам лишь украшением, как шёлк украшает голое тело.

На Северную Империю Аль-Рахим смотрел сверху вниз, словно на богатого покойника. Тысячелетняя громада, что веками пугала пустыню своими легионами, сгнила изнутри и теперь разваливалась на куски. И самое сладкое — разваливалась прямо ему в карман. Последние десять лет имперские князья, губернаторы, генералы, вся эта свора надменных шакалов, что прежде брезговала смотреть в его сторону, крадучись несли к нему ворованное золото. Триллион за триллионом. Они умоляли спрятать их состояния в его банках, подальше от собственного тонущего корабля, и целовали ему руку за эту милость. Половина украденной казны Империи лежала теперь в его подвалах. Он стал банкиром воров, пауком, в чьей паутине запуталось богатство целого государства.

Одно лишь имя могло согнать с его лица эту сытую улыбку — Вороновы.

При мысли о роде Вороновых Аль-Рахим скривился, и сладкий дым показался горьким. Старый Воронов, дед нынешнего лесного выскочки, не так давно нанёс ему оскорбление, которое не смывается ничем, кроме крови. Старик навестил его в качестве гостя и обокрал, прихватив его любимый «Солнечный янтарь» — сердце всего дворца. Унёс нагло, средь бела дня. Разнёс ворота, угнал личный автомобиль и смел сбежать. С тех пор половина пустынных дворов посмеивалась за спиной шейха. Такое не прощают.

Но Аль-Рахим не из тех, кто глотает обиды. Старого вора было не достать — тот укрылся в северном логове своего внука. Зато сам внук, этот мальчишка, ответит сполна. И за деда, и за «Янтарь», и за саму дерзость существовать.

Не так давно шейх отправил в Эдем Клинок Кровного Долга — чёрный кинжал, что по обычаям пустыни означал вендетту до седьмого колена. Следом, тенью за клинком, в северный город ушёл отряд лучших ассасинов гильдии. Сейчас они уже там, среди серых улиц, ждут лишь сигнала, чтобы вырезать весь род Вороновых под корень.

Аль-Рахим улыбнулся и снова потянулся к мундштуку. Он живо рисовал себе в воображении, что творится сейчас в далёком Эдеме. Юный Лорд наверняка получил кинжал и побледнел. Узнал про ассасинов и не спит ночами, вздрагивая от каждой тени. Прикидывает свои жалкие силы против мощи Халифата и понимает, что обречён. Скоро, совсем скоро мальчишка приползёт на коленях — звонить, торговаться, вымаливать пощаду, предлагать вернуть «Янтарь» да золотые горы впридачу. И тогда шейх насладится каждой секундой его унижения.

Словно подслушав его мысли, в зал торопливо вошёл помощник, согнулся в поклоне и замер, не смея поднять глаз.

— О Солнцеликий, — выдохнул он. — Вызов из империи. Вызывают по защищённому каналу. Сам новый Лорд.

Улыбка Аль-Рахима стала шире. Он не ошибся. Мальчишка не выдержал и недели.

Шейх не шелохнулся. Выдержал долгую, ленивую паузу, ровно такую, чтобы там, на другом конце канала, почувствовали, кто кого здесь заставляет ждать. Затем небрежно махнул унизанной перстнями рукой.

— Выведи на большой экран. И пусть запомнит: к Солнцеликому не врываются. К нему просятся.

Он поудобнее устроился в подушках, согнал ленивым жестом наложниц и приготовился насладиться зрелищем. Сейчас посреди зала появится бледный мальчишка с трясущимися губами. Будет лебезить, юлить, набивать цену своему жалкому прощению. Аль-Рахим выслушает, поморщится — и заставит щенка ползать подольше, прежде чем смилостивится.

Воздух посреди зала дрогнул, и развернулась голограмма.

Бледного мальчишки в ней не было.

В кресле, вполоборота к камере, сидел человек и спокойно пил чай. Молодой, да, но в этом спокойствии не нашлось ни капли той дрожи, что шейх себе предвкушал. Лорд даже не смотрел в его сторону. Он разглядывал что-то за кадром, неспешно отпивал из чашки и всем своим видом показывал, что вызов в далёкий Халифат занимает его примерно как погода за окном.

За спиной Лорда, не шевелясь, возвышались две громадные фигуры в тёмных мундирах. Лица каменные, взгляды пустые и тяжёлые. Они выглядели так, будто давно сбились со счёта убитым. Просто стояли — и от их неподвижности по залу словно протянуло сквозняком.

На один удар сердца Аль-Рахим растерялся. Картинка не складывалась с той, что он рисовал себе минуту назад. Растерянность, впрочем, была недолгой: гордыня тут же затопила её, подсунув удобное объяснение. Мальчишка строит из себя невозмутимого. Расслабленная поза, скользящий мимо взгляд — дешёвый трюк, бравада зверька, загнанного в угол. Тем слаще будет смотреть, как эта маска затрещит по швам и проступит настоящее лицо.

Аль-Рахим поднялся с подушек — впервые за всё утро — и шагнул в самый центр проекции, чтобы его фигура нависла над сидящим Лордом. Так-то лучше. Так каждый увидит, кто здесь гора, а кто песчинка.

— Так-так. Сам соизволил позвонить, — начал он, смакуя каждое слово. — Что, припекло, северный выскочка? Решил на коленях вымолить пощаду, пока я не стёр твою нору с лица земли?

Воронов не ответил. Он даже не поднял глаз — отпил из чашки, поставил её обратно, и пар над ней качнулся в ленивом воздухе.

Молчание только раззадорило шейха. Конечно. Что мальчишке ответить? Язык присох к нёбу от ужаса. Аль-Рахим расправил плечи, упиваясь моментом.

— Молчишь? Правильно. А теперь слушай, что…

Он не договорил.

Воронов, так и не подняв глаз, потянулся куда-то в сторону и положил на стол перед собой узкий клинок в чёрных ножнах. Длинные пальцы неспешно повернули его в свете, открывая рукоять.

Аль-Рахим осёкся.

Воронов наконец посмотрел на него.

— Твоё? — спросил он со скукой.

— Слушай меня, мальчишка, и слушай внимательно, — раскатился под сводами его голос, привыкший повелевать. — Ваша Империя — гниющий труп. Сидите на падали и воображаете себя владыками.

Он перевёл дыхание, наливаясь яростью пополам с удовольствием.

— Твой дед — вор. Он осквернил мою сокровищницу и унёс то, что принадлежало мне. А ты, его щенок, смеешь носить это имя и дышать со мной одним воздухом. Я уже послал тебе Клинок Кровного Долга — ты знаешь, что это значит. Мои ассасины уже в твоём городе, среди твоих людей, куда ближе, чем ты думаешь.

Шейх раскинул руки, упиваясь каждым словом.

— Но я милостив, как и подобает Солнцеликому. Верни «Солнечный янтарь» и выплати виру за оскорбление — золотом, втрое против украденного. Преклони колено передо мной, на глазах у всего вашего двора. Сделай это сейчас — и, быть может, я оставлю тебе жизнь. Откажешься — мои люди вырежут твой род до седьмого колена, а голову твою я насажу на копьё у самых моих ворот.

Выдав всё это, Аль-Рахим победно умолк и замер в центре проекции, упиваясь моментом.

Теперь он ждал. Ждал, что мальчишка дрогнет, а в его глазах вспыхнет страх. Возможно, он плеснёт ответной угрозой, или дрожащим голосом начнёт торговаться, сулить деньги, молить об отсрочке. Шейху было всё равно, что именно. Любая из этих реакций означала бы одно: удар достиг цели. Его услышали, испугались, приняли всерьёз и это подтвердит, что он, Аль-Рахим, по-прежнему сила, с которой считаются.

Вот только он ничего из этого не сделал.

Воронов выслушал обещание вырезать его род до последнего младенца с тем же выражением, с каким слушают сводку погоды в краю, куда не собираются ехать. Ни тени страха не отразилось на его лице. Ни вспышки гнева или демонстрации оскорблённого достоинства. Шейх не увидел даже простого любопытства. Воронов дослушал, поставил чашку на блюдце — фарфоровый звон долетел даже сюда, через полмира, — и едва заметно повёл плечом, словно стряхивая что-то надоедливое.

Воронов скользнул по нему равнодушным взглядом, каким окидывают пустое место, и отвернулся. Не удостоив шейха ни единым словом, он лениво перевёл глаза на одну из каменных фигур за спиной и едва заметно кивнул.

Что-то надломилось в Аль-Рахиме с почти слышным треском. Он стоял посреди своего тронного зала, в сердце своей роскоши, владыка золота и древней крови. И его перелистнули, как скучную страницу.

В горле у Аль-Рахима пересохло. Да кем этот мальчишка себя возомнил?

Один из двух стоящих людей за спиной Лорда сделал шаг вперёд. Пол под ним, кажется, дрогнул бы, будь это не голограмма. Массивная фигура вдвинулась в самый центр кадра и заслонила собой сидящего Воронова целиком, словно того и не было. Теперь весь экран занимал генерал, что было видно по погонам — обритый наголо, с лицом, по которому будто прошлись наждачкой. Одной руки у него не было и ее заменял высокотехнологичный протез. Шейх не припомнил чтобы подобные вещи вообще производили где бы то ни было.

Аль-Рахим задохнулся от возмущения. С ним, владыкой Халифата, потомком первых халифов, вздумал говорить наёмный солдат — прислуга, мясо, которое покупают за горсть монет.

Возмущение, впрочем, длилось недолго. Генерал заговорил.

— Слушай сюда, пустынный шакал. — Голос военного был похож на лязганье траков. — Повторять не стану, так что лови с первого раза. У тебя сорок восемь часов. За это время ты переведёшь каждый украденный рублевый кредит Империи из своих офшоров обратно в Столицу. До последней монеты. Куда и как — инструкции твои банкиры получат через час.

Аль-Рахим наконец обрёл голос. Возмущение выплеснулись наружу.

— Да как ты… Ты понимаешь, с кем говоришь? Кому угрожаешь? У меня армия! Лучшее ПВО, флот, боевые маги! Одно моё слово — и…

— Знаю, — оборвал генерал. Он не повысил голоса, и оттого вышло только страшнее. — Видел сводки по твоим игрушкам.

Захаров чуть подался к камере, и каменное лицо заполнило весь экран.

— Теперь вторая часть, она короче. Если через двое суток на наших счетах не досчитаются хотя бы одной монеты, мои воздушно-десантные дивизии прилетят и объяснят тебе условия капитуляции. Вот в этом самом зале, где ты сейчас стоишь. — Пауза. — Время пошло.

Экран погас.

Они повесили трубку первыми.

Несколько долгих секунд Аль-Рахим тупо смотрел на тёмный прямоугольник там, где только что висела проекция. Зал давил тишиной. Мозг отказывался складывать случившееся во что-то осмысленное, прокручивал последние мгновения снова и снова и всякий раз спотыкался об одно: с ним так не разговаривают. С ним так не разговаривал никто и никогда.

А потом тишину… прорвало.

— Падаль! — Голос сорвался на визг и заметался под сводами. — Снежная падаль с северных пустошей смеет угрожать мне? В моём доме⁈ Грозить мне солдатским сапогом, будто я лавочник, недоплативший пошлину⁈

Аль-Рахим взревел, схватил с подставки нефритовый кувшин, реликвию, что пережила четыре поколения его рода, и с размаху запустил им в стену. Драгоценный камень брызнул крошевом, осыпался к подножию трона сверкающей пылью. Слуги у дверей вжались в стены, боясь дышать.

Он метался по возвышению, задыхаясь. Отдать деньги? Вернуть всё, что годами стекалось в его сундуки, по первому слову выскочки, возомнившего себя непонятно кем? Никогда. Сама мысль была унизительнее смерти! Гордыня, копившаяся в нём поколениями, вскинулась во весь рост и заглушила тонкий голосок благоразумия.

— Собрать Совет! — рявкнул он. — Сюда! Немедленно!

Зал наполнился людьми прежде, чем смолкло эхо. Командующий его наёмными легионами, грузный человек в золочёной броне. Глава гильдии теней, неприметный и тихий. Распорядители, военные чины, советники — все согнулись в поклоне, ловя каждое слово владыки.

— Поднять всё, — голос Аль-Рахима снова налился властью. — Каждую батарею ПВО — в полную готовность. Стянуть войска к столице. Если хоть одна имперская железка войдёт в моё небо, сбивать, не спрашивая.

Он повернулся к тихому человеку в углу.

— А ты сними своих псов с поводка. Мне плевать, сколько их ляжет. Этот… Воронов должен умереть. Сегодня, завтра, как угодно. Принесёшь мне его голову — завалю гильдию золотом по самую крышу!

Он обвёл взглядом склонённые спины, и грудь раздулась от вернувшегося ощущения силы.

— Я утоплю их сад в крови, а голову этого щенка вздёрну на копьё над главными воротами. Пусть весь мир смотрит, что бывает с теми, кто грозит Халифату!

Наконец Аль-Рахим остался один посреди золотого зала, тяжело дыша, упиваясь вернувшимся всемогуществом. Он объявил войну Эдему и был уверен, что нанесет удар первым.