— Bardzo dziękujemy za zorganizowanie dla nas takiej zabawy![11] — поблагодарил старшего Вакарского командир польской группы наемников, отставной спецназовец Анджей Можинский из подразделения боевых пловцов «Формоза».

Сойдя с аппарели десантного отсека БМП «Брэдли», он не подал руки куратору Легиона из ГУР, демонстрируя таким образом пренебрежение киевским властям. Он верил лишь в концепцию Междуморья своего кумира генерала Юзефа Пилсудского, в неминуемость присоединения «Восточных Крес» и реально подчинялся только польскому министру обороны.

За ним из БМП выскочили еще пятеро польских «добровольцев» Иностранного легиона. Всего поляков на «охоту» приехало тринадцать бойцов на двух БМП. Они уже чувствовали себя хозяевами на украинской земле и не сомневались, что Речь Посполита обретет пять новых воеводств сразу после утилизации ВСУ русскими. А там, глядишь, Польша оттяпает Брест и Гродно у Беларуси и Вильно у Литвы.

— Nie ma za co[12], — ответил Львов, а про себя подумал: «Рано благодарите! Не видать вам Львова как своих ушей!»

Полякам накрыли на длинном дубовом трапезном столе с чистой кружевной скатертью прямо на лужайке со стриженным газоном. Они выпивали «ржаной полугар», изготовленный по аутентичному польскому рецепту, весьма похожий по вкусу на русскую водку, и закусывали колбаской свежего копчения, раздобытой у местных монахов безвозмездно.

— Na kogo będziemy polować? Do kogo strzelać? Kim są dziś zające?[13] — предстоящее «сафари» обещало быть увлекательным.

— Вы не разочаруетесь! — ответил по-русски майор ГУР МО, привезший польских «солдат удачи» на заклание. Степан Вакарский не сомневался, что поляки прекрасно понимают и русский язык, и украинскую мову. Просто польские гонор и напускное зазнайство не позволяли признать очевидное лингвистическое славянское родство. Эдакая защитная реакция периферии — неприятие Москвы как метрополии и высокомерие перед украинскими холопами, дабы показать Московии, что та имеет дело с равными панами… — Догонять будем девятерых. Они бегом, а мы на квадроциклах и трофейных русских байках, которые используют их штурмовики. Будем гнать их по лугам меж холмами. Задача «зайцев» — добежать до леса. Наша задача — их остановить любым путем. Можно давить, можно стрелять.

— Więc możemy zabić na śmierć?![14] — выпучил глаза пан.

— Ну, конечно. Хищник ест добычу! — чокнулся с паном Степан Вакарский и осушил рюмку с полугаром. — А вот и «зайцы»!

«Зайцами» старший Вакарский назвал шестерых пленных русских и трех монахов, которых приглашенный бригадный капеллан Сидоренко перед неминуемой экзекуцией православных попов определил в агенты ФСБ и «окропил» организаторов зловещего «ивента» на казнь «вероотступников».

Капеллан легко и непринужденно раздал «индульгенции» всем вне зависимости от конфессиональной принадлежности — католикам-полякам, евангелистам, атеистам и автокефалам. Всем разом, так как ему нужно было в дорогу, поближе к тыловым частям — там работы капеллану хватало, да и проповедовать там была куда безопаснее.

Сделав свое поганое дело, он выпивал теперь с чувством исполненного долга вместе с поляками с улыбкой на сплющенном лице, помятом вдобавок бессонной ночью. Его утомила поездка и бессмысленный разговор, а вернее даже, никчемное нравоучение и надменный монолог местного настоятеля.

По уверенному мнению Сидоренко как минимум троица обитателей монастыря выполняли боевую задачу русских и тайно корректировали огонь с помощью даже не обычных телефонов с GPS, связь все время пропадала, а посредством специальных средств наведения.

Выдвинутый вперед клюв вместо носа с огромными миндалевидными ноздрями на лице Сидоренко обладал великолепным нюхом, но обнаружить работу монахов в качестве наводчиков русской артиллерии и армейской авиации он не смог. Однако участь как минимум трех из них, настоятеля и двух его самых верных послушников, была предопределена, и Сидоренко посчитал, что его резюме не сыграло особой роли в определении их в приговоренные.

Игумен Мефодий был среди выведенных из «братского корпуса» на заклание жертв. Разговор с капелланом Сидоренко, состоявшийся ночью, был не очень-то долгим и весьма предсказуемым. Отец-настоятель был готов принять смерть и подготовить к ней двух других братьев, приняв от них исповедь и причастив.

К пленным, которых содержали в монашеских кельях словно в тюремных камерах, отец Мефодий не имел доступа. Оттого он просто помолился об их спасении не в этом мире, так в лучшем из миров, прося у Бога милости в своих покоях, ибо храм был осквернен и освятить его вновь в присутствии нечисти не представлялось возможным.

Под утро на обеих берегах Псела слышались разрывы снарядов и бомб, что вынудило Сидоренко ретироваться из «братского корпуса» и искать убежища в храме.

Капеллан попытался проникнуть в нижнее помещение, в крипту со сводами, но обнаружил там тринадцать незаколоченных пустых гробов, на крышках которых почему-то были прибиты польские красно-белые прапоры. Там же Сидоренко наткнулся на целое лежбище латиноамериканских наемников. Его не тронули, лишь смерили презрительным взглядом, коего было достаточно, чтобы он выскочил из крипты как ошпаренный, в панике и с трясущимися коленками.

Испугавшись не на шутку, Сидоренко вернулся в келью к проницательному старцу в готовности потерпеть еще какое-то время его испепеляющий взгляд, нежели пребывать с крипте вместе с отъявленными убийцами из далеких Мексики, Колумбии и Панамы.

— Ну что, осознал хоть на миг, что вы натворили, расколов церковь? — задумчиво изрек отец Мефодий и почесал свою седую бороду, на которой преломился луч от тлеющей лампады. Он не ожидал ответа от вечного труса-перебежчика и законченного подлеца, коего отсканировал в первую же минуту. Сам же продолжил: — Сперва вы ниспровергли авторитет духовных пастырей народа, потом попытались заменить слово Божие мирской софистикой и политической целесообразностью. Как следствие, вы опустошили Дом Божий. А он не терпит пустоты и либо разрушается, либо посещается диаволом. Ты ведь видел, что сделали они с алтарем? Вместо Матери Божьей поставили старуху с косой, а Христа разрисовали татуировками, как свои поганые тела. Вы открыли ставни и запустили сатану.

Сидоренко молчал, но не испытывал раскаяния и не имел желания спорить с тем, от кого, на его взгляд, ничего не зависело и кто не мог спасти собственную жизнь.

Чего же учить жить других, кому не грозит в это утро верная погибель! Как флюгер, алчущий лишь одобрения власть предержащих, Сидоренко ерзал на табуретке, считая про себя минуты и секунды, когда стихнет обстрел и можно будет уехать подальше от русско-украинской границы, не слушая упреков московского попа, коего обязательно и по заслугам расстреляют!

Старец мог читать по губам. Капеллан, не в состоянии усидеть спокойно, что-то про себя бормотал. Сидоренко не молился, его губы все еще тряслись от страха. Но не от страха Божьего, и даже не от человечьего, а от страха животного. Возможно, он просто считал от одного до ста, чтобы замаскировать свою дрожь и не выглядеть настолько тщедушным в очах идеологического конкурента. Хотя разве может интересовать предателя, а тем более поправшего веру, мнение о нем человека, которому для разоблачения гниды не нужны долгие дебаты? Достаточно лишь взгляда…

Интенсивный обстрел был недолог, и Сидоренко после прекращения раскатов и эха от них все же успокоился. Спустя минуту он достал из пачки «Мальборо» сигарету и перекурил прямо в келье, не спросив разрешения, но на всякий случай выпуская дым в сторону. Мало ли, может и завалялась где-нибудь в этих добровольных казематах кочерга! От этих московских агентах в рясах чего угодно можно ожидать! Огреют ненароком, и поминай как звали…

Воспряв шакальим духом, Сидоренко вступил в короткий диалог, находя путаные аргументы и нелепые стереотипы в зыбком фундаменте незнания. Обвинять можно и бездоказательно, поди оправдайся, если вину твою провозгласили громко и на весь мир… Всемя потратишь на алиби, а не на проповеди.

— Це ви у всьому винні, московські попи — виплодок зла, — облил словесной грязью настоятеля «вийсковослужбовий капеллан». — Ваш патріарх розхитував нашу церкву зсередини за завданням Кремля і нав'язував свій катехізис, свої Літургії, обряди і таїнства. Українській церкві не потрібні московські правила і мова Московська, самі з вусами![15]

— Я вижу, как вы справляетесь, и сам-то ты давно от русского языка отказался? — покачал головой закашлявшийся от дыма игумен и на мгновение совсем поник, сгорбившись от безысходности.

— Ти мене не тич! — оскорбился капеллан. Но старец Мефодий не слушал его:

— Образование-то при Советах еще небось получил? Такие, как ты, и партии верно служили, а теперь Бандере кланяются. Ничего святого в вас, приспособленцах… Вот и к церковной службе примазался. Только ведь ничего общего ваша служба капелланская с верою не имеет. На что соблазняешь народ свой? Куда ведешь его? На убой? На заклание? Один ведь народ у нас! Дружили ведь. Жили душа в душу…

— Дружба дружбой, а табачок врозь… — вставил на русском Сидоренко, и, осмелев от нездорового кашля старца, спровоцированного его бесцеремонным курением в чужой келье, добавил: — На убой я скорее тебя приведу, чем свой народ украинский. И народ мне за это спасибо скажет.

— Да нет, проклянет тебя и таких, как ты, твой народ, — сверкая взором, предрек отец Мефодий. — Очистится Украина, придет срок. Разберется. Неглупый народ ведь, наш он. И вспомнит, как вы кровь и скверну принесли своим томосом об автокефалии. Как разделили паству по языку и вере и впустили в храмы демонов. Тебе на пальцах объяснять не нужно, своими глазами ты ведь сегодня видел, что демоны расписные в храме православном. И вы в этом повинны, а не попы московские! Хотя куда тебе видеть очевидное! Незрячий ты… Как в Евангелии сказано: «…потому что хотя они и смотрят, но ничего не видят, хотя они и слушают, но ничего не слышат и не понимают…»

Заря всходила. Сидоренко не имел желания общаться с тем, кого не считал вправе судить его. Ибо, по его логике, судить может лишь сильный и обладающий властью решать, кому жить, кому жить хорошо, кому умереть быстро, а кому мучительной смертью.

Этот свежевыбритый капеллан с крупным носом на подобострастном лице вечного халдея был уже немолод. И какая разница, кому служить, если с ним готовы поделиться малой толикой власти и почета.

Игумен раскусил его, он быстро перекрасился из рьяного комсомольца в непримиримого бандеровца в 1991 году, как только по республикам Союза прошелся парад суверенитетов. И потому быстро пошел в гору. А чтобы не рисковать собственной шкурой, занял он впоследствии востребованную нишу и принялся с благословения новых заокеанских кураторов-евангелистов окормлять паству на безопасный верный путь, который почему-то пролегал там, где крови было больше благоговейной молитвы.

Проповедь Сидоренко, изображающего из себя знатока Евангелия, всегда опиралась на вырванные из контекста фразы Святого Писания, которые он зачастую применял, доказывая диаметрально противоположные постулаты.

Изворотливость, его главное качество, должна была помочь ему и теперь, когда все рушилось, — он всегда успевал переприсягнуть новым хозяевам, и на сей раз надеялся выйти сухим из воды, ведь его благословения на убийство — не подпись на «расстрельном списке», его верноподданный донос — не одно и то же с поклепами сталинских времен, он не нажимал на курок и не был членом трибунала. Его суд был скор на расправу, но не был задокументирован. Никто ничего не докажет, а монах — не свидетель, он умрет прежде, чем победят русские…

Нет заблуждения, как нет и веры! Нет раскаяния, коль не доказан и засвидетельствован грех!