«…И первенец Фараона не спасся пред лицом Господа, ибо послана была смерть невинного его отцу за ослушание и гордыню. Как и десять казней египетских предначертаны, засвидетельствованы и исполнены за то, что не поверили угнетатели в истинного защитника и покровителя порабощенных ими сынов Израилевых и не дали свободу народу Господа уйти в Землю обетованную… Но выйдя, скитались и не достигли пределов райского места в силу греха тяжкого и неискупленного и раскаяния несостоявшегося…» — пересказывал библейский сюжет из книги «Исход» про себя и своими словами трясущийся послушник-пономарь, самый молодой в обители.

Он молился в кромешной тьме заблаговременно вырытого земляного «стакана», прикрытого кустарным люком — бывшей крышкой от ящика для снарядов.

Он хорошо помнил тот благословенный день, когда пришел заплаканный к подножию горы Фагор, поднялся, но не к церкви, а свернул налево и прошел сквозь арочный проем обители, где коротали свой век монахи. Там он столкнулся с самим настоятелем. А тот, увидев исхудавшего и озябшего паренька, одетого не по погоде, вместо вопросов, куда он направлялся, сказал:

— Иди к братии, поешь. Там гуляш с гречкой.

И показалось Димке, а тогда он еще не стал именоваться Димитрием, что никогда в жизни не ел он ничего вкуснее того самого гуляша с гречневой кашей и не чаевничал он с такой умиротворенной компанией, для которой и муху убить — грех, не то что на человека, а того пуще — на женщину руку поднять.

И понял он тогда раз и навсегда — что хочет жить с ними и разговаривать обо всем, разведать все об этой жизни, о себе, непутевом, и о пути, который отмерен каждому человеку. А интереснее всего — о том, за что достается иному испытание, коего он вроде как и не заслуживает. Ведь неспроста же человек на свет появляется и душу обретает, разузнать нужно — зачем разум дается человеку, как его использовать и почему поделился Господь с неблагодарным человечеством даром творчества.

— Эко, брат, ты хватил, узнать истину нельзя, но постичь ее можно лишь верой. Увидеть и пощупать чудо не каждому дано, а только ищущему. Иной чуда под ногами не увидит, а другой в муравье иль букашке смысл бытия узрит. А самый везучий еще и запечатлит в творении рук своих и ума пытливого… — не ответил ведь прямо один из премудрых братьев. Поди разберись. Неподготовленному и необразованному — так точно никак не совладать со смыслом этим, а быть может, тайный он.

Сказал ему отец Мефодий с добродушным расположением, что в келье место всегда найдется, коль в трудники подастся алчущий покоя. В послушание определил его отец-настоятель.

Пареньку, получившиму от игумена должность пономаря, не исполнилось и двадцати. К братии присоединился он из-за безысходности прежнего бытия, безденежья и прозябания и, как водится, поиска спасения.

Жил Димитрий в неблагополочной семье, бил его отец — беспробудный пропойца. И мать колотил почем зря. А однажды по пьянке взял удочку с блесной и прикормом и отправился со снастями на рыбалку. Сел в лодку, отплыл к широкому руслу, выпил там остаток бутыля с самогоном да и упал в воду, утонул на глубине в два метра. Старший братец по стопам отца нерадивого пошел — «подсел» на наркоту и помер в возрасте двадцати пяти лет от роду от передоза.

Вот и пришел Димитрий к отцу Мефодию с просьбой приютить, ибо не знал ни пути своего, ни предназначения, ни перспектив. Братия приняла, позволила трудиться на благо общины и читать все, что можно было прочесть в обители. А кроме Пятикнижия, Библии и жизнеописаний преподобных апостолов и православных святых, в местной библиотеке ничего не было. Да и не искал Димитрий разнообразия.

И впервые ощутил Димитрий внимание и интерес окружающего люда, паствы местной. Прихожане смотрели на молодого инока: кто с жалостью, кто с пониманием, кто с уважением…

А главное, глядели уже не как на неприкаянного, а с почтением, видя просветление в его очах и зарождающуюся мудрость. Еще не поклялся Димитрий жить вечно в монастыре, но уже сделал выбор в пользу сурового отшельничества.

Устраивало его все. Никто не бил до прихода «демонов» с того берега, братия не гнушалась трапезничать за одним столом, последним делилась в трудный месяц. А так — сытно и спокойно жилось, и маме помогать удавалось то картошкой, то свежеиспеченным хлебушком из монашьей пекарни, то выращенными на огороде при монастыре овощами, а то и ягодой лесной в лукошке и виноградом.

Но однажды грешная мысль, будто посланная искусителем, подступилась негаданно, и собрался инок на косулю сходить, что в этих лесах водилась. Не довелось, слава Богу. И вот теперь пробитая насквозь осколком лежала рядом с люком из крышки от ящика туша косули. И глаз бедного животного лишь раз дернулся веком и застыл открытым. И глядел теперь на него с немым укором.

Быть может, это та самая дикая коза, что не убил он, инок Димитрий, на запланированной охоте. И грозно теперь Господь напомнил через нее о его неблагодарности. Всего человеку мало! Сытную и беззаботную жизнь обрел, и вот косулю захотел, чтоб утробушку свою набить да перед матерью похвастаться, что, мол, добытчиком стал…

«Но ведь, Господи, не сподобил Ты на охоту ту, замаялся в делах трудовых, так и не собрался. Неужто за желание одно жизни лишить божье создание наказываешь?» — молился инок, робко вопрошая Вседержителя и, раскаиваясь, просил о спасении.

…Ураганный огонь продолжался. Спастись снаружи никак! За деревьями уж точно не спрятаться — они и сами, вырванные с клочьями, разлетались копьями и дротиками во все стороны, не давая шанса выжить.

Крышка скорее воображаемого, нежели защитного люка сдвинулась. Инок Димитрий поднял глаза и увидел громилу в украинском камуфляже, который, не говоря ни слова, взял послушника за шкирку и одной рукой, не прилагая особых физических усилий, вытащил его из «стакана», вырытого вглубь метра на два.

Убивать он его не стал, только бы потерял драгоценные секунды, «русский святоша» и так не жилец! Сгинет за секунду от фугасного взрыва или превратится в решето от осколков. Детина нырнул в освободившийся окоп, где еле поместился, и прикрыл выходное отверстие крышкой.

Инок встал, перекрестился и пошел в сторону леса. Пошел прямо, не сгибаясь, словно смирился с наказанием, справедливым и своевременным, неотвратимым до бесполезности укрываться. Ведь хотел он убить живое существо из-за греха чревоугодия. Вот и настал час расплаты…

Взрывы продолжались. «Град» бил в шахматном порядке, вырывая куски земли и перемалывая пространство.

Когда инок Димитрий отошел на приличное расстояние от своего укрытия, он перестал бояться вовсе. Что суждено — тому и быть. И коль измерен его короткий путь и взвешены его грехи, то отдается он в руки Господа, без ропота вверяя душу свою на суд праведный. Что заслужил — то и примет.

Но вдруг посетила душу Димитрия какая-то не свойственная ему смелость и приказала не прятаться, а идти дальше мимо траншей с ходами сообщений, вырытых зигзагами, в глубь леса. И шел он долго, не пригибаясь, как одержимый. И ни единой царапины не получил. Стволы деревьев пролетали со свистом, проносились горящие осколки, а он все шел.

И вдруг представил инок, что идет он по дну Чермного моря, а по обе стороны от него не раскатистые смертоносные взрывы, а вздыбившиеся от ветра воды, охраняющие словно стены его путь «домой», в братскую обитель по тропинке через лес…

И казалось ему, что высокие волны вот-вот сомкнутся, как описано в «Исходе», но лишь после того, как преодолеет он путь. И поглотят, быть может, вовсе не его.

Этот гудящий реактивный снаряд был крайним в «пакете», заряженном в сорок направляющих БМ–21 «Град». Он бил со стороны Плехово. Время полного залпа в двадцать секунд могло показаться вечностью, но оно закончилось тем, что этот снаряд угодил прямо в люк, тютелька в тютельку!

Тот люк, что представлял из себя крышку от снарядного ящика, которой накрыл украинский детина вырытый не для него «стакан». Вытащил он инока из этой норы за шкирку, как беззащитного котенка, и выбросил, как он полагал, на верную смерть.

Однако после попадания в окоп фугасный снаряд вбил эту крышку, словно шапку гвоздя, и расширил капсулу, где замуровал сам себя мародер. Может, и сделал он что-то хорошее в своей жизни, но перечеркнула война заслуги его перед родом человеческим. Да и не было их, нечем будет крыть во время Судилища. Да и долетит ли душа до небесной канцелярии, коль расплавлена она вместе с телесной оболочкой?

Черная воронка от взрыва заклубилась дымом, который, рассеявшись, обозначил черноватое пятно из пепла на глинистой взрыхленной, будто крестьянским плугом, почве. Данный вояка — эпизодический персонаж в повествовании. Биография его незанимательна и примитивна.

Обычный каратель и мародер, поджигатель домов и убийца мирных, оправдывающий свои злодеяния в Харьковской области и на Курщине, а также в Русском Поречном, приказом комбрига по фамилии Капуша и командира разведгруппы с позывным Призрак. Ликвидировал гражданских, чтобы не визжали. Не позволял эвакуироваться беззащитным жителям и стрелял им в спину, чтобы запугать остальных, коими решено было прикрываться и не щадить. Грабил, потому что все грабят, как напоследок, пребывая в пьянящей агонии. Жил как зверь и стерт в пыль. В энциклопедии о нем ничего не найдете. Абзац в романе — и то много…

Не для смакования и эстетизации насилия привожу здесь детали расправы и гибели врагов. Не выискиваю специально библейские аналогии. Делаю это даже не для доказательств присутствия на земле, а не на Небе справедливой мести. А для ответа на один только волнующий меня как автора вопрос: что вернее — свершить суд над злодеем, если ты обладаешь такой силой, если можешь предотвратить его новые злодеяния, либо ждать Божьего правосудия и наделенных правом мстить, каких-то специальных людей?

Тут дело выбора. Ты — либо наблюдатель, либо орудие возмездия. Эта четверка, назову ее великолепной, что отправилась к горе Фагор — Филин, Заря, Змей и Якут — для выполнения боевой задачи по освобождению заложницы, однозначно являлась орудием в руках своей страны и Бога, ее укрывающего от легиона мерзавцев и их покровителей. Кто-то из этих парней, из этой великолепной четверки, лишится жизни, кто-то будет искалечен, но умереть героем — не одно и то же, что сгинуть подлецом. Небо видит…

…Предупреждал ведь об этои игумен-настоятель Мефодий и «оценщика-капеллана» Сидоренко, утвердившего свой раасстрельный список, куда определил невинных. Обещал, что проклянет его народ украинский, а не спасибо скажет. Но кто ж прислушается к предостережениям и пророчествам, когда находится в силе и безнаказанности и думает, что она продлится вечно, ибо хитер и изворотлив негодяй.

«…Потому что хотя они и смотрят, но ничего не видят, хотя они и слушают, но ничего не слышат и не понимают…» — разве ж понял Сидоренко приведенную в диалоге игуменом цитату из Евангелия?

Ни капельки раскаяния в «вийсковом капеллане» не наблюдалось и в момент его последней проповеди. Не доехал ведь он до Сум, когда покинул обитель в аккурат перед «сафари»…

«Открыли ставни и запустили Сатану» — отпечаталась в сознании Сидоренко фраза игумена, но использовал он ее на свое усмотрение, разжигая рознь между украинцами и русскими и называя «открытыми ставнями» нарушенные границы, а Сатаной — москалей. Он окроплял на убийство соседнего народа, раздавал, как покерные карты, индульгенции и благословлял на жестокость военизированную паству своей бригады, получившей приказ расквартироваться поближе к Брянщине.

— Вони називають нас нацистами, але президент єврей. Бийте москалів без співчуття, суспільство вам дякую скаже! І Бог простить за вбивство, бо москаль не людина![28] — выпучив глаза, с воодушевлением вещал капеллан в блиндаже, а потом вышел перекурить.

И вот когда он вышел и зажег сигарету спичкой, заметил Сидоренко разведывательный «Орлан», запущенный расчетом с катапульты. «Орлан» летит не быстро, крейсерская скорость всего 170 километров, да и воздушный потолок не особо высокий.

Но зато расчет именно этого «Орлана» мог развернуть планер и направляющую для запуска всего за семь минут. Подъехал он к границе со стороны Брянской области, достал из «буханки» катапульту и «птичку», запустил самолетный дрон и пропал из виду. Нет, не зарылся в капонир, а перемещался по грунтовым дорогам, как обычный гражданский «бусик». Чтоб не засекли операторов. А те, в свою очередь, срисовали блиндаж и место сосредоточения пехоты противника.

Целеуказание пришло на батарею дивизионных САУ «Мста С» с нарезными 152-мм гаубицей. Прозвучала команда «333» и раздался залп всех шести орудий.

Сидоренко курил и смотрел на закат. Он не любовался им, смотря в одну точку. Ему показалось, что она приближалась и увеличивалась. Когда снаряд попал в блиндаж, те, кто был в нем, погибли сразу, а Сидоренко огрело бревно, оторванное от крыши. От первого удара он не скончался. Придавило грудь поперек телу. Второе бревно упало вдоль, образовав крест. Сдох Сидоренко не на кресте, а под крестом.

Таковы знаки судьбы. Семиотика — известная наука о знаках, коими может быть не только что-то конкретное, но и едва уловимое и необъяснимое природное явление. Кто-то видит чудесный силуэт, а кто-то просто скажет: «Придавило бревнами…» А может, и впрямь Сидоренко просто придавило, ведь вряд ли он верил, будучи капелланом не по призванию, а по «бандеровскому призыву».

«Казни египетские», описанные здесь, не закончились на смерти капеллана. Читайте следующую главу.