Бросившиеся врассыпную после преодоления пригорка пленники и монахи все равно интуитивно бежали к лесопосадке, хоть и разными тропинками. До спасительного леса, где «охотникам» было бы труднее маневрировать, рукой подать! Во всяком случае «зайцам поневоле» так казалось…
Даже отец Мефодий прыгал по ухабам и меж оврагов, словно ретивая косуля. Он внутренне ругал себя, что не проявил мужества и не встал перед лицом смерти с гордо поднятой головой и упованием на вечное спасение, не осушил до последней капли чашу, уготованную судьбой. Но все же утешал себя даже на бегу мыслью, что, спасая свою жизнь, он борется за то, что не вправе отнимать убийцы.
«Не они эту жизнь дали — не им ее отнимать, а там уж Бог рассудит! И даже коли так, и придется потерять ее, значит, так тому и быть, а чему быть — того не миновать…»
Один рассудительный монах, после пострига принявший имя Иоанн, которого бригадный капеллан Сидоренко записал в «вороги» первым делом именно за четкую, структурированную и весьма аргументированную позицию в вопросах веры и догматов, смекнул, что лучше бежать через кусты, хоть добираться до леса так было намного дольше. Зато некоторые дикие заросли ростом с человека могли укрыть от погони.
Однако ошибся. В его сторону поляк бросил гранату, и лицо монаха посекло осколками. Когда он вскрикнул от боли, обнаружить его не составило труда.
Поляк решил не убивать «зайца» сразу, а поймать бедолагу, набросив на него аркан, словно на родео. Вышло не сразу, петля замкнулась на горле обреченного только с третьего раза. Поляк решил протащить жертву и, привязав веревку к рулю, прокрутил ручку газа на полную.
Брату Иоанну пришел бы конец, если б не меткий выстрел снайпера, размозжившего голову драйвера, возомнившего себя ковбоем. Очухавшись, брат Иоанн пополз к лесу.
Другой монах, брат Алексей, пробегая мимо сфагнового болотца, где вместо соловьиных трелей квакали многочисленные жабы, на секунду остановился и подумал, не правильнее было бы спрятаться прямо здесь, в топи, под толстым слоем мха… Хотя бы ненадолго… Но вдруг передумал, ссылаясь про себя на резкую вонь и отвратительный смрад, коим разили высохший камыш и торфяник. Он вдруг вспомнил строгость настоятеля, который непременно заставит стирать испачканную рясу не один раз, пока не выветрится весь дурной запах.
Иррациональная мысль всякий раз настигает в момент панической атаки. Казалось бы, причем здесь чистоплотность и бережливость, когда речь идет о самой жизни?! Но даже в такие мгновения смертельной опасности проникшейся православными постулатами о сострадании и справедливости монастырской братии верилось с трудом, что жизнь может оборваться вот так глупо, настолько внезапно и прозаично, что не успеешь даже преклонить колени у чудотворной иконы и помолиться о помощи Вседержителя. Не дадут ироды времени на молитву…
Словом, все: и пленные, и монахи, и самый мудрый из них, игумен Мефодий, принявший монашеский обет раньше всех в обители, наделенный таинством священства-хиротонии и нареченный именем своим в честь святого равноапостольного епископа Мефодия Солунского, бежали, точно прыгали из стороны в сторону, как загнанные зайцы.
Передвигался отец-настоятель подвластно лишь инстинктам и животному страху и не уповая особо на заступников и покровителей небесных… Отчего вдруг стало игумену невыносимо грустно и противно, и остановился он.
…Братия осталась там, в келейных душных покоях своих, и так мало чем отличающихся от казематов, а ныне превращенных в настоящую тюрьму. А он, их духовный пастырь и глава прихода, что же он? Бежит, как трус, словно не верит в Господа, и чудо, что может даровать Он истинно верующим.
Остановился батюшка Мефодий, закряхтел вдруг, но отдышался и хотел было пойти обратно, ведь были у него запасные ключи на связке — не нашли их ироды, да и не искали. Только бы дойти обратно и открыть ночью двери всех келий да выпустить всех послушников и монахов, даровать им свободу именем Спасителя и силой Его! Не посмеют тронуть! Убоятся! Разрушится гордыня их, и сила их иссякнет пред лицом праведным…
Как только развернулся отец Мефодий и собрался идти твердой и гордой поступью обратно к храму, вдруг увидел он, как пуля сразила брата Алексея и рухнул тот в смрадное болото лицом в мох…
И испугался отец Мефодий, только еще пуще, чем прежде. Сломило это зрелище веру его. Замер он как истукан в нерешительности, не понимая, как же такое могло произойти здесь, на месте молитвы и страха Божьего, что преобразуется в Любовь после соприкосновения с непостижимым?
«Может, бывшее языческое капище тому виной, и курганы здешние, где язычники-северяне хоронили свою знать? Может, проклята она, земля Горналя? Иначе почему появились из-за реки негодные люди и осквернили обитель отшельников, растоптали их гордость и подорвали веру?» — сомнения обуревали отца Мефодия в эти секунды томления духа. И не приходило озарения, не ниспадал дух, не посылал Господь знак… Только не особо громкий возглас:
— Сюда иди, отец! Батюшка! Сюда иди! А то убьют!
Звали из прилеска, отделенного от густого бора. Отец Мефодий не сразу понял, кто зовет… Осознал лишь когда перед ним выскочил квадроцикл, и управляющий им водитель направил на него автомат, успев радостно выкрикнуть на польском:
— To tam jesteś![16]
Якут снял еще одного поляка из своего «Сумрака». Прямо в лоб. Квадрик заглох, а когда «пшек» накренился, то перевернулся вместе с ним колесами кверху. Отец Мефодий только тут окончательно опомнился и побежал на голос. Скоро он оказался в окопе со снайпером азиатской внешности и молодым офицером, лицо которого ему показалось невероятно знакомым. Спустя пару секунд он узнал неожиданного спасителя, коего не мог не послать Господь:
— Матвей что ли?
— Я, батюшка…
— Ты как здесь?
— Потом все расскажу. Пока надо поработать…
Мотоциклистов «щелкали» одного за другим. Следующий квадроцикл подорвался на противотанковой мине, выставленной на подъезде к лесу с фланга. Взрыв услышали не все преследователи, он хоть и был мощнее, чем взрыв от выстрела гранатомета, но слишком далеко разъехались охотники, чтобы мгновенно определить опасность, да и занимательна была погоня.
…Один хитрец, из пленных, вообще оказался настолько сноровист, что отбежал дальше всех и, минуя курган и городище, оказался на деревенском кладбище. И правильно сделал, что не метнулся с другими живыми мишенями в сторону леса. Пленных военнослужащих, которые бежали кучно, полагаясь на привычку следовать за старшим, поляки положили практически в одной точке. Пятерых…
Выходит, из военнослужащих лишь Слива смог увильнуть от неминуемой смерти. Конечно, во многом благодаря тому, что досконально знал здешние места и интуитивно выбирал верные для укрытия локации. Он бы и в могилу зарылся, и плитой накрылся, однако все ж догнал его погонщик. Но. Повезло, что не поляк, а мексиканец, один из людей Эль Ратона.
«Латинос» уже «срезал» двух поляков, которые едва не настигли беглеца, потому от нечего делать сам догнал пленника, не зная, правда, что с ним теперь делать: убить или доставить обратно…
Пленник обнимал надгробную плиту и молил о пощаде, но не человека с автоматом, а маму. Да, он обращался к матери, прося у нее прощения за все и за то, что не слушался, что своровал деньги из тумбочки, что не дождалась она его исправления и что не явился он на ее похороны… Слива плакал и, прислонившись к надгробию, в последний раз посмотрел на небо.
Перистое облако застыло над головой, и ему показалось, что оно представляет собой узнаваемый силуэт с лицом его бедной мамочки, намучавшейся с ним прежде. Глядя на облако, Игорь немного успокоился, посчитав, что заслужил такой конец, а главное — что не самый он плохой. Умереть предстояло на родине, да и к маме он на кладбище хоть и поздно, но явился.
Альварес передернул затвор, и этот звук вернул Сливу к поиску решения о спасении вместо принятия судьбы. Он вдруг превратился в истого попрошайку и стал слезно просить не убивать его. Он как мог оправдывался, утверждая на смеси русского, испанского и ломаного английского, что побежал не к лесу, как инструктировали, а к маме от страха:
— Ит из май мама, мадер, мутер. Похоронена тут. Мухер, Мадре!!! Ферштейн? Муромова, видишь? Написано — Муромова. И я Муромов. Проверь мои документы. Они у главного, Призрака. Не веришь? Проверь!
Слива стучал себя в грудь и указывал на надпись, выдолбленную на плите.
…Новые взрывы уже трудно было принять за разрывы от РПГ или ручных наступательных гранат РГД–5. Они были мощнее и гремели там, где оказывались польские наемники. Их разрывало в клочья одного за другим, как только мотобайки и квадроциклы упирались в прилесок. Не иначе, там были установлены растяжки или местность была заминирована.
Эль Ратон не понимал, что происходит. Поэтому спросил, что происходит, по рации у боевика, который как раз стерег Сливу.
— Не знаю, я не у леса. Здесь кладбище и русский пленный. Что с ним делать, босс? — спросил наследника главаря картеля «латинос».
— Почему ты там, Альварес, а не в засаде?! — наехал на «солдата» Мышь.
— Так мы уже ликвидировали двоих, и я погнался за пленным, за которым они гнались. Он хотел спрятаться на кладбище и говорит, что здесь покоится его мать.
— Мать? — переспросил Эль Ратон.
— Да, говорит, что здесь похоронена его мать.
— Тогда не трогай его, — приказал Эль Ратон после короткой паузы. Подчиненный знал, что к своей матери босс испытывает трепетное отношение и даже набил тату с ее ликом на плече.
Повторять желание босса оставить в живых пленника, настигнутого у могилы собственной матери, мексиканцу не требовалось. Лишние вопросы в «Лос-Сетас» задавать не принято. Хотя, конечно, русский мог соврать. Но это было легко проверить — на плите была выдолблена фамилия захороненной женщины.
Однако пожелание босса — закон. Нужно было притащить этого беглеца обратно, а потом уж пусть выясняют правду и решают его судьбу — может, и пригодится в качестве грузчика.
Однако угодить боссу и доставить Сливу невредимым оказалось не такой уж легкой задачей.
У кладбища не было засады «латиносов». Поэтому когда туда подъехали два польских мотоциклиста, у могилы с датой рождения и смерти Ольги Васильевны Муромовой друг на друга смотрели уже четверо: два поляка, мексиканец и русский…
— Su madre está enterrada aquí[17], — сообщил полякам мексиканец.
Они поняли смысл сказанного без перевода, но не поняли, почему эта причина так важна и почему их «заяц» должен остаться живым. А еще их интересовало, что здесь делает латиноамериканский наемник.
На всякий случай поляки взяли на мушку обоих, но выстрелить не успели. Внезапно у могилы появился сам Эль Ратон. Он приехал на бронетранспортере, вышел из него и медленно направился к могиле, надгробие которой по-прежнему обнимал Слива.
Пленник еще раз попросил у матери прощения и распрощался с собственным бренным телом. Душа его ушла давно в пятки, а разум уже не функционировал вовсе. Поэтому он зажмурился. Ничего хорошего ожидать не приходилось.
Не обращая внимания на поляков, Эль Ратон подошел к Сливе и спросил его на испанском:
– ¿Me estás mintiendo? ¿Está tu madre aquí?[18]
— Мадре… Муромова. Я Муромов, — пробормотал Слива и повторил на всякий случай слово, которое главный «латинос» произнес последним: — Аки…
— Si eres un mentiroso, te enterraré aquí[19].
— Аки, — подтвердил Слива.
— To nasze Safari[20], — осмелился встрять один из поляков.
Эль Ратон не стал с ним спорить и просто выстрелил в голову.
Второй польский наемник отпрыгнул в сторону, но не бросился наутек, а навел ствол своей штурмовой винтовки Grot C16 на наркобарона. Альварес в ответ приставил к голове поляка дуло пистолета и потребовал опустить автомат. Но Эль Ратон поднял руку и опустил свое оружие, давая понять «солдату» картеля, что не боится смерти и готов испытать судьбу во имя Санта Муэрты. Он подошел к поляку вплотную так, что дуло уперлось в грудь.
Поляк нажал на курок. Но, на счастье для мафиози, произошла осечка. Польский Grot — не «калаш», его периодически клинит. Альварес выстрелил, и невезучий поляк рухнул на землю, присоединившись к своему соотечественнику в загробном мире.
— Estoy harto de este circo, déjalos en el compartimiento, Álvarez[21], — приказал своему человеку Эль Ратон.
Альварес показал Сливе на «трехсотого» и на броневик, и Слива помог «латиносу» дотащить трупы в погрузить их в десантный отсек. Наемник хотел было лезть внутрь, пропустив вперед русского, но с боссом что-то происходило. Он побледнел, а потом затрясся в конвульсиях и из его рта полилась пена. Это был приступ. Альварес не знал, что делают в таких случаях. А Слива на зоне и не такое видал! К тому же на полигоне прошел азы тактической медицины.
— Ничего страшного, — то ли бубнил, то ли верещал себе под нос Слива, укладывая Эль Ратона на бок, чтобы тот не захлебнулся от собственной пены. — Судорога скоро пройдет. Они такие же, как мы, даже умнее. Под голову польский шлем, и все будет в ажуре. А может, лекарства какие есть у него в карманах? — глядел на Альвареса Слива, но тот говорил с кем-то по рации, пытаясь себя заранее выгородить, если что-то пойдет не так.
Слива обшмонал Мышь и извлек из его нагрудного кармана ключ от замка зажигания какого-то грузового автомобиля. А еще прихватил спутниковый телефон. Мало ли, пригодится…