— Мы, когда за ЦОФ у Горняка бились, тоже как-то с выборами столкнулись. Выбирать пришлось, что делать с одним бараном, решившим в одиночку держать оборону — в собачьей будке путевого обходчика за ЦОФом. Ну, он тоже свой выбор сделал. Правда, мы так и не поняли, во имя чего.

— Расскажи.

— Да там история короткая совсем. Горняк случился на вторую неделю, как крышку Старозаводьевского котла захлопнули. Вызывает Лось к полуночи. Мы приехали, а он уже к Бате ускакал. Нам ждать велел. Слышим, у Чалого движняк — у бункера связистов. Гитара, все дела. Подходим, так и есть — казачки наши дуркуют. Чалый по открытой линии нациков чмырит, а Кизима за хамсу струны рвет.

— За хамсу?

— Ну… песня, не слыхал, что ли?!

Ты меня, паскуда, взбаловала, Все кормила хлебом и хамсой. Маргарину ты мне не давала, Оттого я стал такой худой…

— Из зэков, что ли?

— Из шахтеров. Бывший маркшейдер с «Два-бис». Это они с Чалым дурочку лепят: мол, у нас тут бухают. Ну, пока чайку попили, возвращается Манжула. Грит, перед рассветом нацгады пойдут на прорыв. Мехбат сейчас перегруппировывается, чтобы встретить, а мы, самсоновцы, сидим в засаде. Как наши танкисты нациков охолонят, так мы на плечах бегунцов заходим в поселок ЦОФа. Рота Лося идет правым флангом, отрезая обогатиловку от частного сектора.

— Говорят, там просто бойня была.

— А кто им виноват?! Гвардия погрузилась на свои скотовозы, разбавила колонну броней и, выставив впереди танки, поперла перед рассветом, как на параде. Мехбат от удовольствия радостно крякнул со всех стволов, и от колонны только танковые катки в разные стороны полетели. Колонна врассыпную. Ну, пошло рубилово: пока они зигзагами по пашне, наши их, как в тире, на выбор лупили. Нацики тогда машины побросали и дали деру пешкодралом — полями-то, огородами. Мы шли, как каппелевцы, чуть ли не строем. Без единого выстрела прошли ЦОФ, подходим к поселку, и тут с разъезда — шарах! И следом мать-перемать, мол, не подходите. Один засел, оборону держит круговую в железнодорожной конуре. Ну, мы ему: так, мол, и так, выходи-сдавайся, завтра к мамке отправим. И правда, ведь обменяли бы — их же всех после Старозаводья назад отдали. Но нет — оно уперлось там рогом, орет про «клятых сепаров», рыдает, костерит последними словами, герой-камикадзе, короче. Ну, мы разок врезали с пятка стволов для вразумления мозгов — по окнам. На крышу и в стену пару ВОГов положили, чтоб адреналин, значит, в штанишки хлынул. Слышим — затих. Подошли поближе, увещеваем. Чалый — добрый, метров на тридцать подтянулся, напротив двери встал, басит что-то про «сынок, одумайся». И тут с будки — хрясь!!! Короткая очередь. Мы все на колено, кто залег. Смотрим, а Чалый наш набок валится, только руки по автомату оскальзывают. И уже понятно, что ранен он смертельно, что все — отойдет прямо сейчас. Знаешь, так бывает — прилетит кому, и словно воздушный шарик, практически незаметно, но сдулся человек сразу. Ну, все врезали по будочке с подствольников, и пару гранат туда следом. Ухайдокали, короче, на раз, шо и вякнуть не успел. Чалый, понятно, тоже — все. Но к нему вопросов никаких. Казак за дом свой, за веру да за детей-внуков смерть принял достойную. Вот тебе и выбор. А вот этот выпердыш — гвардеец сраный — за что сам скопытился и внуков Чалого без деда оставил? За упырей своих столичных? За вопли «Слава нации! Смерть врагам!», что они, слюной давясь и зенки вылупив, орут друг другу в хари? За что мамка его за пятьсот километров теперь с ума сойдет и даже могилку не обнимет? Ради кого тот выбор он сделал?

— Та понятно, чего там. Могилку, кстати, обнимет. Выходит, Яков, что есть у нас с тобой общий знакомец.

— Ты о чем?

— Так это мы того «двухсотого» с будочки ЦОФовского разъезда снимали, паковали и на обмен везли. Капрал 132-й мотоманевренной бригады, фамилию не помню. Лет двадцать всего пацану — по накладной помню.

— Понятно…

— Работы тогда много выдалось, хорошо, морозы стояли, а то под конец уже пованивать начали, особо те, что порубанные, как этот.

— Ну так Манжула ж небось тогда «эфку» в окошко ему запулил.

— Не рассматривал, паковали наши эксгуматорщики и представители «миротворческого корпуса» с той стороны. Иришку с бывшего аутдора там встретил, работали вместе. Я ей как-то чуть не вдул, представляешь?

— В обстоятельствах Старозаводья это было бы простительно.

— Ты не понял. Еще на службе, лет пять назад, роман у нас не случился. У нее сейчас муж на той стороне, дите или двое, не спрашивал.

— Так спросил бы, они ведь могли быть твоими детьми.

— Могли бы, но салат «Огонек» помешал.

— ?

— Стыдно рассказывать.

— Поздно, чувак, колись.

— Новогодний корпоратив в одной из структур Зализняка — рекламном агентстве Стасяна. Сам Стас мужик ничего, но системный пьяница формата «мистер-250».

— Это как?

— Двести пятьдесят — норма. Как стакан вискаря накопится в организме, то бесчувственное тело валится куда придется и лежит одинокой заветренной тушкой, как Ильич в мавзолее.

— Есть такая порода счастливцев.

— И не говори! Начали чопорно, как положено — поздравительный адрес от Вени, прочувствованные слова местных подхалимов и все такое. Где-то через час-полтора вострубила третья белочка: Стасян стал напоминать очнувшегося от жизни идиота, и лысина его от самого калкана до бровей налилась пурпуром. Генерального снесли в кабинет, и пошел тут настоящий праздник. А за пару месяцев до того в отдел наружки пришла новенькая. Ну, знаешь, такая стройненькая лисичка-сестричка с персиковыми ушками. Простая, компанейская и ни разу не тургеневская барышня. А у меня как раз с Аленой не ладилось — она хотела узаконить отношения, на пятом-то году совместной жизни — свадьба, фата, все такое. Мне же казалось, что если она мне девушкой так мозг выносит, то что будет, когда паспорта проштампуют. Одним словом, разбежались мы тогда во второй или в третий раз. Формально — свободен. Иришка мне улыбалась коренными зубами, я ей тоже знаки какие оказывал, а тут корпоратив. Сели рядом, я джентльменю изо всех сил — шампусики там, салатики, и сам коней не гоню. Дальше танцы, кто-то воет, как собака, в караоке. Перекуры, туда-сюда, подхожу к туалету. Занято. А уже так нормальный зов природы — не откажешь. Жду. Открывается дверь, и вылетает моя Иришка. Ошарашенно дернулась, глазами не к месту обоссавшейся собаки смазала по моей виноватой улыбке и юркнула мимо. В туалете сквозь дезик ощущается запашок свежего говнеца. В напольном чугунном унитазе… не помню, как называется… в трубе слива видно колечко оранжевого катяшка. И тут я вспоминаю, как подкладывал ей на старте банкета морковный салатик. Причем раз несколько передавал. Теперь салатик свернулся уютным калачиком в такой вот конфуз. Где-то на периферии сознания я понимаю, что девочки тоже неспроста в эту комнату ходят, но такая грубая реальность… Не заладились у нас тогда отношения.

— Бывает. Ну а в этот раз как пообщались?

— Никак. О чем мне с ней общаться? Она волонтер на стороне противника. Их армия расстреливает наши города. Она — враг. Топор ей в спину вместе с мужем, детьми и розовыми ушками!

— С Аленой разбежались?

— Да нет, сходились-расходились. Перед войной вроде окончательно расстались, даже наговорили друг дружке всяко-разного. А когда начались обстрелы, позвонила, рыдая: «Приедь, я с ума тут схожу!» Она ведь на Герсталя, это у них тогда летом по автобусной обстановке «Град» ударил — как раз у нее под окнами народ кусками пошматовало. Связь, слава богу, еще была — весь день звонил, до Героев Сталинграда только вечером добрался. На нее даже смотреть было больно. Я сбегал, она что-то приготовила, посидели, то да се. Она: «Останься, прошу…» Мне ее так жалко стало. Через пару месяцев, как во дворах многоэтажек на кострах стали еду готовить и воду через весь город на велосипедах возить, ее вещи к себе домой перевез. Представляю, как ей сейчас, изрыдалась вся, наверное.

— Дети есть?

— Нет. Вначале она аборт сделала. Потом еще один. А когда решилась, то сразу не получилось, надо было курс лечения пройти, а тут война. Без детей пока.

— Прости, обидеть не хочу, но то не у нее — два аборта. То у вас — два мертвых ребенка…

— Наверное, ты прав. Да, прав. Мы думали об этом. Она потом хотела, а я… А я — дурак.

— Зато ждет тебя, молится, поди.

— А у тебя — семья?

— У меня? Да бросил я свою Тоньку. И Зайка не удержала.

— Нашел кого-то?

— Ну, не главное. Как бы это объяснить. Твои политологи сказали бы — разошлись у нас с Антониной культурные коды.

— Это как?

— Да как. Мы-то с Фабричного оба. Оно хоть и в городе уже полвека, а все одно поселок. Я с микрорайона, она — с Мертвоносовки.

— Чего?!

— Ну, с Генерала Ватутина — улица, что на кладбище ведет.

— А…

— Познакомились в проммашевском училище. Начали встречаться. Потом женились. Закончил я на отлично, завод дал направление в машинститут. Уговорились, что я заканчиваю «вышку», а она работает. Потом она пойдет учиться, когда я закончу или приработок найду. Ну, пошла работа-учеба, потом Зойка родилась. Ясли-садики. Каждый раз ревела страшно, когда переводили из группы в группу. Вообще, пока малая, такая резкая была. Помню, баба Христя ей под шубку в рукава резинки сделала, чтоб варежки не теряла. Ну, папка как-то раз забирал из садика и недосмотрел, что она одну лишь варежку просунула. Вышли на улицу, и тут Зайка увидела, что за ней что-то волочится. Не поняв, испугалась и как дала деру с таким визгом, что меня самого испугала. Летит-визжит, а за ней варежка на резинке гонится, как собачонка, только что за пятки не прикусывает. Так и жили — я учился, она работала. У меня своя тусовка, свои большие проблемы. У нее коллектив, маленький дом и семья. Тогда уж стали появляться непонятки меж нами. Как-то на новогоднем утреннике в садике вышел неприятный случай. Там был мальчик по прозвищу Ваня-Казюля из неблагополучной семьи. Ну, все родители сдали деньги на новогодний подарок, а его — нет. Вышел Дед Мороз со Снегуркой, все дела, стали раздавать коробки конфетные. Раз — и Зойке не хватило. Воспетка быстро сориентировалась, забрала у Вани и отдала доце. Ну, пришли мои девки домой, рассказывают. Я говорю Тоньке: «Сдурела?! Вот на фига?! Ну, отдали бы мальцу, что — бедно живем?! Я бы Зайке в два раза больше купил». Да и понял бы ребенок, даже тогда. А она вдруг уперлась: «Это чего ради я чужим голодранцам от собственного дитя отрывать должна?!» Разругались в пыль, но она так и не врубилась, из-за чего такая склока вышла…

— А родители что?

— А что родители? Батя у нее умер. Царствие небесное, хороший был мужик дядь Миша. Помню, как ни придет, перед порогом прокашляется, заходит и как ни в чем не бывало: «Ну, как вы тут, ежики?!» Долго умирал от своего силикоза ГРОЗовского, но все равно шутил. Как-то пришла медсестра клизму делать, подвесила эту грелку над кроватью, воткнула клистир, ну и ждет, пока стечет. А он загодя набрал воды полон рот из кружки и лежит — струйкой изо рта пускает. Бедную женщину чуть кондратий не хватил, как увидела тот прямоток. Баба Христя тяжело переживала его уход. И когда мы разводились, только головой качала. А была юморная. Раз привела Зойку из садика и спрашивает строго: «Воспитательница говорит, что ты целовалась с Толиком. Это правда?» Малая обреченно кивает головой. Христя зловещим голосом: «Все! Теперь у тебя будут глисты!»

— А твои?

— Да моим что?! Сын — отрезанный ломоть — своей жизнью живет. Внучку любят безумно. И, похоже, наш развод особо и не обсуждают. Общаются меж собой, в гости друг к дружке ходят. Зойка, небось, и сейчас уроки учит у одной из бабушек.

— Любишь дочь?

— Ну так зайчонок, как иначе. Все детство дурили малую. Года четыре было, решили санки подарить и спросили — хочет ли? Ребенок завелся. Ну, накидали договорных условий про слушаться и хорошо себя вести. Хотя никто ничего не исполнял, понятное дело, в новогоднюю ночь поставили подарок под елку. Утром слышим топот босых ног до туалета. Бах — встали ноги. Через мгновение назад, в два раза быстрей. Прыг к нам в постель — и перепуганным шепотом Тоньку тормошит: «Мама! Санки!!!» На следующий год весной иду, вижу: передвижной зверинец в сквере «Проммаша». Прихожу домой. Тонька: «Поди, погуляй с малой». Идем по дороге, я ей сказки рассказываю, мол, куда пойдем, чего бы ты хотела, а хочешь зверинец? Кто ж не хочет?! Ну, говорю, лады, сейчас наволшеблю тебе. Заходим за угол — бах! — ребенок остолбенел. Смотрит на зверинец, на папу — глазам не верит. Вот так наворожил зоопарк пятилетнему ребенку — до сих пор стыдно.

— А разошлись как?

— Как обычно. «Проммаш» уже на ладан дышал, мы со своего ЗПК раз за разом отгружали пресс-формы и другое железо на лом. Я следом сам ушел к металлистам. Она — в один из цехов при кладбище: там вся Ватутина либо памятники делала, либо венки плела. Так и жили — Зойка то у одной бабушки, то у другой. Тонька утром бетон и крошку мраморную мешает, днем на полировальной машинке стоит, а вечером, когда уже сил нет меня ждать и любить, — сериалы смотрит. А у меня служебный «фольксваген», Любаша из бухгалтерии и вообще совсем другая жизнь.

— Со скандалом ушел?

— Нет практически. Последней каплей была история с Джафаром. Ну, это я его так назвал. Сосед наш Макарыч… сейчас, поди, за Лося ротой командует… Так вот, он на своей «шестерке» как-то сбил собаку. Огромный волкодав, метис овчарки с носорогом. Сбил, значит, и привез ко мне. Выручай, дескать, Макариха вместе с собакой из дому сраной метлой погонит. Рассказывал, мол, пусть пару дней перележит, а там пристроим. Ну, говорю, заноси. Приходит Тонька. Видит, лежит песик — ровно на половину прихожей хватило. А тот уже отогрелся, очухался, переломанную лапу вдоль тела вытянул и тихонько урчит на входящих. Не рычит, но понятно, что лучше ей к нему не подходить. А у нас и так отношения были уже никуда. Ну, вечер она перетерпела. Утром встает, а там лужа от двери до двери и гора — я такую из себя не выдавлю. Короче, чтобы не утомлять: приехал Макарыч и забрал нас с Джафаром к своей матушке. Так началась моя новая жизнь. А старая… а старая поломалась, как сигарета в трясущихся руках. Через полтора года началась война. Я — здесь, Тонька в ополчении кашеварит, Зайка по очереди у бабушек в Фабричном.

— Понятно. Видитесь?

— С малой да, а с Тоней… ну о чем нам с ней? Все ж переговорено.

— Она живет с кем-нибудь?

— Не знаю, не интересовался. Мы стали чужими, когда еще в одной постели спали.

— Везучий ты, на самом деле. Дочь любит тебя, будет помнить.

— Как папка ее бросил? Мамка, как подрастет, подробностей расскажет про остальное.

— А может, и нет. Возможно, гордиться будет, ведь сама же воюет.

— Чувак! Ты не представляешь той обиды. Это тебе не «паркер» недостаточно золотой. Это, конечно, дар превратить любимую в мегеру, но кому я нужен такой одаренный?

— Значит, отгорело у тебя к ней.

— Отож.

— На фронт бабы пошли. У меня Алена пыталась в Минвосстановлении работать, но не потянула.

— Что так?

— Нервы не выдерживали, срывалась. Раз ума хватило тайком от меня через линию фронта партию наркоты провезти, ну и нарвались. Там чуток и я, конечно, накосорезил: пришел как-то и рассказал ей за бойца Ильина из артбригады. Да спросил, не подумавши, кого из наших старых знакомых можно нагнуть на той стороне — лекарств добыть. Жалко его было как никого. Попал этот пацан под фосфорную мину — обгорел от берцев до пояса, только что хвостик спереди чудом не пострадал, хотя пропалило ноги местами до костей и сухожилий. Пачка операций, пересадками кожи все руки, спину и живот с него сняли прямоугольниками. Однако вытянули наши врачи. При этом половину медикаментов НЗ на него израсходовали, а лечения там еще на пару месяцев минимум. И нужны обезболивающие. Край нужны, их вообще катастрофически не хватает, и это, как ты понимаешь, не аспиринчик. Они экономят, тянут как могут, колют ему в два раза реже, чем стоило бы, а он на стены лезет. Говорит, что если бы вставал, то уже из окна выбросился. Моя это дело услышала, втихаря на ус намотала, сама выяснила в клинике все назначения. Быстро списалась с кем-то по интернету на той стороне, и бывшие коллеги-бизнесюки ей все это дело прикупили. Но главное осталось — как доставить?! Я бы не пустил, понятное дело. Поэтому она типа «поехала к маме»: пристегнулась к евангелической миссии, сделала лицо попроще и рванула вместе с ними на Дивнозерский пропускной.

— Огонь девка!

— Ага. Туда прошли без затей. Обратно в три, потому что в пять переход закрывается. А ей до места встречи сто километров в один конец. Она успевает, привозит короб лекарств, распихивает ампулы в сумку, по карманам, чуть ли не в трусы. Дом молитвы, машина волонтеров, сумки с вещами для беженцев — и вперед на родину. На одном из блокпостов в двадцати километрах от перехода их тормозят пьяные гвардейцы: «Лежать-бояться! Кто-чего-куда-какие?! Все вон! Руки на машину! Документы! Вещи к осмотру!» А у нее около ста ампул. И мы ведь знаем, что с трех ударов прикладом по пальцам она расскажет: что это, кому именно и зачем. Она тоже не хуже нас с тобой все понимает. Однако евангелисты не в первый раз тут ездили. Во-первых, никто никуда не вышел. Во-вторых, они велели — велели, Яков! — пригласить к машине старшего. И, в-третьих, сами начали петь гимны или псалмы, что у них там положено в таких случаях петь. Нацики чуть выдохнули от такой резкости. Приходит старший. Как Алена рассказывала, такой себе жирдяй в камуфляже. Очередной неадеквашка с повернутыми вовнутрь глазами. Говорит, ощущала, как внутри него клокотала дикая ненависть — и ему без разницы, на кого ее выплеснуть. Навел резкость: что да как? Объяснили, показали документы. Ведь это же протестантская миссия с какими-то международными гарантиями и соответствующими бумагами как раз для таких вот бабуинов, прикрутивших себе точку на дороге. Тот с пьяных глаз еще попытался быковать, что-то пырхнул напоследок, но пастор с вежливой улыбкой патологоанатома тихо спросил: «Горя ищешь?» Нацик потупил для приличия, вернул документы и отсалютовал им напоследок: «Слава нации!» В бусике молчание. Тот набычился и снова, уже с наездом: «Слава нации!» Молчание. Он начинает звереть. Вновь подошел к машине, положил ствол в оконный проем и цедит: «Отвечать надо — слава героям! Понятно?!» Отошел от машины, гаркает: «Слава нации!» И тут миссия, прекрасно поставленными голосами, слаженным хором в ответ: «Слава Богу!» Тот моргнул полтора раза, посмотрел на подельников на блокпосте и, махнув рукой, обреченно вымолвил: «Ну ладно тогда… Счастливо!» Алена по возвращении всосала залпом полбутылки конины. Потом всю ночь по очереди обнималась с унитазом и колотилась в холодном поту под двумя зимними одеялами.

— Спасли парня?

— Да, но ходит с двумя костылями. И не факт, что когда-нибудь пойдет без них.

— А девка-то твоя — огонь…

— Да кто спорит.

— Она у тебя боговерующая, что ли?

— Кто? Алена?! Да как обычно, пару раз в год на праздники бегает в церковь возле дома.

— Ты и столько не ходишь?

— Да я по работе обычно. Одним словом, верую, конечно, но сам.

— Да… понятно. И я такой. Тоже вот — не верил. Баба Христя — та Зойку с детства учила. Говорит ей: «Если что — ты, внученька, у Бога проси». Заечка ей: «Не знаю, что просить у Бога…» Та в ответ: «Попроси, внученька, чтобы молитва всегда сполнялась». «Ты че, ба?! Какая молитва?!» — «Ну, «Отче наш», например…»

— А что бы ты сейчас просил?

— Ну, дать возможность подмыться, трусы свежие, чтобы, если что, — в морге не краснеть перед санитарами.

— Я серьезно!

— Я тоже. В наших условиях умереть, не обосравшись, — уже достижение.

— Это понятно, а по жизни?

— По жизни… Знаешь, чувак, наверное, чтобы Тонька поняла и простила. Не за баб моих, не за то, что бросил. Поняла — почему. Поняла, как я Зойку люблю. Чтобы зла не держала и душу себе не рвала. Хорошая она баба. Мать преданная — и жена была верная. Это я предал — не вытянул я ее вслед за собой. А не вытянув, поменял на свою новую жизнь, где ей уже не было места. И бросил…

— А я бы за Игорька попросил…

— Это кто?

— Мальчик из первого детдома.

— Если не хочешь — не рассказывай.

— Да там нечего рассказывать толком. Оно где-то под небом сидело и вот только сейчас до сердца упало. Работали от Министерства новогодние утренники по детдомам. Считай, меньше месяца назад. Подрядился в Дед Морозы. Алену взял Снегуркой. Начали работать утренник — детвора визжит от восторга. Они все лето и осень в подвале просидели, еще не отошли толком, от хлопка дверью падают на пол и, как учили, ручками головы закрывают. Отработали здорово, вдохновенно выступили, раздаем подарки от Минвосстановления. Малышня лезет на руки и обниматься. Одна девочка говорит Алене, что та очень красивая. Моя как-то сдерживается, начинает задирать голову и ловить потекшую тушь. И тут меня как током…

— Ну?! Говори…

— Мальчик. Маленький совсем, лет пять. Обнимает за ногу и вдруг обреченно, не надеясь, говорит: «Забери меня».

— И дальше?..

— И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там, рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он — самый добрый и ласковый мальчик в группе — каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня-завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, Судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки — отвернулись в детдоме.

— Марк, я тебе не судья.

— Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…