Когда дверь распахнулась, Эмилия зябко поёжилась. Александр перехватил её взгляд. Испуганный и в то же время обречённый. Прокурор, будь он проклят, довёл её до полного безразличия к собственной судьбе. Врач поздоровался с ней, положил на прикроватную тумбу свой истёртый чемодан, раскрыл его. В нём было всё: от стетоскопа до хирургического набора.

– Позвольте осмотреть вас? Я – врач, я не причиню вам вреда.

– Делайте, что хотите, – немного помолчав, ответила она.

Её терпкий, тягучий голос раздался в его спальне – спальне, в которую Александр никогда не водил женщин. В этой спальне он от женщин скрывался – от их интриг, козней, ожиданий и требований. И именно в этой спальне была сейчас Эмилия Салимова. Словно нечисть, которая не могла переступить порог без приглашения. А он и рад был пригласить.

Врач поставил ей капельницу с глюкозой и витаминами, вколол успокоительное, не ленясь объяснять каждое своё действие и успокаивать её. Она вздрагивала и провожала нервным взглядом каждую иглу, которую Врач готовил по её душу.

– Эмилия, вам делали операции? – осторожно спросил он. Александр прислушался.

– Да. Две. Пластические.

– Позвольте уточнить, где.

– Нос и грудь.

Осипович даже под нож её положил, перекроил по своему вкусу. Чёртов ублюдок! Лучше бы брюхо себе уменьшил, свинья.

– Возможно, вам делали приколы или надрезы в других местах.

– После ринопластики, сзади на шее, был пластырь, – осторожно начала она. – Я спросила, что это, и мне ответили, что там была папиллома, которая не нравилась… – Эмилия оборвалась, взглянув на дверь, словно чувствовала, что её слушают. И не хотела произносить имя прокурора.

Александр никогда не скрывал от неё своей неприязни к Осиповичу, которая стократно усилилась после знакомства с его женщиной. Эмилия знала это. Знала и не хотела задеть его чувства. Что ещё она знала? Понимала ли, что Воскресенский испытывает к ней на самом деле? Понимал ли он сам в полной мере?

Саша молча кивнул Багирову. Леонид всегда был понятлив – достав кармана небольшой контейнер, он вошёл в комнату.

– Не бойтесь, – хмуро приказал он, словно эта сухая фраза могла с ходу отключить у неё инстинкт самосохранения.

Но Эмилия боялась. Боялась двух незнакомых ей мужчин, которые тянули к ней руки, боялась так, что на глазах у неё выступили слёзы беспомощности. Александр не выдержал, встал с дивана, отпружинив от сиденья, словно подброшенный, вошёл в спальню. Ему показалось, или Эмилия испытала облегчение, увидев его лицо.

– Александр… – в её томном, тихом голосе послышалась надежда.

– Делайте, что они скажут. Вам здесь никто не навредит.

Эмилия смиренно поджала губы и откинула растрепавшиеся волосы на плечо, чуть развернула корпус, чтобы дать доступ. Тонкая шея с бархатистым пушком тёмных волосков и с тонкой цепочкой из белого золота… Александр отвёл глаза, не мог смотреть. Леонид поднёс к ней сканер. Прибор пронзительно запищал.

– GPS-модуль, – констатировал Лёня, и Александр снова едва сдержался, чтобы не разнести всё вокруг.

Прокурор действительно чипировал Эмилию – это раз, прокурор уже наверняка знает, где она – это два. Стоило отвезти её в отель, а не тащить к себе. В этом случае, своё участие в этой чёртовой спасательной операции ещё можно было бы скрыть, а сейчас придётся действовать на опережение…

– Извлекайте.

Хоть в этом и не было больше смысла.

– Эмилия. Сейчас может быть немного больно.

Врач вколол ей анестетик и подготовил скальпель. Отмеряя на наручных часах необходимое для действия местного наркоза время, он крутил скальпель в ладони, одетой в белую стерильную перчатку. Блики света играли на его гладкой, стальной поверхности. На постели уже лежала плёнка и одноразовая впитывающая салфетка, а Эмилия путалась в завязках халата, чтобы освободить спину.

Её худые лопатки казались Александру обрезанными крыльями. Из-под тонкой оливковой кожи один за другим выпирали позвонки. Плечи её были тонкими, словно из фарфора. Эмилия сидела на краешке его постели, ссутулившись, и прижимала к груди руки, комкая в ладонях синий атлас халата. Она изо всех сил пыталась скрыть свою наготу. Жестом руки Александр отправил Леонида прочь, а сам отвернулся к окну.

Над городом нависли тяжёлые дождевые тучи, густая зелень в парке потемнела и словно бы замерла в ожидании дождя. В детстве и юности Москва казалась ему ульем, и днём, и ночью полным суетящихся пчёл. Он не успел заметить, когда сам стал точно такой же пчелой. Для праздности не оставалось времени.

Редкие вылазки на яхте, отпуска не больше десяти ночей в горнолыжной Швейцарии или на по-итальянски уютных Виргинских островах в Карибском море, не давали ему столь желанного ощущения расслабленности. Его дёргала Лена, дела семьи держали его, словно в упряжке, он не выпускал из рук телефона и даже спал тревожно. «Отдыхать» в лексиконе отца означало «валять дурака», и Воскресенский придерживался этого негласного правила долгие годы. Только сейчас, видя краем зрения Эмилию, слыша её мученические вздохи, он вдруг задумался, а правильно ли это? Сегодня он отступил от этого кодекса, сегодня он крупно облажался, но отчего-то он больше не сомневался в правильности своего поступка.

– Вот, Александр Искандерович.

Врач показал ему железный поднос с маленькой микросхемой, испачканной в крови. Александр придавил её бокалом с виски словно таракана и, раскрыв окно, смахнул остатки вниз. Бокал с пятном крови на дне он оставил на подоконнике, горничная разберётся.

Эмилия всё также сидела на краешке его постели, придерживая рукой свежую повязку сзади шеи. Она была слаба. Кажется, её качало даже потоками воздуха из приоткрытого окна.

– Я дал ей успокоительное и оставил на столике обезболивающее на утро и на ночь, если проснётся. Пусть выспится хорошенько, – напутствовал его Врач. Следом молча ушёл Лёня Багиров. Его работа была сделана.

Они остались вдвоём. Неловкость можно было трогать руками, до того она была ощутима. Казалось, он знал её достаточно хорошо (она пела ему, боже, ему никогда никто не пел!), но в то же время не знал вовсе. Он стоял истуканом посреди собственной спальни, пропахшей ароматом мандарина и антисептика, не зная, как подступиться к ней и стоит ли это делать. Он впервые был не один в этой своей лофтовой берлоге, и чувствовал себя чертовски неуютно. Время было почти десять утра, он давно должен был быть на работе, его тянули незаконченные дела, иск к Феде Романову, наглые китайские конкуренты и море, море всего, а он тут, как приклеенный… Заигрался в героя.

– Что же вы наделали… – она первая прервала тишину, взглянула на него снизу вверх, печально, открыто, понимающе.

Она ему сочувствовала, снова, чёрт её подери, сочувствовала, несмотря на то, что сама была едва живая. Нет, она не слабачка, кто угодно, только не слабачка – нужно иметь титановый стержень, чтобы раз за разом приносить себя в жертву.

– Оставайтесь здесь. Вам привезли еду и одежду. Мой секретарь позвонит вам, можете рассказать ей о своих предпочтениях.

– Вы вернётесь? – с лёгкой тревогой в голосе спросила Эмилия.

Наверняка она думала, что Воскресенский попросит с неё плату за своё спасение. Или вовсе это было не спасение, а кража, отъём, рейдерский захват того, что Александр Воскресенский сам хотел бы иметь.

Возможно. Но не сейчас.

– Нет, я заночую в отеле.

Александр проверил запонки, чуть ослабил галстук, глядя в зеркало на своё лицо, чуть подёрнутое тёмными точками щетины (утром он забыл побриться, надо же!), покинул квартиру, поставив её на сигнализацию против внешних угроз. Эмилия не сможет выйти, и к ней не сможет зайти никто, кроме доставщиков в сопровождении охраны, которая залезет носом в каждый пакет, проверит его от и до. Теперь она была в его власти, и пусть проклятого прокурора разорвёт от злобы. Александр до сих пор не знал почему, но одна лишь тень этой мысли вызывала в нём азарт и злорадство.

Садясь в машину, он задрал голову вверх, пытаясь разглядеть где-то там, на упирающейся в небо стреле высотки собственные окна, и, конечно же, не увидел ничего – слишком высоко.

Когда водитель-телохранитель закрыл за ним дверь, Александр взялся за телефон и набрал номер приёмной.

– Ирина Константиновна, распорядись, чтобы в мою квартиру доставить рояль. Самый лучший. Прямо сегодня.