Вьюга завывала зверем. Непроглядная ночная темень, дикий ветер и стужа не давали возможности хоть как-то сориентироваться, просто вдавливали парня в снег и в землю. Да и усталость давала себя знать — Егор с утра на ногах, а уже полночь.

Егерь давно сбился и с направления, и со времени. Он был уверен, что давно должен выйти к окраинам Цвинтаревки или к кладбищу, на худой конец. Но все брел, брел и брел по глубокому снегу в дикой снежной карусели. Еще нестерпимо хотелось облегчиться, но и этого он сделать не мог.

Проклинать и ругать себя бросил еще пару часов назад. Сесть или, не приведи господи, лечь он и не думал — верная смерть. Оставалось только идти — умирать не хотелось.

Через час уже брел на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Умирать, не умирать — да какая, в ляд, разница?!

И вот тут — на кромке отчаянья, о чудо!!! — ему померещилось, как хлопнула дверь или калитка, и даже на мгновение боковым зрением справа свет почудился.

Парень двинулся в ту сторону и буквально через полсотни шагов четко вошел лбом в дерево. Малахай защитил от шишки, но меж ушей знатно зазвенели цикады.

«Зато проснулся!» — сам себе ответил парень.

Егор снял варежку, ощупал широкий ствол серебристого клена или березы, встал с подветренной стороны и, покопавшись в одежах, таки справил, наконец, малую нужду.

Пройдя еще немного, он отчетливо распознал сквозь буран свет в окне и, радостно ускорив шаг, двинул к спасительному очагу.

На самом подходе к дому вдруг споткнулся о проволоку, торчавшую с какого-то бетонного столбика, упал, но, быстро поднявшись, оправился, дошел до занавешенного изнутри шторой заиндевевшего окна и громко постучал.

Вскоре с другой стороны строения раздался лязг запора — и открылась дверь.

— Кто там? — послышался испуганный девичий голос.

— Это я, егерь! Егор! Заблудился я! Не бойтесь!!!

Поправив малахай и вертикалку, одернув шинель, он чуть ли не бегом обогнул строение и оказался у открытой двери в ярко освещенный тамбур прохода.

На невысоком крыльце стояла молоденькая девушка в постовом тулупе в пол. Из поднятого над головой воротника в Егора уперлись недоверчивые глазки.

— Да Егор я! Егерь ваш! — громко сказал он, для убедительности стаскивая с головы малахай.

— Заходи, Егор, коли так… Гостем будешь.

* * *

Пока парень топал через тамбур и мял шапку в дверях, девушка успела повесить на вешалку из двух разлапистых лосиных рогов свой безразмерный козий тулуп и поменять низко обрезанные валенки на комнатные шлепанцы с дурацкими меховыми помпонами седого кролика.

— Заходи, раздевайся, чего замер?

Парень с удивлением рассматривал девушку. Она была откровенно и вызывающе красива. Молодая, года на два-три младше Егора. Высокая, стройная, по-спортивному плечистая и подтянутая в струнку. Немного вытянутое чистое лицо правильной формы, крупный носик с небольшой горбинкой, розовые щеки, широко распахнутые серо-голубые глаза. Большой рот с выраженными носогубными складочками ее личико совсем не портил, а правильной формы губы придавали ему еще и выраженную чувственность. Коротко стриженные русые волосы лежали ровно, и вся она прямо-таки светилась чистотой и свежестью. Даже поношенная, на несколько размеров больше нужного, с вытянутыми локтями и коленями, словно с чужого плеча, синяя шерстяная мастерка с лампасами на рукавах не могли затмить ее великолепия.

— Так и будешь столбнем стоять?

Егор промычал что-то неопределенное и двинулся к вешалке. Первым закинул малахай, потом стволом вверх повесил на рога ружье, следом солдатскую шинель. Снял толстый заячий жакет до бедер и опустил взгляд на стеганые ватные штаны.

— Смелей, воин, тут тепло, — звонким смехом подбодрила его девчонка.

Когда гость наконец стащил свои армейские сапоги с войлочными голенищами, оставшись в свитере под горло и спортивных штанах со штрипками, она подала ему обрезанные валенки.

— Когда Папочка дома, он в них ходит…

Егор обулся и, сев на единственный стул у обеденного стола, причесал руками длинные, цвета горящей меди волосы с челкой на прямой пробор и с удивлением осмотрелся.

— Хочешь чаю горячего?

Парень автоматически кивнул головой, продолжая осматриваться по сторонам. Густые, прямые и длинные рыжие ресницы придавали его лицу какое-то выражение несуществующей на самом деле близорукости; а горящие алым румянцем от подбородка до волос пухленькие щеки — вид невинности, хотя на самом деле Егор слыл опытным, ухватистым охотником, ходящим на зверя с детства.

Увиденное парня впечатлило. Явно переделанный из нежилого помещения дом представлял из себя одну большую студию, напоминавшую одновременно крестьянскую горницу, лабораторию и спортивный зал.

В нескольких шагах по прямой от вешалки стояли по-деревенски осанистые стол со стулом, где сейчас спиной к стене он и сидел. Далее высился довоенный буфет мореного дуба с одной резной колонной подпора и наборной хрустальной дверцей справа. Стиль модерн в принципе не мог сочетаться с крестьянской мебелью и утварью.

Следом печка-голландка на две конфорки на плите, закрытых чугунными кольцами, да три чугунка в ряд. Между буфетом и печью на железном листе возле поддувала стояли топор с кочергой, ухват, лом и пара оцинкованных ведер, вставленных друг в друга. Еще через несколько шагов — закрытая дверь и вторая такая же с другой стороны стены.

Противоположная половина комнаты разделялась на три части ширмами из сваренных труб и накинутых на них полиэтиленовых полотнищ.

В первом отсеке напротив печи размещалась лаборатория с длинным столом и табуретом, двумя микроскопами, центрифугой для отделения плазмы, аптекарскими весами, горелкой, какими-то колбами, склянками, полными бутылями и двумя стеклянными шкафами рядом — с коробками, банками, емкостями и упаковками.

В помещении было очень свежо, но в воздухе отчетливо витали какие-то аптечные запахи.

Во втором отсеке стояла медицинская кушетка под белой сатиновой и прозрачной полиэтиленовой простынями. Рядом на металлическом столике на колесиках располагалось три электроприбора с проводами и клеммами, лежавшими на кушетке. Отдельно высились две стойки с банками растворов и капельными системами внутривенной инфузии.

Третий отсек представлял собою минималистичный спортзал с атлетической скамейкой по центру и разнокалиберными гирями по бокам.

Одну часть горницы от другой отделял ковер в центре зала, расстеленный почему-то по диагонали по отношению к обоим окнам с разных сторон и прямоугольной планировке помещения.

— Пей на здоровье! — девушка поставила перед Егором чашку с парящим чаем. — Сильно замерз?

— Да так… мало не околемши.

Она недовольно сморщила носик и, подумав, двинулась к буфету. Достала початую бутылку коньяка и стопарик.

— Папочка, думаю, не заругает! — поставила стопочку на стол и начала наливать. — Тебе под Марусин поясок или как?

Он махнул рукой, дескать, хватит, выдохнул, опрокинул в себя налитое и, ловко подцепив ложечкой ломтик лимона, блаженно закусил.

— Так-то лучше, а то пришел, как тать в ночи, с ружьем и снегом на сапогах! — весело засмеялась она, задрав голову в потолок.

— Что это? — парень указал ложечкой на отсеки другой стороны комнаты.

— То Папочкина рабочая зона, — посмотрела она на ничего не понимающего егеря. — Он инженер-технолог на фармахимзаводе, — важно и с гордостью сказала она. — Разрабатывает новые препараты и вещества. Ну и поддерживает форму, — кивнула в спортзал. — Борец в прошлом. Греко-римский стиль! Даже призером Союза был после войны, еще студентом.

— Что за вещества? Лекарства?

— Нет, стабилизаторы белков.

— Это как?

Девушка испытующе посмотрела на Егора.

— Ты же в общественной бане когда-нибудь мылся, замечал покалеченных ветеранов войны? Видел шрамы от ранений, когда в теле воронка?

— Так у нас у деда такая в бедре и в боку…

— Вот! Это называется дефицит ткани. Папочкины препараты помогают закрыть такие места и в принципе стабилизировать белки в теле и перераспределить их необходимым образом.

— Силен. Профессор, поди?

— Нет, он не преподает. И вообще… Я, наверное, много лишнего тебе рассказала. Не сказывай никому, пожалуйста!

— Да о чем ты?! — отмахнулся егерь, но, напоровшись на серьезный взгляд девчонки, клацнул большим пальцем по передним зубам: — Могила!

Чуть помолчали, пока Егор прихлебывал чай.

— Он тут лечит кого-то, больных прокапывает?

— Больная здесь я… — заметно погрустнев, сказала девушка. — Проблемка с хромосомами.

— Это как у даунов?

— С эмпатией у тебя грустно, как я посмотрю…

— Чего?

— Да не парься! — вновь засмеялась она. — Я не даун!

— Ты не похожа на больную…

— То ты меня после еды не видел.

— Извини, я вроде не то сморозимши… — Егор вновь с интересом посмотрел на нее.

Девчонка была чуток повыше его ростом, достаточно широка в плечах и тазом, но при этом необычайно изящна и грациозна. Она ему откровенно нравилась.

— Как тебя звать?

— Лиля…

— Я Егор!

— Да я помню…

— Скажи мне, а где мы?

Она сделал удивленное лицо.

— Ну я же сюда в темноте забредши…

— А-а-а-а… Это бывшая метеостанция!

— Да??? — подивился он.

— Ага! Мне прописали свежий воздух, леса, озера и прочий профилакторий. Завод оформил на себя это помещение, отремонтировали, и мы только въехали, даже вещей не завезли толком, — Лиля обвела горницу взглядом. — Весной забор починят, ворота, двор в порядок приведут, сараи поставят.

— Вот оно что… А где предки?

— На работе, будь она неладна! — по-детски махнула она рукой куда-то в сторону севера. — Обещался вечером приехать с подарками, и где, спрашивается? У них эти авралы постоянно, привыкла.

— Ты не боишься сама?

— Так нет тут никого, кого бояться? Мишка, правда, шастает, бывает, но Папочка говорит, что договорится с охотхозяйством, и его вот-вот застрелят… Жалко мишку, — вновь погрустнела она.

— Медведь?! — чуть привстал от возбуждения Егор. — Так. Надо идти, значит…

— Совсем дурак?! — подобралась девушка. Она развела руки в стороны и подняла их ладонями вверх в удивленном жесте. — Не слышишь, что на улице творится, мало тебе было полчаса назад?

Егерь сел. За окнами выла вьюга, да и усталость сказывалась.

* * *

— Давай я тебе еще чаю налью?

Она поставила вторую чашку на стол, оттопырила по-детски упрямую губку, подумала и налила еще коньяка на две трети стопочки.

— Ты бы свитер снял, вон уже лоб мокрый.

— Тепло у тебя, — егерь разморенно потянулся и, стянув свитер, остался в спортивной майке с длинным рукавом.

Забирая одежду, Лиля принюхалась и, недовольно скривив носик, посмотрела на Егора.

— Ну прости, мы тут неделю с облав не вылазимши…

— Тебе мамка что, сказок не читала?

— В смысле?

— Ну как… Пришел добрый молодец к Бабе Яге. Та его накормила, напоила, в баньке искупала да спать уложила. Не помнишь, что ли?!

— Ты не похожа на Бабу Ягу.

— Тьфу, сравнил! — фыркнула она. — Бегом в душ! Я тебе борщ и котлеты с ракушками сейчас разогрею, — мотнула она головой в сторону двери напротив.

Егор поднялся и зашел за дверь. Девушка — следом.

Душа там не было…

Банька состояла из тяжелой скамьи под два метра в длину да в метр шириною с двумя поручнями из бруса в начале и в конце и одним полукруглым разделителем в пядь высотой, делящим полок на две равные части.

У противоположной стены стояла обычная лавка поменьше. Там высилась высокая стопа мешковины и моток бечевы.

Двухсотлитровая бочка была полна, на стене висели банные шайки и несколько веников.

— Папочка говорит, что к весне сделают ремонт, обошьют вагонкой и печку поставят. Тогда и парилочка, и сауна получатся сразу. Ну и лейку душа протянут.

— Да, классная баня будет, — он кинул взгляд на лавку. — Это что за дерево?

— Лиственница.

— Форма странная.

— Так это же прокрустово ложе.

— Это как?

— Хм… Мамка тебе легенды и мифы Древней Греции, поди, тоже не читала? — она засмеялась. — Раздевайся, я тебе мыло принесу

Когда она вернулась, парень сидел в одних спортивных трусах на лавочке и заметно стеснялся своей наготы. Увидев ее, опять встал.

— Давай-давай, к лесу передом, ко мне задом — и бегом на лавочку. На животик, мой бегемотик! — игриво шлепнула она его по заднице и, поставив чашку с розоватым желе на мешковину, сняла оцинкованную шайку с гвоздя на стене. Набрав полную, подержала ладонь в воде, оценивая температуру.

Дождавшись, когда парень, закрывая свое хозяйство руками, таки умостился на неудобной лавочке, окатила его с пят до головы. Он аж охнул.

— Как водичка?

— Ништяк! — бодро выкрикнул он, хотя лежать кверху задом на виду у девушки, да еще и придавливая свое достоинство о выпирающий горбыль, было и неудобно, и стыдно одновременно.

Окатив еще разок, она быстро скинула мастерку и штаны. Нижнего белья девица не носила. Волос на теле тоже не росло. Егор замер, прилипнув взором к ее паху, из которого заметно выпирали складочки женского естества. Она стыдливо закрыла низ живота и маленькие груди рукой.

— Не пялься, ладно?

— Та я не…

— И не вздумай меня лапать, понял?!

Лиля окатила его еще пару раз, зачерпнула полной горстью дрожащее матово-розовое желе и повела, раскатывая его по всему телу, от шеи, спины, поясницы к ягодицам и далее до самых пяток. В воздухе разлился аромат.

— Чем пахнет? — вдруг спросила она, массируя его в обратном направлении, двигаясь к голове.

— Ну, что-то вкусное…

— Не-не-не! — опять звонко рассмеялась она. — Так нечестно!

Парень неопределенно пожал плечами, думая, как бы не оконфузиться окончательно, ибо картинка голой Лили стояла перед глазами — и организм начал реагировать на эту проекцию самым что ни на есть естественным образом.

Девушка тоже что-то заметила, широко улыбнулась, зацепила еще горсть розового желе, смелым движением ввела ладонь ему меж ягодицами и несколькими движениями помассировала. У Егора округлились глаза, он попытался приподняться, но неожиданно сильная рука на плече прижала его назад. Лиля, чуть склонившись, проворковала:

— Тебе мамка никогда попку не мыла?!

Она опять радостно рассмеялась, массируя двумя руками его шею и воротниковую зону. Девушка наклонилась, третий раз зачерпнула из миски желе и, поставив ее сзади себя на пол, оперлась одним коленом между ног Егора.

Он вздрогнул.

Скользкие бедра предательски разошлись, и Лиля встала сзади него на оба колена. Массируя парню спину, дошла до шеи и легла на Егора всем телом, проскользнув, прижимаясь скромными девичьими грудями, от его поясницы к лопаткам.

— Скажи, что тебе неприятно?

— Э… ну…

— Не мычи, — она приподняла зад и, заведя руку между своих ног, погладила себя внизу. — Это запах — свежести.

Вернувшись к массажу воротниковой зоны, она вновь опустила таз и накатывающим, упругим движением вперед по-мужски вошла в Егора.

Лицо парня исказила гримаса ужаса и боли. Он рванулся вверх, но было поздно. Ее кисти сжали его горло, упертые в лопатки локти стали опорой рычага, Лиля потянула его назад и выгнула дугой с опасным хрустом. Крепкие стопы плотно уперлись в задние перила лавки, и она начала, убыстряясь, содомировать егеря упругими толчками.

Егор пытался вначале оторвать ее руки, потом отжаться, вывернуться, сбросить ее с себя, но тщетно — он был жестко зафиксирован, словно распят на хитром ложе нечеловеческой силой.

Лиля ускорила темп. Наконец забилась в конвульсиях и вдруг, судорожно задрожав, замерла. Застыв на несколько секунд, чуть ослабила хватку. Егор, резко выдохнув, набрал полную грудь, чуть не порвав себе легкие, но заорать не успел — тиски сомкнулись вновь.

Начав опять теперь уже редкие и глубокие толчки, девушка басовито прошипела ему в ухо:

— Сейчас будет немножечко больно — надо потерпеть, любимый…

Егор заполошно забился. Если раньше в его движениях была логика, то сейчас он просто молотил руками по перилам и по лавке, неоштукатуренной стене, срывая ногти и разбивая пальцы. Его правая нога, раздирая в кровь колено и стопу, беспомощно драла серый бетон.

Лиля стала меняться. Ее лицо осунулось, глаза ввалились, а следом и щеки. Шея съеживалась, обтягивая жилы и позвонки. Следом выперли ключицы, обвисли тонкой кожицей девичьи груди, выперла грудина с ребрами. На глазах спортивная девчонка превращалась в жутковатую анорексичку.

Менялся и Егор. Его начало раздувать, вначале живот, потом грудь.

Парень стал терять сознание, тогда с последним толчком Лиля вдруг замерла и резким рывком на себя переломила ему позвоночник. Опустившись на Егора, она сложила руки меж его лопатками, положила на них голову, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке.

* * *

Через окошко из четырех зеленоватых стеклоблоков в баньку заглянуло сереющее небо. Тварь подняла голову, потом села и аккуратно слезла с тела Егора. Ничего и близко похожего на вчерашнюю Лилю: жуткий жилистый скелет с висящей кожей и отвисшими кожаными мешками. Тыквенные груди свисали до пояса, а жировой фартук — ниже колен, как и отвисшие ягодицы. Даже щеки лежали на плечах.

Покачиваясь и держа равновесие, тело дошло до кушетки в комнате. Осмотрело две банки с матовыми растворами — один бледно-розовый, второй светло-розовый с желтоватым оттенком. Легло, разложило расплывающиеся холодцом жировые мешки. Надело клеммы, металлическое обручье на голову, разложило по себе электроды, включило приборы, воткнуло иголку первой капельницы в вену локтевой ямки и закрыло — глаза.

На лавке в баньке осталась плоская кожаная доска с костями и ссохшимся полупереваренным ливером, бывшая еще ночью Егором.

* * *

Где-то в полдень, когда солнце стало нагревать окна и комнату, тварь открыла глаза. Вытащила иглу, сбросила клеммы, упруго прошла в спортзал и встала перед зеркалом. Из отражения на нее смотрела прежняя Лиля, поправившаяся на полцентнера. Тело было некрасиво: от былой грации и следа не осталось. Она походила на мужика, занятого тяжелым физическим трудом, обросшего дурным, диким мясом, на тяжелый торс которого насадили красивую девичью головку.

Тварь внимательно рассмотрела себя в разных проекциях и потом, вздохнув, легла на скамейку. Бесстыже разведя ноги и зацепившись стопами за упоры, легко подхватила две двухпудовые гири и, положив их, словно эполеты, на плечи, начала качать пресс, поочередно прижимая локти к противоположным коленкам.