Малышка Виктория быстро всему училась. Она обращалась с деревянной ложкой как никто, и сестра Изабель выбирала себе в помощницы только ее, когда готовила знаменитый пирог de las Hermanas[4]. Несмотря на юный возраст и крошечные ручки, Виктория прекрасно справлялась с яйцами и одним ловким движением отделяла белки от желтков. Эта девочка — дар небес! Другие сестры были настолько неуклюжими, что яйца одно за другим бились о пол. Сестра Изабель так и не оправилась от кусочка скорлупы, который попался ей на зуб однажды вечером. Оставалось лишь благодарить Бога за то, что этого не случилось с кем-то еще: например, со сварливой матушкой-настоятельницей сестрой Урсулой, известной своим пристрастием к церковному вину. Только представьте: она могла бы подавиться или распороть себе нёбо.

Сестра Изабель почитала святую Бернадетту Субиру. Морозным утром седьмого января тысяча девятьсот сорок седьмого года счастью не было предела: ее будущая протеже родилась в тот же день, что и пиренейская святая. Сестра вместе с дьяконом тут же крестила девочку: Виктория Мария Бернарда явилась в мир второй раз под эгидой праведницы. На всю жизнь она сохранит эти стигматы: жизнь блаженной мученицы, не признанной Ватиканом.

Виктория с наслаждением поедала пирог в компании других сирот, дюжины детишек, которые могли сами сидеть за столом: самому младшему было два года, самому старшему — десять. Еще четверо младенцев находились в другой комнате, где кисловатый запах срыгивания смешивался с теплым карамельным ароматом кожи малышей. Две монахини, специалистки по ловкому складыванию пеленок и срыгиванию, сменяли друг друга.

Из-за повсеместной нищеты в регионе в монастырь редко заглядывали желающие стать приемными родителями. В дни визита бесплодных пар малыши очень нервничали. Вместе с луковым запахом пота можно было буквально ощутить их трепет. Они мечтали о доме и материнской нежности, как в книгах, которые зачитывали до дыр. В монастыре имелось шесть новеньких экземпляров «Нового Катона», общепризнанного с тысяча девятьсот тридцать девятого года букваря всех испанских детей. Каждое утро после завтрака, обмакнув ломти хлеба в кофе с Молоком и отстояв молебен третьего часа, дети отправлялись на уроки. Чтение и арифметика. Они учились читать по слогам: ра, ри, ру, се, со, са, су, аз, оз, уз.

От первых строк, озвученных Викторией, разрывалось сердце: «AМО A MI МАМА MIMO A MI МАМА MI МАМА ME АМА». Насколько жестокой бывает жизнь: «Я ЛЮБЛЮ МОЮ МАМУ Я ЛАСКАЮСЬ К МОЕЙ МАМЕ МАМА МЕНЯ ЛЮБИТ». Дьявол в деталях. Произнеся последний слог, Виктория едва дышала.

После полудня девочки отправлялись в прачечную стирать, сушить и гладить простыни. Мальчики играли в мяч во дворе.

Виктория не была несчастным ребенком, но и счастливой она не была. Жизнь простой девочки подчинялась расписанию религиозных служб, уроков, готовки и уборки. У нее не было времени размышлять о своей судьбе. Несмотря на то, что ее бросили, Виктории удалось насладиться благами сестринства и не испытать на себе излишней жестокости.

Она обладала выдающейся внешностью: низкого роста, как все галисийки, с молочной кожей, густыми угольно-черными волосами, маленьким носом, зелеными глазами и густыми бровями — прямыми, словно две толстые карандашные линии. Взгляд кинозвезды. Божественная красота. Устоять перед ней было невозможно. Однако выбор приемных родителей никогда не падал на нее. Виктория оставалась в стороне — нераспроданный товар. Стоило будущему отцу взглянуть на нее попристальнее, бесплодная жена скрипела зубами и отворачивалась. В красоте Виктории чувствовалось мало католического. Она не выглядела милашкой: нет, уже в восемь лет она обладала способностью сбить мужчину с праведного пути. Сестра Изабель пыталась бороться с природой: каждый день бинтовала Виктории грудь, коротко стригла волосы, одевала в широкие брюки и рубашки, но ничего не помогало. Где-то там, глубоко, засел демон. Он уже просочился в кровь ребенка.

Несмотря на волнующую красоту, Виктория не отличалась уверенностью в себе и сомневалась, что ее когда-нибудь удочерят. Сколько раз при посещении будущих родителей она старалась быть еще вежливее, еще очаровательнее, но становилось только хуже. Каждый вечер она тихо молилась в постели, прижав большой палец к верхней губе. Пальцами рисовала кресты на губах и, выбившись из сил от бесконечных литаний, засыпала. «Dios te salve Maria»[5]. Хоть однажды прочитала она «Аве Мария» двести три раза, перебирая розарий? Виктория считала, что она сама виновата в горьких неудачах с удочерением: недостаточно молится, недостаточно добра, недостаточно умна, недостаточно хороша, проявляет недостаточно рвения.

— Somos hijos de Dios.

«Мы все — дети Божьи», — успокаивала она себя.

Виктория на всю жизнь запомнила шестое января тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. В честь праздника Богоявления, епархии и каудильо Франсиско Франко, регента Испании и уроженца Ферроля, город, в котором находился его родной дом, подарил бедным детям региона путешествие на автобусе до кинотеатра, где показывали фильм «Марселино, хлеб и вино». Впервые в жизни Виктория ехала на автобусе. Ее тошнило всю дорогу. Все над ней смеялись.

Кинотеатр был одновременно цирком, там воняло сеном и животными. Девочка смотрела фильм, подавляя непрекращающуюся тошноту. История сироты поразила ее до глубины души: на обратном пути она горько плакала, по-прежнему борясь со рвотным рефлексом. В автобусе она всматривалась в собственные ступни, пытаясь не блевать. У нее болели живот и поясница — казалось, она вот-вот умрет. Все это случилось накануне ее десятого дня рождения. Ночью из промежности Виктории полилась кровь. Обнаружив это, девочка подумала, что ее прокляли навечно, что она умрет от печали и все это из-за фильма. Или из-за автобуса.

Утром она осталась в постели, утопая в собственной менструальной крови, не зная и не понимая, что с ней происходит. Пока остальные выходили из дортуара, Виктория, словно раненый зверь, лежала, свернувшись в позе зародыша, и молилась, прижав пальчик к верхней губе. Сестра Изабель прибежала в спальню, и Виктория спряталась под одеялом. Сестра рывком сорвала покров и мгновенно все поняла.

— Ничего страшного не случилось, это нормально. Виктория, у меня есть хорошая новость. Кое-кто ждет тебя. Небеса услышали наши молитвы. Она не могла прийти раньше, у нее не было ни денег, ни еды, но твоя мать здесь, Виктория! Твоя настоящая мать.

Прекрасная окровавленная девочка лежала без сил, и вдруг ей объявили, что marna здесь, пришла за ней, позаботится о ней и накормит. Сестра Изабель помогла Виктории с туалетом и отвела в душ. Под теплой водой мышцы расслабились. Виктория смотрела, как сгустки крови падают на белый кафель и уносятся розоватыми струйками в слив.

Сестра Изабель подготовила тканевую прокладку, чтобы девочка положила ее в трусы, и одела Викторию в новое платье, припасенное для особого случая. Для отъезда. Новое хлопковое платье цвета морской волны в белый горошек. Сестра взяла флакон одеколона, припрятанный в прикроватной тумбочке, смочила духами руки и голову девочки, после чего причесала ее. У монахини щемило в груди, но она продолжала улыбаться Виктории, которая внезапно повзрослела. Интуиция подсказывала сестре Изабель, что мать, явившаяся за своим чадом, не будет соответствовать детским мечтам.

Сестра Изабель отказывалась признавать Божий замысел в возвращении блудной матери, что было не по-христиански с ее стороны, но она не могла ничего с собой поделать. Она знала. Собравшись, Виктория обошла монастырь, держа за руку сестру Изабель. Никогда ранее она не сжимала ладонь сильнее. Затем она расписалась в журнале и покинула дом. Пройдя через ворота, она наконец оказалась лицом к лицу с матерью.

Долорес сурово посмотрела на ребенка. На правом боку у нее висел младенец, а в левую руку вцепилась темноволосая девочка, которой едва исполнилось пять лет. Хесус прятался за спиной матери. Он смотрел себе под ноги, внимательно изучая две пары надетых друг на друга носков, сложившихся гармошкой на окоченевших икрах. Он вырос и стал подростком. Не двигаясь, Долорес внимательно вглядывалась в свою дочь. Трио походило на скульптуру: все затаили дыхание, плоть застыла при виде восхитительной Виктории. Долорес уже пожалела, Что пришла. Девчонка оказалась слишком красивой — от нее будут одни беды.

Виктория робко шагнула вперед и улыбнулась.

Эта первая детская улыбка, адресованная матери, навсегда останется без ответа.