Я прибыла в Варакляны к нашим родственникам Тальвинским. Они были мне рады, но радость эта была мимолетной: и над Вараклянами появились гитлеровские бомбардировщики.　

Прошло еще несколько тревожных дней. По главной дороге теперь массами без конца идут на восток красноармейцы. А вместе с ними множество грузовых машин, битком набитых беженцами: женщинами, детьми, мужчинами. Все бегут. Несется беспрерывный людской поток.　

Я спрашиваю у некоторых, откуда и куда они едут. Никто ничего толком не говорит, все уклоняются от прямого ответа.　

Вскоре на шоссе становится тише, редеют толпы. Как-то днем вижу: еле бредет по дороге красноармеец, измученный, согнутый, волочит винтовку. Чуть дальше движется еще несколько таких же изможденных солдат. Ясно, что фронт близко, они — последние. Приближаются немцы. Рождается тревога, возникает паника. Отсюда надо бежать, надо спасаться. Все собирают вещи. Кое-кто уже уезжает. Но все это происходит как-то странно секретно. Никто ни с кем не делится.　

И моя тетушка Тальвинская, охваченная общим настроением, тоже собирает вещи. Ее сын приводит лошадь, запрягает телегу и складывает разный скарб.　

Я сажусь в телегу и жду остальных. Моя тетушка все не может оторваться от знакомых, те отговаривают ее:　

— Мы старые люди, куда нам ехать? И она колеблется. А в этот момент к нам подходит какая-то еврейская девушка и говорит, что ехала поездом и была уже у границы под Зилупе[24], но через границу никого не пропустили, никому из большой массы беженцев не разрешили уехать в Россию[25]. Вот она и вернулась в Варакляны. Мы не знаем, что делать.

Рынок в Вараклянах. 20-е гг.

Еврейская школа в Вараклянах (здание сожжено во время войны). 30-е гг.

Проходит час, два… Узнаём, что на лошадях уже вообще невозможно уехать, все дороги обстреливаются местными фашистами и диверсантами[26]. Значит, нужно остаться и довериться судьбе. Мои родственники решают ехать в деревню к знакомым крестьянам и там переждать, пока не стихнет стрельба.　

Деревня примерно в трех километрах от Вараклян. Мы едем туда на своей лошади.　

Вот и деревня.　

Уже вечер. Знакомый крестьянин ведет нас в комнату, устраивает　

на ночлег. На другой день поутру мы выходим из дому оглядеться, выяснить, что творится вокруг. Из соседнего леса выходит молодой краснолицый мужчина лет двадцати, здоровяк, заросший, обутый в лапти. Не глядя на нас, он направляется прямо к нашему хозяину. Они отходят в сторонку и шепчутся, а затем хозяин подходит к нам и говорит:　

— Вы можете вернуться в город, там уже тихо, и никто вас не тронет.　

Нам этот парень кажется подозрительным, и мы не знаем, стоит ли ехать. Тогда хозяин обещает, что сам пойдет в город выяснить обстановку. Через несколько часов он возвращается и говорит, что в городе спокойно, советует нам ехать, не задерживаясь.　

Напоследок хозяин накормил нас, моя тетя его благодарит, щедро расплачивается, и мы возвращаемся к Варакляны. Там действительно тихо, мирно, все улеглось.　

Я пошла по городу проведать других моих родственников и знакомых. Большинство из них еще в укрытиях.　

Один из моих двоюродных братьев — Гутман со своей семьей все же эвакуировался, об остальных рассказывают, что они разбежались — кто в окрестные деревни, кто прячется в подвалах. Но в основном никто ничего не знает о других, каждый сам по себе.　

На следующий день в городе появляются первые немцы. Говорят, что это десантники-парашютисты. Они начинают хозяйничать в городе. Прежде всего они пускаются по еврейским домам, требуя продукты: яйца, масло, молоко и пр.　

К колодцу через дорогу напротив нашего дома подошел напиться немец-солдат, но, прежде чем зачерпнуть воды, он подозвал нас и предупредил:

— Если вода отравлена и пострадает хоть один немец, то будут уничтожены сотни евреев.　

На другое утро я направилась к своим дальним родственникам, жившим недалеко за городом. У них была дочка лет шестнадцати. Мы с ней расположились на полянке возле дома. Вскоре появился полупьяный немец с красным испитым бандитским лицом. Моя подружка бледнеет от страха, прижимается ко мне, прячет лицо за мое плечо.　

Немец подходит ближе и спрашивает, являемся ли мы “zum haben”, т. е. «постельными». Бедняжку девушку лихорадит еще сильней, но я держусь спокойно и хладнокровно отвечаю ему:　

— Пойдите вот туда, в тот дом, я знаю, там много женщин, они вам понравятся, уверяю вас, вы получите большое удовольствие. Они вам бросятся сразу на шею, — и рукой указываю ему на высокий дом.　

Немец, с трудом держа равновесие, грозит рассчитаться со мной, если я его обманула. Все же он уходит вперед.　

Мы вдвоем стремглав бежим домой и прячемся на чердаке, глядим на улицу сквозь щели досок, ждем, что будет дальше. Немец действительно зашел в указанный дом, но вскоре вышел, стреляя из пистолета в воздух. Он ищет нас, расспрашивает прохожих, куда мы делись. Нас обеих от страха лихорадит. Мы приходим в себя лишь после того, как убеждаемся, что немец, прекратив, наконец, поиски, убрался восвояси.　

Позже в тот же день мы видим другое: местный латыш показывает какому-то немцу-начальнику, где спрятались советские солдаты. Он направляет немца в сторону большого ржаного поля.　

Немного погодя появляются несколько вооруженных немцев. Они уходят в сторону поля и вскоре приводят под конвоем целую группу раненых и изможденных военнопленных.　

Такие сцены повторяются и на следующий день. Пленных гонят группу за группой. Мы провожаем их с болью в душе, не отрывая взглядов от обреченных. Не оставляет мысль, что нас ждет та же судьба.　

Советские военнопленные на улицах Риги. Июль 1941 г. Фото из газеты «Тевия».

Спустя несколько дней было объявлено, что евреи не имеют более права общаться с неевреями, например лечиться у нееврейских врачей, пользоваться услугами «арийцев», стоять вместе в очередях и т. д. Отныне евреи могут закупать продукты лишь в специально отведенном для них магазине на базарной площади.　

У этого магазина теперь ежедневно выстраиваются длиннейшие очереди. Магазин снабжается хуже остальных — явно, чтоб нам жить впроголодь.

Бывает, что в очереди начинается ссора из-за места, за количество продуктов в одни руки и просто, ни с того ни с сего. Проходящие мимо немцы и местные «арийцы», наблюдая эти сцены, отпускают злорадные шуточки.　

Однажды в очереди стояла еврейская девушка лет девятнадцати-двадцати, психически больная. Немцы обратили внимание на ее чудаковатость и придрались. Они пытались заставить ее петь, танцевать. Девушка отказалась, скривила гримасу. Тогда немцы безжалостно обрушились на нее с нагайками. Та дико закричала под ударами, садисты от удовольствия покатывались со смеху.　

Ежедневно немцы хватали на улицах случайно проходивших евреев, преимущественно пожилых, и гнали их на работы. В основном их заставляли по многу раз подметать и чистить одни и те же улицы, дворы, помещения и др.　

Было очевидно, что это делается не по необходимости, а исключительно с целью издевательств и унижений.　

Несколько позже стало известно, что немцы изнасиловали молодых еврейских девушек, забрали у них ценные вещи, избили и выбросили из окон. Такие события стали нормой жизни евреев под властью фашистов.　

Однажды появилось официальное сообщение: крестьян из вараклянской округи приглашали собраться в следующее воскресенье на базарной площади. Я тоже пошла посмотреть, переодевшись, чтоб меня не опознали.　

Вдруг немцы начали бросать из магазина прямо в толпу разные вещи, преимущественно мелочи: пачки папирос, спички, кофе, нитки и т. д. Люди бросились на пакеты, начали рвать друг у друга из рук, некоторые подрались, началась свалка, неразбериха. Из толпы донеслись крики — кого-то раздавили.　

Немцы выстрелили несколько раз в воздух и прекратили подачки. Толпа наэлектризовалась, загудела, взбудоражилась до предела. Все чего-то еще ждали.　

Немцы, видимо, задумали организовать знакомство с местным населением, выступить с пышными речами в роли «освободителей». Обещаниями и подарками они намеревались подкупить народ, расположить к себе и натравить на «большевизм и жидов». А тут толпа вышла из-под контроля. Никто не выступил, встреча так и не удалась.　

Продержав толпу еще недолго на площади, немцы объявили, что знакомство окончено, и приказали людям быстро разойтись по домам.　

*

По городу распустили слухи, что всех евреев будут убивать. Латыши — знакомые и соседи — перестали с нами разговаривать, при встрече проходят мимо, отворачивая голову, не замечают, словно мы уже не существуем, все старое перечеркнуто. Теперь они уверены, что ранее существовавшие добрососедские отношения им больше не понадобятся, а расплаты за предательство не будет.　

Мы чувствуем по всему, что неотвратимо надвигается смерть, охватывает оцепенение и мучительный страх. Ни о чем нельзя думать, от любого стука или чужого голоса вздрагиваешь. Все кажется, пришли за нами, уже начинается…　

Мы договорились одновременно всем отравиться, прежде чем нас поведут на бойню, если увидим, что к нам идут полицаи. Тетя раздобыла сильный яд и раздала всем нам.　

А пока, чтобы немцам после нас ничего не досталось, мы портим вещи и мебель, режем кур, уничтожаем все хозяйство.　

Как и все остальные, я тоже чувствую себя живым трупом, хоть стараюсь что-то делать, куда-то днем ухожу; но ни на минуту не оставляет чувство обреченности, безысходности, надвигающейся смерти.　

Так проходит еще несколько дней. 15 июля разнесся слух, что беженцы, приехавшие в Варакляны, могут возвращаться в свои города. Я пошла в полицейский участок спросить, правда ли, что дозволено ехать домой, и можно ли получить какой-нибудь документ с разрешением на поездку в Ригу.　

— Вы можете ехать куда угодно, — ответил мне полицейский, — но никаких разрешений мы не выдаем и за дорогу не гарантируем.　

Я твердо решила сейчас же ехать. Теперь мне нужно было как-то добраться до вокзала. Я обратилась к местному латышу-извозчику с просьбой подвезти меня за хорошую плату, но он наотрез отказался: «арийцам» возить евреев строго запрещается, он не имеет права.　

Пришлось разыскивать еврейского фурмана[27]. Мне указали адрес еврея-извозчика, я пошла туда с той же просьбой, но и он не отважился ехать: по дороге могут расстрелять нас обоих, он боится — у него семья, дети. После долгой беготни я, наконец, умолила другого еврея — владельца лошади, и он отвез меня после полудня на ближайшую станцию Стирниене, в восьми километрах от Вараклян.　

На станции я встретила большую группу евреев — мужчин, женщин, детей (это были, видимо, застрявшие беженцы).　

— Как вы попали сюда? — спрашиваю я их.　

— Так же, как вы, — отвечают они нехотя. Они скрытны, сторонятся людей, держатся семьями, ни из кого не выжать лишнего слова.　

Скоро подошел поезд на Крустпилс[28]. Столпившиеся на перроне пассажиры сели в вагоны. Поезд тронулся. В моем вагоне, в соседнем купе, едут две еврейки — мать с дочерью.　

Мать все время плачет, всхлипывает и причитает, видимо, кого-то из их родных убили. Соседки, латышские пассажирки, ворчат: они недовольны соседством евреек и демонстративно пересаживаются на другое место.　

Вечереет. Поезд прибывает в Крустпилс, дальше он не идет. Большинство пассажиров остаются в вагоне, я тоже не выхожу. Поезда на Ригу обещают только завтра.　

Медленно тянется время. Всматриваюсь в окно и вижу: перед окошком кассы на вокзале стоит очередь евреев, их регистрируют. Мне кажется, что некоторые из них приехали тем же поездом из Вараклян. Меня мучает вопрос: что все это значит? Я выхожу из вагона, начинаю прогуливаться вдоль поезда и всматриваюсь в то, что происходит у кассы. Одна женщина из очереди делает мне знаки рукой, чтобы я не подходила к ним. Я бы и так ни за что не подошла, а теперь немедленно забираюсь назад в вагон и начинаю скрепя сердце «непринужденно» беседовать со своими соседками. Вдруг одна обращается ко мне:　

— Вы не видели, как евреев загнали в товарный вагон и замкнули?　

От ее слов меня пробирает дрожь, но я ничем не выдаю себя. Через несколько минут я снова выхожу на перрон. Действительно, стоит забитый досками товарный вагон.　Неужели там евреи? И что с ними сделают? С тяжелым чувством я возвращаюсь в вагон и не выхожу всю ночь.　

Меня не оставляет мысль о людях, томящихся взаперти в товарном вагоне, об их судьбе. От волнения не могу всю ночь глаз сомкнуть. Соседки в вагоне спят. На меня никто не обращает внимания, видимо, не принимают за еврейку.　

Светлеет. Наступает утро. Поднимается яркое солнце, но на душе у меня мрак и уныние. Я думаю все о том же. Пассажиры просыпаются, приводят себя в порядок, они ожидают рижского поезда.　

Мои соседки, по примеру других, направляются за вокзал на зеленую лужайку и располагаются: разворачивают свои дорожные пакеты, едят, пьют, беседуют, шутят. Я тоже решила пойти к ним: я не должна казаться чужаком. Какая-то средних лет латышка, окруженная несколькими женщинами, держит в руках колоду карт и раскладывает их на платке, разостланном на траве: она хочет знать, жив ли ее сын. Другая спрашивает, можно ли по картам узнать, не случилось ли чего худого с ее мужем и дочерью и где они находятся в данное время.　

Я вступаю в беседу, говорю, что умею гадать. Они обрадовались, просят меня в середину. Мне передали колоду, и я начала. Конечно, я толкую все карты к добру: их родные живы, они скоро увидятся, будут счастливы — и всем женщинам в том же духе. За этим занятием проходит все время.　

В час дня подали поезд на Ригу. Пассажиры со вчерашнего поезда суетливо перебираются в вагоны, толпятся с пакетами, но держатся компаниями. Я тоже держусь вместе с латышками и сажусь у окна рядом с ними.　

Раздался свисток, взревел паровоз, и поезд, шипя, нехотя тронулся, постепенно разгоняясь. Мы поехали в Ригу. Монотонно стучат колеса, мы уже оставили за собой добрый отрезок пути.　

Но я замечаю, что пассажир, стоящий напротив в дверях, не спускает с меня глаз. Пытаюсь не смотреть на него, отворачиваюсь к окну. Но когда наши взгляды на миг встречаются, меня пронизывает холод и страх. Я чувствую его злое желание разоблачить меня, во всеуслышание объявить «жидовкой» — тогда я погибла. Я набираюсь духу и начинаю бойко говорить по-латышски со своими соседками и даже отпускать шутки. Я вижу, как взгляд моего преследователя становится мягче, теперь он не такой злой и пронизывающий.　

Мы приезжаем на станцию Гостини. Навстречу из Риги идет длинный состав открытых платформ, на них сотни латышских добровольцев, в основном молодых ребят.　

Добровольцы одеты в серо-зеленую форму айзсаргов[29]и старой ульмановской армии. Их кожаные ремни и портупеи обвешаны оружием. Я слышу, как они кричат:　

— У вас в вагоне есть жиды?　

Мое сердце замирает от страха, кровь ударяет в голову — сейчас ворвутся и меня схватят. Но тотчас впереди у окна раздается громко в ответ:　

— У нас в вагоне жидов нет.　

Пассажир, столь подозрительно сверливший меня злым взглядом, тоже повторяет эти слова.　

Я перевела дыхание, чуть отлегло. Наш поезд трогается дальше. Наконец, через несколько часов, Рига. Прямо с вокзала направляюсь домой.