Брусилов не любил кабинет Лорда-Протектора и стыдился этой нелюбви.
Стыдился, потому что человеку, который вытащил его из навоза, полагалось доверять без оговорок, а кабинет всё равно вытягивал из старого генерала холодный пот. Дело было не в обстановке — обстановка как раз успокаивала: простой стол чёрного камня, две голограммы в воздухе, ни трона, ни стражи, ни золота. Дело было в хозяине. Брусилов сорок лет читал людей по лицам, по дыханию, по тому, как человек держит спину, — и об это лицо его чутьё ломалось, как нож о Стену. За столом сидел кто-то, кого нельзя было прочесть. Кто-то, кому ты неинтересен ровно до той секунды, пока не понадобишься.
Год назад этот кто-то скормил его триста танков лесу. Без злобы, без боя — лес просто проглотил стальную лавину, аккуратно вынул экипажи и пропустил внутрь живыми. Брусилов до сих пор помнил, как корни оплетали танковые ряды, которые он отправил на Стену, будто разворачивали подарок. А потом был плен, горячий душ, сытная еда — и должность «главнокомандующего сельскохозяйственного фронта». Полгода генерал, бивший армии, копал пруды для лосося под началом шеф-повара. И за эти полгода понял о новой власти больше, чем за всю войну против неё.
Понял главное: тут не врут и не воруют. Тут каждый росток получает ровно за то, что отдаёт. Поэтому, когда отгремела война и Воронову понадобились руки, чтобы привести в чувство имперскую армию, — Брусилов пошёл служить без раздумий. Не из страха. От усталости по делу, которое имеет смысл.
Сейчас он стоял навытяжку рядом с Захаровым и докладывал, а Лорд слушал вполуха, правя что-то в своей голограмме. Это Брусилова не задевало. Он уже выучил: Воронову можно докладывать хоть стихами, лишь бы по сути и без эпитетов.
— … основные силы под контролем, мой Лорд. — Захаров закончил сводку и щёлкнул каблуками. — Генштаб переформирован, округа присягнули. Сорок два человека из старого командования отстранены, девятнадцать под следствием. Очаги неповиновения остались — гарнизон в Белой Гавани, два полка на юго-западе. Изолированы, снабжение перекрыто. Прогноз: самороспуск в течение месяца.
Воронов кивнул, не отрываясь от схемы. Настал черёд Брусилова, и старый генерал внутренне подобрался, потому что нёс дёготь, а нести дёготь начальству он привык по старым правилам — а старые правила гласили, что гонца с дурной вестью бьют первым.
— Восточный Предел, мой Лорд, — начал он. — На бумаге благолепие: штабы присягнули, рапорты в срок, лояльность подтверждена. По факту — глухая стена. Моих офицеров связи принимают с оркестром, возят по гарнизонам, поят до изумления и не показывают ничего. Численность не сверить, склады не вскрыть. Капитан мой сунулся к рудникам без сопровождения — завернули на третьем посту. Вежливо. С корзиной грибов. — Он перевёл дух и добавил прямо: — Регион живёт сам по себе. Столицу терпит из приличия.
Тут полагалась гроза. Брусилов всем телом, всеми сорока годами службы ждал грозы: вот сейчас хозяин потемнеет лицом, грохнет ладонью по столу, прикажет двинуть на Предел дивизии и вскрыть эту наглость, как консерву. Так реагировал бы любой владыка, какого Брусилов знал. Неповиновение — оскорбление, оскорбление смывают железом. Святая троица: гнев, танки, штурм.
Он даже заготовил ответ — что три дивизии поставит на Предел за две недели.
Воронов перелистнул схему и сказал:
— Восток подождёт.
Брусилов моргнул. Захаров рядом удержал лицо, но плечи у него дрогнули — он тоже ждал грозы и тоже не получил.
— Мой Лорд, при всём уважении… — начал Брусилов и осёкся, не зная, как возразить против такого спокойствия.
— Регион никуда не денется. — Воронов наконец поднял глаза. — Считай, он уже мой, просто пока не знает. Его судьба решается в других кабинетах, не трать на него мыслей. У меня для вас есть кое-что поинтереснее.
Брусилов промолчал, переваривая. За этим коротким «решается в других кабинетах» стояло что-то, чего генералу не показывали, и он впервые поймал себя на странном чувстве: не на обиде, что не посвящают, а на спокойствии. Раз Лорд сказал, что Восток уже его, — значит, так и есть. Лес тоже проглотил триста танков молча, без объявления.
— Слушаю, мой Лорд.
Воронов отодвинул голограмму.
— С сегодняшнего дня начинаете экстренную подготовку воздушно-десантных дивизий. Все четыре. Программу доучивания Фея сбросит в штаб к вечеру. Сроки сжатые — отсев не жалеть. Кто не тянет, в резерв без сантиментов.
Брусилов слушал, и где-то под рёбрами начало теплеть.
— Вооружение менять под ноль. Старьё на склады, дивизии насытить по высшему разряду: адаптивная броня, рельсовые комплексы, штурмовые платформы. «Центурионов» придать по две роты на дивизию, машины с последних линий, усиленная серия.
— «Центурионов» — десанту? — переспросил Захаров, и в голосе его прорезалось что-то жадное.
— Десанту.
Брусилов стоял молча, но внутри у него уже шла своя работа. Он складывал услышанное, как складывал всю жизнь, по-штабному, и сумма выходила одна. Экстренные сроки. Полная замена вооружения. Тяжёлые экзоскелеты — не пехоте поддержки, а воздушному десанту, силе прорыва, острию. Это не оборона. Обороне не нужна скорость и не нужен сброс с неба. Так готовят только одно — молниеносный удар. Далеко, быстро и всей мощью сразу.
Усталость, копившаяся в нём месяцами — бумаги, присяги, кадровые чистки, тоска штабной крысы, — слетела разом, будто кто-то содрал старую кожу. Он распрямился. Где-то в глубине, под сединой и больными коленями, шевельнулся молодой Брусилов — тот, что водил «Минотавров» в Разломы и жил ради этой вот секунды перед прыжком.
Краем глаза он видел Захарова. С тем творилось то же самое: десантник весь подобрался, как пёс на стойке, и в глазах зажёгся сухой жёлтый огонёк, какой Брусилов знал по другим войнам. По эту сторону фронта это означало, что кому-то очень скоро придётся плохо.
— Разрешите вопрос, мой Лорд. — Захаров честно старался согнать с лица улыбку, и честно проигрывал. — Экстренная подготовка — это сроки. Сроки — это цель. Нам нужна диспозиция. Куда сброс?
Воронов выдвинул ящик стола и достал кинжал.
Чёрный, изогнутый, с зелёной вязью рун по лезвию. Руны слабо светились. Он положил клинок на стол остриём к генералам.
— Полюбуйтесь. Прислали с курьером. — Воронов повернул кинжал, чтобы было видно обоим. — Шейх Аль-Рахим, южный Халифат. Клинок Кровного Долга — по тамошним обычаям официальное объявление вендетты. Шейх обещает вырезать мою семью. Передовую разведку его ассасинов Аудитор выловил в порту три дня назад.
Брусилов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.
Не от вида кинжала — кинжалов он навидался. От наглости. Какой-то надушенный царёк с другого конца света грозит резнёй семье человека, который вытащил Брусилова из навоза, который поднял на ноги целую Столицу за одну ночь, который скормил лесу триста танков и даже не вспотел. Этот песчаный шейх не понимал, на что замахнулся, — а Брусилов понимал, и от этого непонимания врага его трясло.
— Щенок, — выдавил он. — Мой Лорд, да мы его в порошок…
Воронов поднял руку, и генерал умолк.
— Сам по себе жест меня не занимает. — Тон Лорда не изменился ни на йоту, и от этого ровного спокойствия Брусилову вдруг стало холоднее, чем от любого гнева. — Букашка из пустыни объявила мне войну. Прикажете оскорбиться? Я не оскорбляюсь на насекомых и на погоду. Я бы выловил его убийц, вернул по частям и забыл к ужину.
Он отложил кинжал.
— Но Фея покопалась в финансах его солнцеподобия. Суверенные фонды шейха — та самая чёрная дыра, куда десять лет утекали украденные имперские деньги. Львиная доля всего, что ваша бывшая элита вывезла из страны, лежит у него в банках. Триллионы. Деньги этой земли, на которые ей теперь отстраиваться.
Воронов помолчал секунду.
— Мы их вернём — все до монеты. А шейха накажем за глупость — так, чтобы запомнили и другие.
Дальше он ничего не объяснял, и Брусилову объяснять было не нужно. Деньги, месть, чистая цель — для генерала этого хватало с лихвой. Но в самой будничности, с какой Лорд произнёс «накажем, чтобы запомнили другие», Брусилов расслышал второе дно. Он не понял его до конца — куда ему, — но почуял спиной: речь не о шейхе. Шейх тут случайный, первый подвернувшийся. Речь о том, чтобы весь мир, который сейчас затаив дыхание смотрит на Эдем и прикидывает, можно ли его щупать, — получил ответ. Один раз. Наглядный. На века.
Воронов смотрел на дальнюю стену, и на миг генералу показалось, что хозяин кабинета думает не о Халифате, а о чём-то куда большем, на что у Брусилова не хватало ни карты, ни воображения.
— Вопросы? — спросил Воронов, возвращаясь в комнату.
Генералы переглянулись. И Брусилов увидел на лице Захарова то же, что чувствовал сам, — не ярость уже, не штабную серость, а чистый восторг человека, которому после года бумажной каторги вручили работу мечты. Пересечь полмира, вскрыть оборону древнего богатого царства новейшим железом, забрать назад казну целой страны и проучить зарвавшегося владыку — о таком приказе старые псы не смели и грезить.
— Никак нет вопросов, мой Лорд! — Захаров вытянулся в струну. — Разрешите приступать?
— Приступайте. Готовность доложите через неделю.
Они отдали честь — слаженно, с оттяжкой, по-парадному, как не козыряли уже давно, — и развернулись к выходу едва не строевым.
— И вот ещё, — сказал Воронов им в спину.
Генералы обернулись. Лорд взял со стола кинжал и неторопливо провернул его в пальцах, разглядывая светящиеся руны.
— Прежде чем начнём — мы этой букашке позвоним. — Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Лично. Поинтересуемся, как он вообще до такого додумался.
В коридоре, отойдя от дверей кабинета шагов на двадцать, Захаров наконец дал себе волю и выдохнул сквозь зубы — длинно, как выпускают пар.
— Слыхал? — Он повернулся к Брусилову, и улыбка наконец прорвалась на волю во всю ширь. — Все четыре дивизии. Под ноль перевооружить. «Центурионы» десанту. Старик, да я о таком в самых сладких снах не просил.
— Слыхал, — отозвался Брусилов.
Он шёл медленнее десантника — колени, будь они неладны, к перемене погоды ныли особенно, — но внутри у него тоже всё гудело, как провод под током. Сорок лет службы. Три войны, два десятка Разломов, плен, навоз, пруды для лосося. Старый генерал думал, что отвоевал своё, что огонёк внутри потух навсегда, залитый предательством и грязью. А огонёк, оказывается, просто ждал достойного дела.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Сорок лет служу. Под тремя императорами, под Долгоруким, под чёртом лысым. И всякий раз, как объявляли войну, у меня внутри холодело. Думал о вдовах, о похоронках, о том, сколько мальчишек не довезу обратно. А сейчас стою и понимаю — не терпится. Первый раз в жизни не терпится на войну. Стыдно даже.
— А чего стыдного. — Захаров пожал плечами. — Раньше тебя в мясорубку гнали за чужую жадность. Помнишь, как твоих «Минотавров» положили, чтобы клановый сынок ноги унёс? Вот за то и холодело. А сейчас — за дело. За своего, который ни одного нашего зря не положит. Это другое.
Брусилов промолчал. Он вспомнил лес, проглотивший его танки и вернувший экипажи живыми, до единого человека. Вспомнил Лорда, которому проще было пропустить тысячу двести пленных внутрь, чем потерять их в бою. Воронов не разменивал людей. Ни своих, ни чужих, если без того можно обойтись. Странное чувство для того, кого все звали чудовищем.
— За своего, — повторил он наконец. — Это да. За своего и помирать не страшно.
— Помирать рано. — Захаров хлопнул его по плечу, и от хлопка у старого генерала екнули колени. — Сначала надо одному пустынному царьку объяснить географию. Пойдём, дед. Нам теперь четыре дивизии будить, а времени — неделя.
Они свернули к лифтам — два старых пса, которых система ломала всю жизнь, а потом нашёлся хозяин, давший им и оружие, и цель, и право снова чувствовать себя молодыми.
За их спинами в кабинете Лорд-Протектор уже отложил кинжал и вернулся к схеме энергоузлов на южной ветке. Звонок надушенному солнцеподобию мог подождать до завтра.
Сначала — розы.