Потом Александр долго не мог поверить в то, что произошло. Он долго торчал в уборной, до красноты натирая руки под струёй горячей, как кипяток воды – пытался смыть кровь. Потом сидел на крыльце и курил толстую кубинскую сигару, пока голова не закружилась, пока не затошнило от едкого, концентрированного табачного дыма.

Голоса в голове галдели без перерыва: рыдания матери, протесты Демида, грозный рёв отца. И молчание Данила. Удивительная, так несвойственная ему покорность судьбе. Молчание, которое врезалось в память не хуже самого громкого крика…

На лестнице дома их ждал Лёня Багиров.

– Ни черта не везёт вам с жёнами, парни. Крепись, Данил, – он сжал брату плечи в жесте поддержки, но Данил нервно сбросил его руки.

– Какого чёрта происходит?!

– По приказу Искандера Борисовича мы провели внутреннее расследование. Лилия – предатель.

У Александра тогда сердце свалилось куда-то в кишки, перед глазами заплясали ступеньки – первая, вторая, десятая – пока он, словно обезьяна, карабкался, спотыкаясь, по крутой лестнице вслед за сорвавшимся на бег Данилом. Лишь бы не наделал глупостей. А Лиля… «Что бы ни случилось, мы будем заодно. И против друг друга не встанем. И с Лилей ничего не случится.». Александр не мог ему обещать. Александр не знал, что ждёт их за дверьми особняка. Не знал, но догадывался. И от этого под грудью зудело сильнее.

– В подвал, – направил их Багиров, и тогда внутри что-то с треском оборвалось и грохнуло, отдавая тупой болью в висках. Если у порога особняка надежда ещё теплилась, то сейчас она сдохла, как вшивая псина под колёсами грузовика.

Огромные мокрые глаза, дорожки расплывшейся туши на щеках. Лилия Воскресенская, сидящая на стуле возле камина – первое, что Александр увидел, ворвавшись следом за братом в пыточную.

– Меня подставили… – шепнула она, глядя на Данила умоляющим взглядом, надеясь, что он ей поверит. И Данил верил. И Александр верил. Несмотря на обоюдную ненависть. Она ведь не совсем конченая, чтобы так поступить? Она ведь в своём уме? Топить собственную семью, чью фамилию носят её дети…

– Она намеренно проиграла дело. Она намеренно пустила утку в СМИ и взялась за липовое обвинение прокурора Осиповича во взяточничестве. Она в сговоре с Калинских, – отец, палач-обвинитель, сидел в своей коляске посреди комнаты, мать тенью стояла за его спиной. Александр не взглянул ни ему, ни ей в лицо. Зажужжали приводы, инвалидное кресло тронулось, Александр отвернулся, посмотрел на колонны, на потолок – отец проехал мимо него чёрным пятном. – Здесь перевод на крупную сумму на имя Лилии Сабуровны Воскресенской. Оплата поступила с одного из фондов Калинских.

Он положил бумаги на коротконогий кованый стол. На нём лежал футляр с оружием, виски и сигары.

– Это ничего не доказывает. Отец, я хочу сам ознакомиться с документами… – Демид (оказывается, он тоже был здесь!) потянулся к папке, судорожно принялся листать её.

– Вы уже сделали сами всё, что могли. И доказали свою несостоятельность.

– Я прилетел только вчера, сегодня же я разберусь… – пытался вступиться Данил, но Искандер Борисович резким взмахом руки прервал его.

– Не утруждайся, Данил. Твои приоритеты мне давно понятны.

Оказалось, отец не спускал ему ничего: непослушание, пренебрежение, высокомерие и желание быть отдельно – Искандер всё помнил и копил, чтобы однажды дать своему сыну увидеть плоды. Холодная месть. Александр думал, что хорошо знает своего отца, но это его шокировало.

– Я надеюсь, это послужит тебе уроком.

Отец сделал знак охраннику. Тот подошёл к Лиле и грубо схватив её за плечо, поставил на ноги. Данил дёрнулся, но ещё двое секьюрити, появившиеся из ниш в стенах, перегородили ему путь.

– Лилия Сабуровна Воскресенская. За предательство семьи вы приговариваетесь к смерти через выстрел в сердце.

Лиля заплакала.

Она больше не протестовала, не пыталась вырваться – шок и неверие в происходящее сковало её по рукам и ногам. И Александр не верил, что это происходит. Снова. Чувство дежавю захлестнуло его – ровно на том же месте, у камина, где над каменной плитой возвели металлический, нержавеющий поддон, чтобы не вытекло ни единой капли крови, стояла на коленях его жена и её любовник. Вина Лены была очевидна. А сейчас всё внутри Александра яростно протестовало.

Данил беспомощно крутил головой, не находя ни у кого поддержки – все прятали глаза в пол, охрана смотрела перед собой натренированным невидящим взглядом. Они были мебелью и только. У матери дрожали губы, она прикрывала рот сложенным в кулёк носовым платком. Демид напоминал статую, Александр и сам её напоминал. Парализованный волей отца, который, даже сидя в инвалидном кресле, внушал страх.

– Данил. Пистолет, – указал ему Искандер Борисович, когда Лилию поставили на колени.

Но Данил не взял его. Пройдя вглубь комнаты, он встал на колени рядом со своей женой, обнял её. Она что-то горячо зашептала ему, но Данил отрицательно качнул головой. Лиля залилась слезами, уронила голову в ладони.

– Нас вместе.

От его ледяного, уверенного тона по спине пробежал холодок. Александр помнил только то, что тогда всё вышло из-под контроля, а после память услужливо оставила ему лишь обрывки.

– Нет, Искандер! Нет! Всю жизнь я не говорила ни слова против, но сейчас! Нет! Я говорю тебе нет! – мать вдруг закричала так, что зазвенел хрусталь на потолке, она бросилась к Данилу, но Леонид перехватил её в паре метров от них. Галина успела лишь соприкоснуться с Лилей руками.

– Галя, – Леонид мягко взял её за руки и отвёл в сторону. К ней бросился Демид. Мать смотрела на него умоляющими глазами, искала помощи, поддержки, пыталась остановить то, что творилось у неё на глазах. И не находила её. Доведённая до отчаяния, Галина бессильно повисла на руках у среднего сына.

– Внуки. Наши внуки. Совсем маленькие. Алиса, Ванечка… – она захлебывалась в рыданиях. Александр с ужасом понял, что его племянники остаются круглыми сиротами.

– Здесь кто-нибудь способен держать в руках оружие? Александр?

Собственное имя прозвучало, как хлёсткая пощёчина. Александр непроизвольно дёрнулся, когда услышал его. Холодная рукоять пистолета тронула ладонь, перед лицом возникли орехово-зелёные глаза Леонида. Они влажно блестели, в них читалось сочувствие горю, которое уже почти состоялось.

– Надеюсь, ты хотя бы в этом не подведешь меня, – добил Искандер, и чувство стыда накрыло Александра лавиной. Оно ударило его в лицо, набилось холодными льдинами за воротник. Тогда Александр впервые захотел навести оружие на отца. Впервые ужаснулся этой мысли. Тому, что она вообще пришла ему в голову.

Потом, после всего, давясь очередной сигарой на крыльце отчего – до чёртиков ненавистного – дома, Александр с ужасом понимал, что эта страшная мысль укоренилась в нём.

– Давай, брат, докажи, что ты не трус.

Шепнул ему Данил за секунду до выстрела.

Грохнуло дважды. Дважды руку дёрнуло отдачей. А потом наступила темнота.

Он выплыл из неё только на улице. Сухие реплики отца отдавались эхом по стенками черепа, скребли память. «Детей перевезти сюда. Галина позаботится о них».

«Уберите тела. Багиров, займись поиском юристов для «Воскресенский консалтинг». Свяжись с нашим судмедэкспертом».

«После похорон устроим семейный совет. Я не уверен, что Александр готов нести бремя главы семьи. Все свободны. Демид, останься».

Отняв жизнь у сына, он словно бы сам получил жизнь. Жалкий, высушенный, жестокий ублюдок. Александр снова поймал себя в реальности, когда яростно тушил сигару о край ступеньки. Она рассыпалась мелкой, вонючей пылью, и ветер растрепал её по всей лестнице. Перед глазами всплывала картинка – два тела, державшихся за руки – Александр раз за разом прогонял её из головы. Ещё одна – мать, упавшая на грудь Данила, её руки по локоть в крови, прикосновение, липкое, мокрое, её скользкие пальцы и глаза, полные боли. «Ну, зачем, сынок, зачем?».

Хлопнула дверь, Александр резко обернулся, подобрался, будто ожидая нападения. Демид вывалился из дома, как пьяный, и зашагал куда-то прочь. Он держался за стенку, ничего и не кого не видя перед собой, а после сел на корточки и зарыдал в голос.

Это было выше его сил. Александр втянул носом воздух – голова закружилась сильнее – отпружинил от ступеньки и бросился к машинам. Ему хотелось немедленно уехать отсюда. И больше никогда не возвращаться.

Она вошла тихо, словно тень – её выдал лишь густой, терпкий мандариновый аромат. Она была словно соткана из тьмы. Из тьмы и крови в этом своём красном платье. Она ему снилась. Снилась или чудилась, потому что скотча осталось на дне. Вот, оказывается, сколько ему нужно, чтобы напиться. Всего-то один графин.

– О, боже…

Тень говорила голосом Эмилии Салимовой.

Она двинулась, и вместе с нею двинулась тьма. Она настигала его, грозясь растворить его в себе, затопить. Александр задыхался. Александр пил, пытаясь протолкнуть колючий ком в горле. Грыз лёд, чтобы сводило зубы и болели схваченные холодом дёсны. Вдыхал запах незажжённой сигары, чтобы заглушить резь в носу. Делал всё, чтобы сдержать боль. Тень скользнула на кухню, села напротив. Александр не поднимал на неё глаз, лишь боковым зрением уловил красный блеск помады. Тень нежно дотронулась до его руки.

– Я убил своего брата. Я убил свою жену. Это был не несчастный случай. Ты должна это знать.

Голос дрогнул, и Александр поспешил залить новой порцией скотча разгорающийся в груди пожар. Он не знал, реальна ли Эмилия или его воображение так зло шутит над ним, но тень переместилась, скрипнул стул и тепло объятий накрыло его, словно тёплым одеялом. Она аккуратно положила его голову себе на грудь. Аромат мандарина стал отчётливее, отчётливее стали слышны нотки, зашифрованные в букете «Амуаж» ладана – запаха умирания. Эмилия была здесь. Он ощущал тепло её рук, слышал её дыхание. Она гладила его по голове и что-то шептала, и напевала, словно баюкала.

– Я больше тебя не оставлю. Что бы ни было. Ты мой. Мой навсегда.