Стремительное продвижение маневренных диверсионных групп ВСУ, начавшееся в августе 2022 года, оказалось для киевского режима успешной тактикой. Быстроходные броневики с десантом не задерживались в населенных пунктах, огибая города и села Харьковской области.

Поиски брешей в обороне давали мгновенные плоды — огромные территории в тысячи квадратных километров практически без сопротивления снова переходили под контроль противника. Подходящие на смену мобильным разведгруппам из аэромобильных частей, подразделения ГУР и ССО Украины закреплялись, окапывались, минировали «опорники» по периметру и превращали деревни и поселки городского типа в рубежи обороны, а жителей — в «живой щит».

Застав врасплох плохо укрепленные позиции российских войск, украинские военные разжились огромным количеством трофейной техники и боеприпасов, оставленными отступающими силами армии России. Дабы не оказаться окруженными, большинство подразделений Минобороны и Росгвардии спешно отходили за Оскол. В России объявили частичную мобилизацию.

Балаклея, Чугуев, Изюм, Красный Лиман, Купянск были потеряны. Разгар расправ над мирным населением, замеченном в симпатиях к русским и коллаборационизме, пришелся на середину осени. Расстрелы без суда и следствия происходили повсеместно, чему свидетельство — братские могилы, реки слез и, конечно, злорадство духовных наследников Бандеры.

…Пожилому Ивану Игнатьевичу Мартыненко нечего было сказать мародерам. Они сновали из одной комнаты бревенчатой избы в другую, выискивая ценности. Нашли пару золотых цепочек, советские ордена, оставшиеся от отца, в том числе «Дружбы народов» с гербом СССР и «Знак почета» с рабочим и колхозницей, немного наличности и в подвале емкости с квасом живого брожения, который почему-то приняли за самогон.

«Только б не тронули Марию Савельевну и не надругались над внученькой Ингой…» — шестидесятипятилетний мужик думал сейчас не о себе. Он переживал за прикованную к постели онкобольную супругу, которая уже год облегчала мочевой пузырь лишь с помощью катетера и мочеприемника, и мало соображала, что за люди рыскают по шкафам и полкам. Но больше он сейчас думал о своей внучке Инге, белокурой красавице с голубыми глазами, которая сидела сейчас в закрытой комнате с грудничком, так не вовремя появившимся на свет. Ее эти изверги могли обидеть больше всех…

Зашел старший, видно, офицер. Обыск резко остановился, и мародеры в пиксельном камуфляже на мгновение замерли, ожидая распоряжений.

Довольно молодой офицер с атлетической фигурой и симпатичным загорелым лицом оглядел всё вокруг.

Седой как лунь Иван Игнатьевич стоял у комода и смотрел в одну точку, пытаясь отогнать от себя нехорошие предчувствия и не выдать страха за близких. Похожий на киноактера Жан-Клода Ван Дамма украинский командир демонстрировал полуулыбку на своем идеальном, словно выточенном из камня лице с ровным носом и немного выдвинутыми скулами. Определить смысл подобной улыбки для неискушенного человека вряд ли представлялось возможным. Даже многоопытный Мартыненко мог принять ее как за проявление доброго нрава, так и за ухмылку садиста.

— Так, говорите, вы тут местная власть? — вдруг произнес он, не расставаясь со своей ухмылкой. И все-таки толстые губы не всегда принадлежат сердобольным, особенно когда они растягиваются лишь в одну сторону, формируя ямочку на свежевыбритой щеке, и когда они принадлежат человеку, который смакует момент перед расправой, опрометчиво полагая, что уж он-то наверняка застрахован от любой экзекуции.

— С вами я прежде знаком не был и ничего подобного не говорил, — спокойно ответил Мартыненко. Его визави посчитал такую смелость наглостью, но улыбку не сбросил.

— Ну, за вас сказали односельчане, — продолжил допрос офицер. — Тот, что слоняется во дворе, донес. Он сказал, что вы добровольно стали главой поселковой администрации, рулите тут от имени оккупантов, активно агитируя за Путина. Выходит — предатель и коллаборант. Так?

— Семен… соседский парень, — угадал Мартыненко, смекнув, что больше «навести» на хату было бы и некому и что терять теперь уж точно нечего — убьют по-любому.

— Я вам про Фому, а вы мне про Ерему. Ваша русская пословица, — не оценил догадку собеседника офицер. — Итак, вы есть самый отъявленный негодяй и предатель. И по законам военного времени подлежите военному трибуналу и немедленной казни. Верно? Как вы сами считаете, какую казнь заслужили — через повешение или вас расстрелять? Что выберем?

— Не убивайте дедушку! — закричала испуганная Инга. Она минутой раньше запеленала недавно родившееся дитя и аккуратно уложила новорожденного мальчика в люльку. Девушка слышала весь разговор и выбежала из комнаты, невзирая на животный страх и отчаяние.

Могла ли она повлиять на этих непрошенных гостей хоть как-то, могла ли спасти деда с бабкой? Об этом не думалось, да и деваться было некуда. Может, и пощадят, проявят милость…

— Разворачивается целая драма. И ход событий становится непредсказуемым, примерно таким же, как для русских захватчиков, вторгшихся в нашу Украину. Вы пожинаете плоды своей недальновидности, сделав ставку на убогую клячу. И не на того парня, верно, девушка? Как вас звать-величать? — украинский командир присел за обеденный стол, чтобы продолжить беседу.

— Инга… — представилась та и, не в силах сдерживать эмоции, заплакала.

— Ну что, Инга, и вы, похоже, поставили не на того? По слухам, отец вашего ребенка — русский десантник. Голубой берет, так сказать. Говорят, жених ваш несостоявшийся прямо тут квартировал и харчевался с февраля двадцать второго. Следовательно, ребенок родился недоношенным? Выжил, значит.

— Да, выходили. Вес набирает сынок… — хлопая глазами, из которых без остановки катились слезы, затараторила Инга, не понимая, к чему он клонит.

— Что в бутылях? — поинтересовался у подчиненных главный мародер, отвлекшись от допроса и увидев у них конфискованные емкости. Мордовороты держали в руках часть награбленного, самое ценное впопыхах рассовав по карманам.

— Думали, самогон, Призрак. А оказался квас… Кислющий! — ответил ему самый смелый громила.

— Ну, тогда пусть хозяюшка разольет. Надеюсь, в зажиточной семье коллаборантов найдутся чистые кружки и поднос. Обслужи, красавица, как своего суженого, который тебе, правда, никак сейчас не поможет, как и Путин — твоему дедуле.

Инга без лишних вопросов подчинилась и стремглав ринулась на кухню. Она мигом нашла стеклянные стаканы, поставила их на поднос и разлила хлебный квас.

— Может, покормить вас? — хваталась она за соломинку, чтобы задобрить визитеров. — Забирайте все, только простите деда. Он не со зла, не со зла он!.. Жена у него больная, лежачая. Бабуля моя… Вот и приняли постояльцев.

Отхлебнув глоток, офицер сморщился, брезгливо демонстрируя, что напиток передержали.

— Сахарку можно добавить, — услужливо предложила девушка.

— Лучше клубнички… — едва не облизнулся Призрак, явно намекая на непристойность.

Предчувствие деда не обмануло: недвусмысленная улыбка, которая Ивану Игнатьевичу успела опротиветь, выдавала истинного злодея.

— А родители твои где, коль это дед с бабкой?

— Накрыло снарядом хату их еще в прошлом году, — доложила Инга, отгоняя плохие воспоминания. Жаловаться сейчас было неуместно. Да и не этим же!

— Чьим снарядом? — потребовал уточнения Призрак.

— Чего? — переспросила девушка.

— Глухая, что ли? Спрашиваю, чьим снарядом? Нашим или русским? — повторил вопрос украинский командир.

— Мне почем знать? — испугалась еще больше девушка.

— Стало быть, сирота, — сделал вывод Призрак. Эта информация его никак не растрогала, и он продолжил допрос. — Дедушка при этом не возражал, когда тебя русский вэдэвэшник брюхатил? Баба с возу — кобыле легче?

— У них по любви все было, — вставил дед.

— А чего местные не устроили? Вон тот увалень, Семен ваш соседский, выходит, не ровня? Он же неспроста обиду на тебя, дед, держит? Благословил ты, стало быть, внучку на измену родине?

— Где ж тут измена родине, мил человек? — не согласился Иван Игнатьевич.

— Так может и ты не зрадник вовсе? А ну-ка, расскажи свое алиби? У меня академия сухопутных войск имени гетмана Сагайдачного за плечами, испанский, английский, даже латынь изучал факультативно. Римское право, современное… Игнорирование добросовестного алиби есть сокрытие доказательств. Есть оправдание у тебя сотрудничеству с оккупантами? Не силком же тебя притянули. Просчитался дед. Признай! Думал, навсегда они пришли. Ан нет, не повезло тебе. Трещит по швам империя! Колосс на глиняных ногах.

— Нечего мне сказать. — опустил голову Игнатьич, — Виноват. Только жену мою и внучку-сироту пощадите. Они-то ни при чем, это я по-вашему зрадник. Только я.

— По-нашему? Только по-нашему ты зрадник? А по-твоему ты кто, поведай, может и убедишь меня. И тогда я тебя не расстреляю. Может, ты герой? Давай.

— Переворот это был. В 14-м. Власть силком захватили в Киеве. Не выбирал я их, — выпалил дед правду-матку. — Я против Бендеры и потомков полицаев.

— Бандеры — правильно Бандеры. Ты, значит, против Степана Бандеры. И за Путина, значит… За президента чужого государства, которое напало на самостийную Украину и убивает граждан твоей страны. — Призрак встал и нарочно уронил стеклянный стакан. Тот разбился вдребезги, и жидкость разлилась по полу.

Инга ринулась за ведром и тряпкой, но Призрак остановил девушку и продолжил, глядя на осколки и лужи кваса:

— Мы расколем их страну на много-много кусочков, как этот стакан, и они захлебнутся в собственной крови, все как вот здесь, на полу сейчас наглядно показано… Расшатается все изнутри и рухнет.

— Потому они и пришли, — изрек дед, — Потому что ведали о таких планах.

— Замолчи, дед! — прошипела на пожилого человека внучка, и Игнатьич опустил глаза, верно, сболтнул лишнего всем на беду. Дернула нелегкая! Молчать, наверное, нужно было, сглотнуть обиду…

— А дед не из робкого десятка, враг идейный и неисправимый, — оценил Призрак, — Как коммунист рьяный. Небось бегал памятник Ленину защищать, когда его сносили. Бегал ведь?

— Я в Бога верю и его восславляю, — гордо, но тихим голосом изрек пожилой мужчина, уже приготовившись к самому худшему.

— Не поможет тебе сегодня ни твой московский Бог, ни твой Путин.

— Бог один у всех. Все под ним, — поправил неугомонный дед.

— Бог — он, может, и один, но Путиных-то точно два или три! — глумился Призрак, и каратели из его группы поддержали зычным хохотом. А командир шайки продолжил: — Но ты-то про двойников не слыхал, конечно! Так вот: ни поп московский, ни Путин, ни его двойник, ни вэдэвэшник ее, которого днем с огнем теперь не сыщешь, не явятся сюда… Молись не молись, зови не зови. Все без толку! Папаша ее ублюдка, видать, червей кормит, землю нашу захватчик удобряет. А может, и жив еще, может, где-то рядом притаился, но не здесь он! Нет его тут! Жаль, не я с него кожу содрал или живьем закопал, если он сдох. А если нет — еще будет повод доставить себе удовольствие!

Инга замерла, словно остолбенела. Она плохо разбирала смысл произнесенного, но чувствовала свою абсолютную беззащитность перед роковым стечением обстоятельств и злой судьбой, пути которой неисповедимы и бывают беспощадны без градации людей на праведников и грешников.

— Единственная персона, кто помочь тебе щас сможет, зрадник поганый, так это вот она. Внучка твоя симпатичная… Хрупкая молодка с веснушками. Иди-ка, Инга, в ту комнату, где ребенка уложила, и жди меня!

Дед ринулся к девушке, чтобы защитить, но тут же получил удар прикладом в живот от одного из громил. Второй удар пришелся по затылку, и дед потерял сознание. Инга хотела помочь дедушке, но Призрак жестко пресек ее попытку:

— Назад. Делай, что сказано! И не пищи. Он жив, а ты есть мой трофей. На любой войне победитель забирает все, в том числе жизни и честь побежденных. Иногда и то, и другое зараз! Война — искусство обмана. Приходится лгать, чтобы выиграть! Делай свое дело — спасай деда, чтоб я не приказал его расстрелять.

Высокомерная улыбка не сходила с лица Призрака. Он подал тайный знак подчиненным, чтобы они не теряли время и использовали крюк от люстры по назначению, а сам вошел в комнату и плюхнулся на кресло.

Инга повиновалась, рассчитывая на милосердие карателей.

Призрак упивался абсолютной властью и лишь один раз вымолвил слово, приказав девушке открыть глаза и смотреть ему в лицо.

…Он вышел из комнаты первым и с одобрением бросил взгляд на повешенного на крюке и уже бездыханного деда Мартыненко, а затем громко скомандовал:

— Все сжечь! Знатно погуляли! У нас мало времени. Пора работу делать.

— Ага, босс! — Карателям не нужно было повторять приказ — они уже принесли канистры и разливали солярку.

Выбежавшая из комнаты Инга обезумела, когда увидела деда повешенным. Она орала, что было сил:

— Вы же обещали! Гады! Вы же обещали.

— Я обещал не расстреливать. А не вешать и не жечь. — не оборачиваясь изложил свое видение Призрак. — Людьми можно управлять либо с помощью страха, либо с помощью их любви. Но они нас никогда не полюбят…

Головорезы из диверсионно-разведывательной группы Призрака подожгли дом с нескольких сторон. Инга помчалась к бабке, которая не могла передвигаться иначе, как на инвалидной коляске. Но ее нужно было сперва поднять с постели, а потом посадить в кресло.

Дом горел, она уже задыхалась от едкого дыма. Понимая, что не сможет одновременно спасти бабку и ребенка, она ринулась к грудничку.

— Запри дверь. — отдал последнее распоряжение Призрак, перед тем, как нырнул в салон броневика. — Останьтесь здесь, пока все не сгорит дотла. Нам не треба живых свидетелей оставлять! Догоните. Я еду проверять, как идет зачистка соседней деревни.

— Есть, босс, — взял под козырек подчиненный гуровец и сперва припер дверь бревном, а затем вовсе заколотил вход тяжелой доской.

Соседский Семен кружился вокруг дома как суетливый тетерев, кудахтая на току, однако в голове не было ничего, кроме паники и проблесков осознания, что он натворил нечто ужасное и непоправимое.

Инга с ребенком на руках тарабанила в заколоченную дверь. Ничего не выходило. Она вернулась в детскую комнату, положила новорожденного обратно в люльку, взяла проклятое кресло, на котором восседал каратель, и со всего размаха бросила его в окно.

Стекло вышибло, но осколки торчали по всему периметру. Она вдруг увидела у окна Семена, бывшего ухажера, который недавно клялся в любви.

— Помоги! — закричала она.

Семен стоял как вкопанный, не двигаясь с места. Он кряхтел, издавая невнятные звуки и приговаривая: «Что же это? Как же это?»

Он ждал одобрения палачей, призыва к действию, разрешения принять из окна ребенка и попытаться вытащить девушку. Но они стояли как ни в чем не бывало с автоматами наперевес и любовались языками пламени и клубами дыма, который валил из хаты изо всех щелей.

Она просунула укутанного в пеленки ребенка, аккуратно, чтобы не задеть острые стекла, а он все еще стоял в нескольких метрах и держал руки по швам.

Бабушка Маша кашлянула. Инга услышала, как задыхается Мария Савельевна. Нужно было помочь и ей, но прежде сын!

— Держи, подлец! — заорала она на Семена.

Тот вдруг очнулся, зажмурился и протянул руки. Он взял дитя, и в спину никто не стрельнул. Он остался жив.

Инга вернулась к бабке. Отыскала в кромешной тьме коляску. Но кровля уже трещала. Она споткнулась и ударилась о край печи. Горящая потолочная балка упала ей на голову. Она погибла, не сумев помочь бабушке.

Дом горел больше получаса, перед тем как каратели обратили внимание, что соседский мужик с ребенком куда-то исчез. Он особо никого и не интересовал, как и отпрыск русского вэдэвэшника. Если хочет — пусть воспитывает чужого ублюдка, «рожденного от оккупанта и вертихвостки», наставившего ему рога!

Семен с ребенком на руках добрел до своего дома, словно пребывая в тумане. Он ничего не сказал людям в камуфляже, что шныряли в его дворе. Один из них только что вышел из курятника с двумя курицами без голов. А из хлева с только что освежеванным молодым поросенком, которого Семен холил и лелеял, выскочил другой громила.

— Кину порося собі в десантний відсік, хлопці поласують, потім тобі спасибі скажуть[1], — бросил один из карателей мимоходом другому, что стоял с двумя обезглавленными птицами.

— А нам тільки курей їсти?[2] — попытался отвоевать добычу вор из курятника.

— Не скупий! М'ясо різне! Свиню із кярятиною не змішують![3] — успокоил спорщика одним своим взглядом громила с молодой свиньей. Заметив хозяина хаты, он обратился и к нему. — Ти ж не образився, що ми тут погосподарювали без дозволу твого, ти ж патріот, не проти допомогти провізією доблесним ЗСУ?[4]

Семен не ответил, словно воды в рот набрал.

Через час колонна ехала по проселочной дороге в сторону другой, «зачищенной» в результате «харьковского контрнаступа» деревни.

— Гляди, хозяин порося удавился, — сказал водиле головной машины один из головорезов Призрака.

Колонна не стала останавливаться и проехала мимо самоубийцы. На вековом дубе у дороги болтался Семен. Он удавился, ибо не смог простить самого себя за то, что сделал и чего не сделал.

Грудничок лежал в пеленках и громко визжал. За него кричал Господь, призывая кого то из деревенских забрать младенца, приютить и обогреть его в новой хате. И назвать безымянную кроху, ибо родители не успели.

Он выжил недоношенным, он спасся после пожара и обязательно останется жить теперь. Солнце палило, словно на дворе стоял вовсе не ноябрь. Бог так устроил, вопреки прогнозам погоды от синоптиков, приказав бабьему лету задержаться хоть на чуток. Это чтобы сыночек Инги и русского вэдэвэшника не замерз на траве. Чтобы дождался сирота, чей отец пал смертью храбрых и чья юная мать до последнего вздоха боролась за чужие жизни, когда его подберут и спасут добрые русские люди…