Второй раз покружив у старой водонапорной башни, Дробуш еще раз подошел к железной двери, придирчиво осмотрел винтовой замок, косо перечеркивающей ее напополам стальной полосой. Два амбарных и врезной замок. Все старое, много лет не пользованное, ржавое и безо всяких признаков вскрытия. Следы возле башни были только свежие — Степановы.

Спустившись на Магистральную, капитан раскурил трубку и снова осмотрелся.

Справа начинались собачевские дачи, а за ними нахлобученские окраины. Ниже, подпирая небо столбами белого дыма, лежала Цвинтаревка и ее кладбище. За ним начинался предлесник. Зеленозеровское урочище темнело медвежьей тушей прямо перед капитаном. Оно тянулось влево по Магистральной от водонапорной башни, заброшенной метеостанции, Курятов-хутора, птицефермы и до самого Медвежаткино, подпираемого Корчагинским лесмассивом.

И вот где-то здесь, в Зеленозеровском урочище или, будь она неладна, Цвинтаревке, пропал Егор.

Степан докурил, выбил чашу о поднятый каблук сапога, спрятал трубку в карман и еще раз осмотрелся. Уж было собрался поворачивать назад, как что-то его привлекло. Милиционер развернулся влево и, сделав двумя руками козырек надо лбом, вгляделся в сторону заброшенной метеостанции. Постоял, посмотрел и решительно зашагал вперед.

Шел минут тридцать. Не доходя с полкилометра, остановился и удивленно сдвинул шапку на затылок. С отстоящей от дороги метеостанции никакой дымок не поднимался — старую железную трубу давно увезли на металлолом, а новой не видно. Тем не менее кто-то вставил новые окна во вчера еще мертвые провалы и даже их застеклил.

Постоял, подумал.

Подошел сбоку, осмотрел двор. Его почистили, убрали пеньки демонтированного после войны оборудования. Лишь торчали из снега редкие бетонные столбцы старого забора да свисавшая местами с него ржавая проволока. Новые, крашенные суриком окна странно смотрелись на стенах покрытой мшистым грибком, давно заброшенной бетонной коробки.

Входная дверь тамбура тоже оказалась новой, в тон оконным рамам.

Степан встал чуть сбоку в нескольких метрах от двери и прислушался — окон фасад не имел. Когда услышал шум, шагнул назад и опустил правую руку в карман шинели.

Дверь открылась. Из нее вынырнула голова Лили. Потом вышла и сама, укутавшись в постовой тулуп с опущенным воротником. Встала на крыльце, сказала:

— А я и думаю, кто тут шастает под окнами? — и звонко рассмеялась.

— Ты кто такая? — не улыбнувшись, бросил старший оперуполномоченный.

— Лиля…

— Фамилия?

Она чуть склонила голову набок.

— А вы кто и чего спрашиваете?

— Фамилия?! — с нажимом повторил капитан.

— Власоязова…

— Кто еще в доме?

— Никого. Папа…

— Вперед и засохни! — перебил милиционер и двинулся на нее.

Степан был пониже, но крепок на кулак, плюс жизненный опыт и полтора десятилетия, мягко говоря, непростой работы давали ему железобетонную внутреннюю уверенность в том, что он враз угомонит эту — пусть высокую и физически крепкую — девку.

Лиля не двинулась с места.

— А вы правда милиционер?!

Капитан достал левой рукой удостоверение, раскрыл и поднял так, чтобы она смогла прочитать.

— Так бы сразу и сказали! — улыбнулась она. — Заходите, гостем будете. Дядя Степа-милиционер! — хохотнула Лиля и, развернувшись, вошла в тамбур.

Капитан проследил за ее спиной, прежде чем войти, успел заглянуть в горницу и, наконец, переступил порог.

Лиля повесила тулуп на вешалку, переобулась и, отойдя, встала на ковер в центре комнаты.

— Раздевайтесь, я вас сейчас чаем напою. У меня еще и…

— Стой где стоишь! — остановил ее Дробуш. — Что там? — он кивнул на две двери противоположной стены.

— Душ, туалет, кладовые…

Милиционер слева направо осмотрел или, скорее, ощупал глазами помещение, каждый элемент, предмет и деталь, временами задерживаясь, как, например, на печи, мебели и оборудовании.

Наконец вцепился взглядом в деваху, два раза пройдя по ней с макушки до помпонов на тапках.

Она заметно отличалась и от своего ночного, и от утреннего вариантов. Вновь появилась талия, с ней пришла и грациозность. Мощные руки, плечи. Маленькие груди сосочками выпирали из-под обтягивающей тело мастерки. Чуть пополнели розовые щеки, но это все ее не портило — она по-прежнему была ослепительно красива, несмотря на атлетичное сложение.

— Спортсменка?

— Ага! — рассмеялась она. — КМС! — Лиля подняла руки, напрягла бицепсы и свернула торс набок, демонстрируя милиционеру напряженные «крылья» — широчайшие мышцы и надпись «СССР» на спине.

— Ядро толкаешь?

— Не! — она вновь засмеялась. — Пловчиха: коронка баттерфляй и эстафеты, четыре по сто, сугубо…

— Что ты здесь делаешь? — прямо смотря ей в глаза, оборвал Степан.

— Ну… Это наш дом, жить мы тут будем…

— Мы — это кто?

— Папа, мама, я.

— Кто родители?

— Мама фармацевт, декан факультета. Папа врач, торакальный хирург.

— А ты?

— В институте учусь.

— В каком?

— У мамы в меде.

— Вы из областного, что ли?

— Ну да…

— А здесь что делаете?

— Мама инфаркт перенесла. Мед выкупил этот сарай в междулесье и весь участок метеостанции, отремонтировал его, теперь наша дача будет. Сад посадим, двор и дом обустроим, заживем…

Капитан, не отходя от дверей, глянул еще раз на печь и выжидающе посмотрел на Лилю.

— Давайте я вам чаю сделаю? С коньячком?! — она сделал движение к буфету.

— Стоять, сказано! И харэ мне тут му-му пороть!!!

— Злой вы какой-то, дядя Степа, — по-детски оттопырила она нижнюю губку. — Обижусь я на вас.

— Завали поддувало, а то я тебя сейчас сам обижу до кровавой пердоты…

Он еще раз осмотрел комнату и вновь уперся взглядом в Лилю.

— Одевайся, со мной пойдешь.

— У меня нет здесь одежды. Папа забрал, говорит, дескать, чтоб не шлялась.

— Ничего, тулуп теплый… Собирайся, сказал! — начиная свирепеть, скомандовал капитан.

Она шагнула навстречу.

— Вот послу…

— Ни с места! — рявкнул он, вырывая ствол из кармана.

Она отшатнулась назад, оборонительно подняв ладони.

— Давайте я вам паспорт отдам, а завтра Папа приедет, и мы сами вдвоем к вам придем. Я вообще ничего не знаю о помещении и как его оформляли!!!

Она решительно двинулась к буфету, открыла верхнюю дверцу, достала паспорт, раздраженно швырнула темно-зеленую книжицу в центр стола и отошла на пару шагов назад.

— И Папе я таки пожалуюсь на вас! Устроили тут допрос: угрозы, следствие, пистолетом пугают… ОБХСС какой-то! — обиженно отвернулась она.

День у Степана не задался с самого утра. Без малого месяц бесконечной гонки вымотали его физически и эмоционально. Вторые сутки на ногах, пропажа Егора, очень непростое общение с начальством — он был на грани и держался исключительно на морально-волевых, но цепь ошибок сегодняшнего дня неумолимо запустила маховик неизбежного.

Он подошел к столу, взял левой паспорт и опустил глаза. Молниеносным рывком Лиля метнулась к Дробушу и от бедра, не размахиваясь, влепила слева ошеломительную оплеуху. Раздался грохот пистолетного выстрела. Его лицо сложилось словно резиновая губка, а голова метнулась к плечу. Второй раз выстрелить не успел. Словно отвертку, от плеча и без размаха, она обрушила ребро сжатой в кулак правой ладони ему в ключицу. Раздался хруст, капитан начал оседать, но и этого не довершил. Тварь, заступив за его спину правой, зажала тело опера ногами словно в клещи и, ухватив обеими руками за подбородок и затылок, с хрустом свернула Степану шею.

Постояла, посмотрела. Присела на корточки, рассматривая пистолет, лежавший рядом с телом, — от него в карман тянулся кожаный ремешок. Она взяла оружие в руки и понюхала. Потом, придерживая большим пальцем курок, нажала на спусковой крючок и спустила его с боевого взвода. Поставила на предохранитель и засунула «макаров» назад в правый карман его мышиной шинели.

Взяла тело за погоны, легко отволокла в центр комнаты и положила на ковер. Опять замерла, рассматривая проделанную работу. Поправила ноги, руки, чтобы тот лежал на спине ровно и строго. Наклонилась и довернула голову до 180 градусов, так что офицер лег губами и лбом в ковер.

Встала, прошла пару шагов и подняла с пола пулю. Внимательно рассмотрела, два раз наклонив по-собачьи голову вправо и влево. Наконец кинула ее в рот и проглотила.

Прислушалась к ощущениям, глянула в окно и подняла руки.

Сразу замело…

Пурга билась о землю и завывала диким зверем, закручиваясь в свистящий хоровод. Посреди двора, разведя руки далеко в стороны, подняв лицо и ладони к небу, стояла голая Лиля. Снежная кутерьма, светясь под ярким полуденным солнцем, заходясь в стремительном яреве, обтекала застывшую мрамором фигуру, и ни одна снежинка не касалась ее невероятного тела.

Перед ногами лежало завернутое в брезент и перетянутое бечевкой тело. С подветренной стороны намело, и казалось — оно вот-вот упокоится под белым саваном.

Сквозь шум метели послышался приближающийся хруст наста, и вскоре у забора выросла темная туша. Увидев тварь, медведь припал на пузо и, заскуливши, замер.

Не шелохнувшись, она каким-то невероятным, уходящим местами в инфразвук басом-профундо произнесла фразу на нечеловеческом языке.

Медведь вздрогнул, прополз на животе несколько метров и, поскуливая, словно битая собака, вновь застыл на месте.

Лиля опустила лицо и вновь проурчала-прорычала некую команду, чуть приподняв руки.

Вьюга взвыла фугой.

Медведь заскулил, закрыл глаза, открыл. Два раза, как бы примеряясь, дернулся, сразу отскакивая назад, и, наконец, метнулся к мешковине. Ухватив тюк зубами, он тут же отступил назад, не сводя глаз со страшной фигуры. Рванул, пятясь, раз, другой, потом рывком перекинул ношу за спину и мгновенно скрылся в снежной кутерьме.

Она вновь задрала лицо в небо и запела-завыла-заурчала, вторя бушующей метели.