На ряду с политическим либерализмом вытеснению романтического индивидуализма в Германии в 30-ых и 40-ых годах не мало способствовали и социалистические идеи, у которых были хотя немногочисленные, но тем более убежденные приверженцы; это стоит в связи с влиянием Франции, которому — вспомним Гейне и Верне — почти рабски подчинялись наши политики и литераторы. Гейне, великий противник романтизма, познакомил Германию с социалистическими учениями Сен-Симона и Анфантэна. Во Франции социализм существовал со времени французской революции, но скрытое социалистическое течение не добилось в ней признания, и Бабеф, первый в длинном ряду социалистических заговорщиков, был обезглавлен в 1797 году. Революция 1789 года была делом третьего сословия и оно со своими требованиями и со своим миром идей начало тогда свое победное шествие. Таким образом социализм остался неудовлетворенным и, благодаря своему происхождению, он во Франции не вышел из пределов революционной борьбы и остался тем, что Зомбарт называет „путчизмом“. В этой форме познакомились с ним окружающие Гейне и разные странствующие люди; они ввозили его, как запрещенный товар, и контрабандой распространяли на своей прежней родине в виде ли остроумных и шутливых фельетонов или в виде тяжеловесных и глубоко серьезных произведений как „Евангелие бедного грешника“ подмастерья Вейтлинга. Поэты, как Гервег и Фрейлиграт, были его видными глашатаями, и если Фани Левальд в своих романах пересаживала его из Парижа в восточную Пруссию, то из этого одного видно, как сильно было это течение, вдвойне сильно, потому что и либерализм, одушевленный идеей эмансипации, видел в нем отпрыск своего же дерева.

Но доступ в Германию не был так скоро завоеван социализмом, экономические отношения здесь еще не были так развиты; погром силезских ткачей показывает нам огромное социальное бедствие, но полное отсутствие всякого понимания его причины и средств против него. Кроме того, немецкий дух с его любовью к индивидуальной свободе инстинктивно защищался против заключающейся во всяком социализме опасности подавления личности, ее свободы и ее особенностей. Поэтому, при первом натиске врывающегося социализма, индивидуализм собрал все силы для решительной защиты и для нападения. В школе Гегеля левая была радикально-критической и, оставив за собой самый передовый либерализм, стала социалистической и коммунистической. Фейэрбах нападал на идею христианства, но он оставил старую мораль нетронутой, даже упрочил ее; он противопоставил „я“ — „ты“, правам человека — его обязанности. Его известные слова: „человек есть то, что он есть“ звучали грубо материалистически, но их понимали сначала в социалистическом смысле, в смысле необходимости доставить народу средства к существованию; тогда лишь возможно требовать нравственности; во всяком случае это исключает побуждение стать преступником из нужды. В этой мысли кроются уже зачатки учения Ломброзо и Листа.

Но из того же круга молодых гегельянцев, в сознательном и продуманном противоречии к Фейэрбаху с его туизмом, альтруизмом и гуманизмом выступил энергичный противник медленно растущего социалистического движения Макс Штирнер со своей сначала мало обратившей на себя внимание и собственно только в наше время воскресшей к жизни и много цитируемой книгой: „Индивидуум и его собственность“. В этой книге индивидуализм справляет настоящие оргии. Штирнер признает связь между Фейэрбахом и немецкими социалистами; поэтому он выступает как против гуманизма этого философа, так и против „вульгарного принципа равенства“ социалистов и противопоставляет первому и вторым индивидуум, как эгоиста, который, как призрак и пугало, отбрасывает от себя всякую мысль обязанности, приписывает и берет себе право захватывать и присваивать себе то, что ему нужно. По отношению к государству и обществу этот индивидуум является анархистом и преступником; он не признает их, так как они налагают на него оковы, принуждают его к работе и хотят подчинить его посторонней власти. Допустимо только общество эгоистов, но и от него индивидуум, не признавая обязанности и верности, может отказаться, лишь только оно перестанет быть ему полезным. Собственное наслаждение выше всего, и в нем то индивидуум не допускает и не может допустить чьего либо вмешательства.

Лихую атаку Штирнера отбили или, еще больше, на нее едва обратили внимание, хотя сам Фѳйэрбах, а также единичные лица из рядов социалистов чувствовали необходимость дать ей резкий отпор. Еще не назрело время для такого крайнего индивидуализма, с которого этот мужиковатый плебей с грубым цинизмом сдунул эстетическую пыль романтики. В настоящее время его признают анархисты, как биограф Штирнера — Маккей, извлекают его из забвения и превозносят до небес, как своего руководителя. Но точно так же мало подготовлен был немецкий мир к воспринятию программы социализма и коммунизма, как она была провозглашена, еще до взрыва революции, Марксом и Энгельсом в их коммунистическом манифесте. „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ — так заканчивался он, но в Германии хотя, правда, и было тогда много бедных и нуждающихся, но не было еще четвертого сословия, пригодного для организации, не было еще никаких в этом смысле пролетариев. Промышленность была все еще слишком мало развита, а также слишком тяжело до и после 48-го года тяготела над человеком реакция и изолировала его. И все же социалистическое скрытое от глаз течение именно в эпоху революции 48-го года было не совсем ничтожным: если обратить на него внимание и проследить его в словах и действиях, требованиях и обещаниях „безумного года“, то мы в этом отношении находима, гораздо более того, что его историки нас заставляют понимать и видеть.

Новая эра в Германии, которая во все внесла обновление и облегчение, открыла, и для социализма возможность существования и свободу движения; в Германии социализм нашел своего великого агитатора в Лассале, который в немецкой истории имеет лишь одного себе подобного — героя эпохи Возрождения, Ульриха фон Гутена. В Англии же, где издавна существовали и промышленность и рабочий вопрос, Маркс выковал для социализма научное оружие, которым он до сих пор сражается и которое, хотя и не без зазубрин, до сих пор годно для нападения и защиты. И здесь сказывается духовная последовательность: Лассаль и Маркс исходят от Гегеля, а Маркс непосредственно соприкасался с Фейэрбахом. То, что он выковал и создал, было поэтому не только новой политико-экономической теорией капитала, но и целым философским миросозерцанием, великой научной системой. Материалистическое понимание истории сразило Гегеля и объявило войну всякой идеологии, приписывая экономическим отношениям решающее значение в жизни и в истории; но метод всего марксистского понимания истории есть метод гегелевской диалектики и слова Фейербаха: „человек есть то, что он есть“ незримо носились, как текст к мелодии классовой борьбы, которая в этот момент появилась. Все же, как целое, приняло скоро вполне современный характер, приобщившись к учению Дарвина; господствующая в наш век теория эволюции в ее натуралистическом толковании пришлась и здесь кстати.

Сам Маркс подчеркивал практику на ряду с теорией и идеологией; и действительно марксизм в скором времени стал достаточно практичным. И в Германии в 50-тых годах задымили трубы, запылали доменные печи, застучали молоты, зажужжали колеса, сначала медленно, потом все скорее и грандиознее развивалась промышленность; огромные массы рабочих концентрировались в крупных центрах. В них то бросил Лассаль, как зажигающую искру, свои тезисы о железном законе заработной платы, о производительных товариществах и о государственной помощи, свое требование всеобщего избирательного права; и если ему только мерещилось грозное шествие рабочих баталионов и, как Моисей, он лишь издалека глядел на обетованную землю, тем не менее он пророческим взглядом отгадал истину — социализм надвигался, миросозерцание Маркса стало религией масс, не всегда переваренное и понятое, часто в пошлой и грубой форме, но все же оно являлось силой, которая готовилась завладеть немецким миром.

И социализм не ограничился массами. В пауке социалистическая мысль осилила долго признаваемый манчестерский принцип: laissez alter, laissez faire; она завоевала кафедры политической экономии, а члены общества социальной политики приняли и сделали почетным именем обидную кличку „катедер-социалистов“, данную им раньше в насмешку. Появился новый взгляд на государство и его задачи; в противовес идеям молодого Вильгельма Гумбольта на социальной поприще было выставлено требование государственной помощи, и это требование было признано справедливым даже монархическим государством, императором Вильгельмом I и его великим канцлером. Бисмарк провозгласил фихтевское право на труд, и наряду с этим были наконец введены законы социальных реформ вместо рассчитанного на подавление закона против социалистов. Законодательство вращалось вокруг социального вопроса, все партии должны были занять позицию по отношению к нему, и кто хотел устоять, должен был помазаться каплей социалистического мира или хоть принять вид, что это сделал.

Также церковь и искусство на ряду с наукой и государством поддались бурному натиску. Правда, официальная церковь и сейчас колеблется: сегодня, чтобы не потерять верующих и снова привлечь народные массы, ставшие материалистическими, она рекомендует социалистическое миросозерцание, практическое и теоретическое изучение социальных вопросов, а завтра, боясь наклонной плоскости революции, считаясь с консервативными властями и щадя их по традиции, она от всего отказывается и приказывает молчать социалистическим пастырям. Но среди последних многие самостоятельно вспомнили социалистические тоны в Евангелии Христа и социальные надежды и утопии в первобытном христианстве и, как христианские социалисты, старались сделать церковь социалистической или социализм христианским. В поэзии же, которая со времени появления романа Фрейтага „Дебет-кредит“ выводила народ за работой, Гауптман изображал на сцене в „Ткачах“ и „Флориане Гейэре“ социальную революцию стараго и новаго времени, среду без героев, воздавал должное массам, игнорируя отдельную личность; его Гаинеле только в лихорадочных грезах находит счастье, в котором действительная жизнь и реальный мир отказывают этим несчастным и бедным. И еще тенденциознее контраст между флигелем и господской половиной у Зудермана, который размашистой кистью рисует уродство разлагающейся и назревшей для исчезновения культуры верхних „десяти тысяч“. И в живописи, к отчаянию многих, пробивается социализм, и она изображает народ за работой, — „Железоделательный завод“ Менцеля появился в 1875 году. Как живопись бедноты, она скоро начинает рисовать нужду и всяческие преступления, не заботясь о прикрашивании и примирении, и, наконец, Удэ вводит самого Христа в чисто современный мир рабочих и бедняков; его искусство, правда, не социал-демократическое, но насквозь социалистическое, потому что оно соприкасается „с тем, что нас волнует, с нашим собственным временем“ и нашим наиболее страдающим братьям показывает Спасителя, в котором они нуждаются и который должен был бы у них быть.

Но чем более социализм становился силой, готовой прорвать и затопить все плотины, энергичнее поднимался . индивидуалистический его противник. Фактически поток уже разбился, натолкнулся на одного великого человека, который, как Гораций Коклес, бросился ему навстречу: и без закона против социалистов Бисмарк был живым протестом против социалистического отрицания индивидуализма и поклонения героям, и без этого закона понимаем мы ненависть социаль-домократии к этой мощной личности. Однако и он, как уже сказано, заплатил дань социализму. В Трейтчке видим мы исполненного национального пафоса историка и политика, гневно протестующего против называющей себя международной социаль-демократии, а в г. фон Штумме — работодателя с „господским“ сознанием, который беспощадно противодействует демократическим и конституционным требованиям своих рабочих. Но в них обоих пробивается нечто высшее, протест личности и личного самосознания против массы и массового чувства и, благодаря этой своей силе, они если и не симпатичны нам, то все-же внушают к себе уважение даже тогда, когда их резкость заставляет нас иначе думать и чувствовать.

Социализм в значительной степени отталкивает этих индивидуалистов своей внешней стороной, которой мы здесь, конечно, не занимаемся: мозолистые руки, испачканные сажей, запах бедняков, плебейское в языке и манерах, страстность и шум массы. Но на ряду с этим было все-же и внутреннее нечто, более глубокое — была боязнь нивеллировки, страх всеобщего равнения. С этой точки зрения, главным образом, Ницше рассматривал социализм и боролся с ним; в остальном он его не понимал; он не достаточно чутко воспринимал в нем призыв к помощи со стороны бедных и несчастных, обездоленных, недопущенных в храм культуры; он не понимал причин движения и не видел того справедливого, что в нем есть. Он видел в нем лишь стадное животное за работой; запах мелкого люда, ненавистный ему в Христианстве и Новом Завете, отталкивал его и здесь. По его мнению, следовало бы воспитать своего рода китайцев, новую разновидность рабов, так как и раньше мир держался рабством, вместо того, чтобы делать рабочих годными для военной службы, давать им право коалиции и избирательное право. „Глупость, которая теперь является причиной всех глупостей, заключается в том, что есть рабочий вопрос“. Это свидетельствует об отсутствии понимания и сочувствия, это звучит жестоко, даже грубо. Но здесь проскальзывает сквозь все противоречие и нечто другое, более тонкое и глубокое. Стремление к жизни, как и стремление к власти, достаточно грубо, но путь к власти идет через страдание, через насилие над самим собой, через победу над собой. Так пробивается в настроении эпохи возрождения с ее Memento vivere, прямо противоположным христианству с его аскетическими идеалами и его Memento mori, нотка страдания, благодаря которой кажутся более сносными восхваление собственного „я“, провозглашение эгоизма благим и святым; правда, это настроение не так свежо и смело, менее жизненно и радостно, чем настроение эпохи возрождения. С этим усталым настроением декадента связывается и черта романтизма; индивидуализм Ницше становится обожествлением собственного гениального „я“. Таким, образом Заратустра — Ницше из пророка сверх-человека становится самим этим сверх-человеком, тем, что уже есть, чего не нужно только ожидать от будущего и искусственно создавать. При этом понятие о сверх-человеке, в которое заострилось в конце концов понятие индивидуализма наших дней, терпит всяческие превращения. Сверх-человек, как сверх-особь, есть поэтическая фикция, при серьезном же к нему отношении это — злоупотребление дарвинизмом. Ницше злоупотребляет методологическим принципом, данным естествоиспытателям его творцом для исследования развития существующих особей в прошлом; он фанатически провозглашает его пророческим и создает из него грезу будущего. Но нетерпение Ницше предупреждало будущее: сверх-человек, который лишь должен был появиться, превращается в исключительного человека, который ведь всегда существует, в новую аристократию, в более тонкую человеческую породу; ведь существуют властные натуры, как Наполеон, существуют также полные сил белокурые бестии, как восточно-прусские юнкера у Зудермана. Но и это для Ницше слишком обыкновенно и слишком отдаленно: сверх-человек это великая единица, это гений, счастливая случайность, судьба, великая удача, которую нельзя желать, нельзя создавать. Но выговаривая для этой единичной личности верховные права, Ницше создает опасность, что отныне всякий, кто сочтет себя исключением, станет разыгрывать из себя властителя и захочет практически осуществить переоценку моральных ценностей.