Осьминог еще изрыгал пенистую слюну на камни, когда Долорес схватила его.

Она не боялась и крепко держала осьминога за сочленение головы и щупалец. Величиной он был примерно в метр. Головоногое медленно обвивало одной из липких конечностей руку Долорес. На ее лице не мелькнуло и тени отвращения или страха перед его объятия ми. Она зашагала по каменистому пляжу к бетонному бункеру, который служил ей домом. Руки у Долорес были голыми, несмотря на январский холод — зимний, влажный, убийственный холод галисийского побережья. А она в легком летнем платьице в цветочек потому что, по правде говоря, не влезала ни в какую другую одежду: ее живот, живот беременной женщины, готов был вот-вот взорваться.

Внезапно поднявшийся пронзительный ветер хлестнул Долорес по почти пылающим щекам. Она шла, прищуриваясь, чтобы не попали песчинки в глаза, пока не добралась до крыльца дома. Куб из грубого бетона без декора, без красок — без малейшего намека на красоту. Обшарпанный дом одиноко высился в крошечной долине на берегу океана, в километре от деревни Гатейра. Неужели кто-то может довольствоваться такой простотой? На первом этаже общая комната для всего, для всех, а наверху — спальня. Роль единственного излишества постройки отводилась внутреннему дворику, где сушилось белье и находилась святая святых любой хозяйки региона — каменное корыто, в котором Долорес стирала белье, мыла осьминогов и купала сына.

Ровно в тот миг, когда она принялась яростно колотить палкой по голове осьминога, случилась первая схватка. Она поняла, что готовится внутри ее тела. Больно, но не так, как от побоев Сантьяго; жестко, но не так, как когда он брал ее силой. Долорес мысленно молилась Господу Богу, Пресвятой Деве, Фатиме и всем святым мученицам. Пожалуйста, пусть он не будет таким же идиотом, как первый. Пусть сможет ловить треску в море. Пусть собственными руками построит мне красивый дом. Пусть защитит, если его отец осмелится поднять на меня руку. Осьминог корчился в предсмертных муках. Долорес продолжала нещадно его колотить. Схватки участились, живот принял треугольную форму, а губы вдруг исказились в странной ухмылке. Долорес ни за что не хотела кричать. Она погружала пальцы в осьминога в поисках черного сокровища. Глядя в небо, поискала вслепую, на ощупь, и улыбнулась: нашла. Осторожно взявшись большим и указательным пальцами, она аккуратно вытащила перламутровую железу, содержащую лакомые чернила. Долорес старалась не проткнуть мешочек, но очередная схватка застала ее врасплох. Электрическая молния пронзила тело и скрутила руки. Мешочек лопнул, забрызгав чернилами ее пальцы и бледные ноги.

Она завопила:

— iJésus!

Она звала сына, но не Божьего, а своего. Пятилетнего Хесуса с идиотской улыбкой на ангельском личике. Тот наконец явился. На грязной мордашке светилась радость: мама наконец-то позвала его! Долорес отправила сына за соседкой:

— iDate prisa imbécil![2]

Хесус побежал.

Дожидаясь, Долорес отправилась в дом и поставила греться воду. Она по-прежнему корчилась от боли, но не издавала ни звука, ни стона. Берегла силы. Потом Долорес легла.

Хесус вернулся со старухой Кларой.

Соседка молча встала на колени у ног страдающей матери и раздвинула их:

— Ya esta aqui.

Он уже здесь. Хесус выглянул из-за сгорбленной спины повитухи, чтобы лучше видеть. Под морщинистыми ладонями Клары виднелась голова новорожденного в обрамлении лобковых волос.

— Empuja.

Тужься. Долорес одним толчком избавилась от того, что стесняло ее последние месяцы.

— Что там? — спросила она.

Клара держала младенца на руках. Взглянув на промежность ребенка, она в мгновение ока поняла, что ему уготована тяжелая судьба. Посмотрела на Долорес и ответила:

— Девочка.

Долорес отказывалась верить. Она ждала сына — настоящего, сильного. Но не этого. Не девочку. Ей не нужна дочь.

— Несите к монахиням, только им нужны девчонки.

Достав из кармана фартука крошечный нож с почерневшим лезвием, Клара перерезала пуповину. Долорес молча встала, вытерла кровь с промежности, словно только что справила малую нужду, и с трудом побрела наружу. Только добравшись до каменного корыта, только там возле мертвого осьминога она проблевалась. Хесус не издал ни звука. По его лицу текли слезы, смывая грязь с пухлых щек.

Соседка Клара взяла малютку, уже обездоленную, потому что ей отказали даже в имени, и понесла как можно скорее в монастырь Святой Каталины, который славился на весь регион своим воздушным заварным пирогом. Встав у двери, Клара постучала. Младенец, закутанный в белую простыню, был похож на большую колбасу.

— Она не нужна моей соседке. У нее нет денег, муж в море, а единственный сын — tonto[3].

И протянула девочку. Монахиня взяла ее и решила судьбу ребенка иначе: в тот день, в канун Богоявления, она назвала младенца Викторией. Первая победа над адом.

Виктория — моя мать.