В начале августа на мрачном рижском небе блеснул для евреев лучик надежды. Из Центральной тюрьмы освободили несколько десятков врачей и ремесленников, которых арестовали сразу же с приходом немцев. Хотелось верить, что и тысячи других узников еще живы и вернутся домой.　

Но рассказы этих немногих уцелевших и освобожденных из тюрьмы не оставляли места надеждам. Большими группами арестованных непрерывным потоком в течение многих дней куда-то увозили из Центральной тюрьмы, и никто не вернулся. Об их судьбе впоследствии поведали местные жители района Бикерниеки, рассказавшие, что в течение всего июля мимо них везли людей на грузовых машинах, а из соседнего леса непрерывно доносилась ружейная пальба. Назад машины возвращались пустыми. После этого никто больше не сомневался, что именно там, в Бикерниекском лесу[58], фашисты убивали этих людей.　

Мемориал в Бикерниекском лесу

Но что могло значить освобождение группы портных, сапожников и других? Допустим, они нужны немцам для воинских мастерских. Ну, а врачи? Ведь евреям-врачам запрещено лечить «арийцев», точно так же, как и врачи «арийцы» не вправе оказывать медицинскую помощь евреям.　

Мы строим всевозможные догадки. Видимо, боясь вспышек эпидемий среди еврейского населения, лишенного доступа к больницам и поликлиникам, фашисты разрешили организовать специально для евреев небольшую амбулаторию далеко на Московской улице, на углу с Ливанской. И, вероятно, для работы в этой амбулатории освободили из тюрьмы нескольких врачей.　

Все мероприятия по изоляции евреев от «арийского» мира немцы осуществляли через так называемый «Еврейский комитет» — «юденрат»[59], якобы созданный ими для осуществления самоуправления. Некоторые члены «юденрата» пытались кое-что сделать для облегчения участи терроризируемых евреев, обращаясь в какие-то немецкие инстанции. Но вскоре выяснилось, что вся эта затея с «комитетом» — сплошная фикция для надувательства и более организованной расправы с обреченными жертвами.　

На другой день я снова решила пойти к себе на квартиру. По дороге вижу евреев. Они с желтыми шестиконечными звездами на груди и спине. Мне странно видеть пешеходов, шагающих по мостовой и избегающих тротуаров[60]. Я же по привычке иду по тротуару. Меня останавливает пожилой еврей и наставительно поясняет:　

— Должно быть, вы приезжая и еще не знаете, что нам, евреям, уже давно запрещено под страхом строгой кары пользоваться тротуаром. Берегитесь, могут заметить и донести.　

Я сошла с тротуара, внимательно наблюдаю картину. Евреи ходят по мостовой, вернее, по обочине, совсем рядом с тротуаром, чтоб не попасть под колеса автомашин, не угодить под копыта лошадей.　

В глазах «арийцев» такое унижение, видимо, должно служить иллюстрацией превращения «неполноценной расы» в мире «новой Европы» в скот.　

Вытянувшись вереницей, будто гуси, евреи, помеченные желтым пятном, словно прилипшим осенним листом, шагают отдельно. Впервые увидев это гусиное шествие, я невольно улыбаюсь, хоть положение это глубоко трагично.　

Я подошла к своим дверям. Прислушалась. Тихо. Позвонила. Вышла управляющая. Согласно приказу Свипсте, фрейлейн Крисон, нехотя, скрепя сердце, но все же возвращает мне ключ и убирается.　

Я начала осматривать вещи, пытаясь понять, что могло случиться с сестрами. Но обследование не принесло мне утешения. Напротив, по комнатам разбросаны такие вещи, что, по моим предположениям, в дорогу они бы их непременно должны были взять.　

В моей комнате царит полный беспорядок, повсюду хлам и всякое барахло, стоит грязь и вонь. Лучшие вещи разграблены.　

Мне страшно оставаться здесь надолго. Я думаю, к кому бы пойти из моих хороших знакомых латышей и предложить им получить мое «наследство». Останавливаюсь на Межулис — это моя хорошая знакомая, довоенная заказчица. Пошла туда. Она живет за Двиной. Мы тепло поздоровались, и я поведала ей о своих страшных переживаниях. Я предложила ей пойти взять себе кой-какие мои вещи и отрезы у Крисон, явившись к ней в качестве моей заказчицы, которая пришла за своим материалом. Уяснив приметы каждой вещи, цвета и типы тканей,　Межулис направилась к управляющей и получила от нее все, что просила.　

Через некоторое время я еще раз пошла к себе. Я позвонила соседке Ламберт, которая жила в квартире напротив. Увидев меня, она очень разволновалась и рассказала, что прошлой ночью был страшный шум — меня искали. В мою дверь так сильно стучали, что все проснулись, и она тоже выглянула на лестничную клетку узнать, в чем дело. В дверь ломились двое «повязочников». Увидев испуганную женщину, они гаркнули, чтобы она немедленно скрылась с глаз, не то будут стрелять. А наутро выяснилось, что это были братья фрейлейн управляющей, фашисты-добровольцы, члены «Перконкруста». Это они пришли арестовать меня как коммунистку.　

Сама Крисон затем приходила и бахвалилась перед жильцами своим «высоким родством» и «славными делами» ее братьев при новой власти.　

— Ваше счастье, — закончила сочувственно соседка, — что вы не ночевали у себя: эти звери не выпустили бы вас живьем! Мне ясно, что здесь я больше не должна появляться.　

*

Мне нужно было срочно устроиться куда-нибудь на работу. Согласно приказу все трудоспособные евреи обязаны были работать. Соня Боброва пристроила меня прислугой к немецкому офицеру, расположившемуся со своим адъютантом в квартире ее брата, в доме на углу улиц Елизаветинской — Юмарас. Брата Сони арестовали в первые дни оккупации и расстреляли, но жена его с ребенком успели эвакуироваться. Таким образом, из всей семьи в квартире Сониного брата осталась одна старенькая мать.　

Я обязана была убирать квартиру офицера, стирать белье и выполнять прочие обязанности прислуги. Сперва мне было нелегко, пока я, наконец, не свыклась с педантизмом немца и его привычками. Денщик учил меня делать все по немецким правилам. Ни платы, ни еды за труд, как и любой из евреев, я, понятно, не получала. Тем на менее моей «должности» могли бы позавидовать многие, например работающие целыми днями на восстановительных работах под открытым небом и перетаскивающие на себе камни, а также многие и многие евреи, согнанные в различные немецкие воинские учреждения и тоже не получающие ни гроша за каторжный труд.　

Однажды я возвращалась с работы домой. Навстречу шел мальчуган в школьной форме. Поравнявшись со мной, он неожиданно подскочил ко мне и в ярости со всей силы ударил　меня ногой в живот так, что я свалилась на землю, распластавшись на мостовой. Я разрыдалась, но скорее от боли душевной, чем физической. На углу стоял полицейский-шуцман. Я поднялась и подошла к нему пожаловаться на подростка.　

— Кто это был — еврей или нееврей? — спросил он, как будто готовый заступиться.　

— Но кто бы это ни был, это же хулиган. Посмотрите, вот он еще стоит там, кажется, он латыш, — продолжала я возмущаться. В ответ он рассмеялся и самодовольно сказал:　

— Он мог с тобой сделать что угодно — плюнуть в лицо, задушить — все, что ему вздумается, это его право. Он здесь хозяин.　

Мне делается страшно: такие могут пойти на все.　

*

Мой офицер живет в веселье и довольстве. Ежедневно к нему приходят латышские фрейлейн. Они запираются, кутят день и ночь.　

Однажды утром, придя на работу, я застала нескольких девок, которые так нагадили в туалете, что туда просто невозможно было войти.　

Увидев меня, они злорадно завизжали, и одна из них, перед тем как хлопнуть дверью, нагло бросила мне:　

— Ну, «юдша»! Иди убери все в уборной, чтоб все было чисто, тебя ждет работа! — Девки заржали весело с издевкой.　

Как-то офицер пришел расстроенный и, будто нехотя, сказал, что мне придется оставить его: вышел новый приказ — уволить евреев, работающих на частных лиц. Он ходил взад-вперед по комнате, размышляя вслух:　

— Жаль, жаль, очень прилежная женщина. Послушай, а может быть, ты не совсем еврейка? Может быть, в тебе течет хоть немного арийской крови? А? Я бы смог тогда добиться, чтобы тебя оставили у меня, сказал бы, что ты моя любовница. Ну как? Ты же красивая женщина, не так ли?　

— Нет, нет! Что вы? — отрицательно покачала я головой. — Я чистокровная еврейка.　

— Жаль, очень жаль, тогда нам придется расстаться, — сокрушенно повторил он несколько раз.　

Так я потеряла рабочее место и одновременно с ним пропуск в город — «аусвайс»[61]. Спустя несколько дней я узнала, что　это было связано с приказом об обязательном переселении всех евреев в гетто где-то на Московском форштадте[62].　

Никто не понимал еще тогда даже смысла слова «гетто»: оно казалось каким-то всеобщим, крылатым, было у всех на устах. Кого ни встретишь — только и слышишь: «гетто», «гетто», «надо переезжать в гетто», «как будем жить в гетто». И все в этом же духе.　

Мы с Соней Бобровой решили держаться вместе и впредь. Мы пошли посмотреть гетто, подыскать себе жилье.　

Для гетто отгораживали колючей проволокой небольшой район от улицы Лачплеша вдоль Лудзас до Старого еврейского кладбища.　

Район гетто — самый бедный, это запущенная часть города[63]. Здесь и раньше проживало много бедных евреев, но в основном в этом районе жили русские рабочие, кустари, ремесленники. Жилищные условия в этом районе гораздо хуже, чем в других районах Риги. Во многих домах нет ни водопровода, ни канализации, ни электричества, не говоря уже о газе, центральном отоплении. Домишки здесь старые, низкие, много ветхих деревянных.　

Черным обозначены кварталы, в которых предусматривается разместить всех рижских жидов». План из газеты «Тевия» (23 августа 1941 г.)

Так как неевреи не имеют теперь права жить бок о бок с евреями, видимо, всех их переведут из отгороженного гетто в освободившиеся квартиры евреев в «арийской» черте города[64].　

Конечно, найдутся и такие, кто не захочет покинуть насиженные места — собственный дом с огородом, садом — и с кем-то меняться. Во всяком случае никто из них не будет в накладе, напротив, большинство выиграет, перейдя в центр, в богатые еврейские дома с обстановкой, удобствами, со всем годами нажитым добром.　

Разве смогут евреи перенести все свое имущество в тесноту гетто:　30 тысяч человек на нескольких улицах?[65] В гетто полагается четыре квадратных метра на человека — не больше.　

Мы ходим по улицам, где будет гетто, осматриваем каждый угол. Фашистская антисемитская газета «Тевия»[66] описывает существующее уже два года Варшавское гетто[67], как сущий рай для евреев: все там к их услугам, есть даже кафе и театры. Глядя на то, что творится вокруг, как перебираются сюда и ютятся обездоленные семьи и сироты, мы понимаем, что все эти описания — просто издевка.　

Ограда Рижского гетто. Надпись на немецком и латышском языках: «По лицам, которые перелезут через забор либо попытаются через забор установить связь с жителями гетто, будут стрелять без предупреждения»

Соня Боброва страшно переживает: у нее семья, старая мать, дочка — как они будут жить в гетто? У меня самой на сердце тревога, тысячи вопросов мучают меня, но я стараюсь утешить подругу, говорю ей, что постепенно устроимся здесь, будем жить, как тысячи других, помогать друг другу, работать и надеяться…　

В гетто мы, наконец, разыскали квартиру на Лудзас, 37, и через несколько дней перебрались. Мне удалось взять еще кое-какие вещи из своей квартиры, а мебель и часть вещей я отдала соседке Ламберт и дворнику.　

У еврейского магазина. Фото в газете «Тевия» (23 августа 1941 г.) сопровождает подпись: «Эта　картина у жидовского магазина показывает, как они не умеют поддерживать порядок и в своей среде. Пока некоторые стоят в очереди, другие пытаются попасть в магазин без очереди»

Из гетто в сопровождении гражданских латышей и немцев-военных ежедневно отправляются на различные работы в город　большие колонны мужчин и женщин. Я не зарегистрировалась и отсиживалась дома: за работу все равно не платят и не кормят. К 24 октября гетто было полностью отгорожено от внешнего мира двойным высоким забором из колючей проволоки, ворота центрального входа с улицы Садовникова тоже были перекрыты, рядом в будке поставили стражу, так называемую «вахе»[68]. С этого дня свободное движение из «арийской» части в гетто и обратно было запрещено под страхом смерти[69].　

Часто в гетто появляются пьяные эсэсовцы и вовсю орудуют. Горе тому, кто попадается им на дороге под горячую руку. Немцы и латыши-фашисты безжалостно избивают, калечат прохожих, а то и просто пристреливают. С наступлением темноты, они врываются в дома, грабят, издеваются, уводят с собой людей, которых больше никто никогда не увидит.　

У «вахе» строго контролируют и возвращающиеся колонны. Если фашисты обнаруживали у кого-нибудь продукты, их отбирали и на провинившихся обрушивали град ударов шуцманских дубинок. Многих таким образом засекли насмерть, многих пристрелили. С продуктами становилось все хуже, в магазин «выбрасывали» лишь немного гнилых овощей. Люди держались в основном на запасах, которые удалось пронести с собой в гетто, однако во многих домах уже начинался голод. Зима в 1941 году, как назло, была ранняя и суровая. С дровами было туго, так что к голоду должен был прибавиться еще и холод. «Как будем жить дальше?» — мучил всех вопрос.　

Фашисты, однако, вскоре «избавили» гетто от подобных забот.