Фамилии стоят столбиком, без должностей и пояснений.

Мазур.

Ковальчук.

Лебедева.

Одинцов.

На четвёртой я задерживаюсь на долю секунды дольше, чем следует. Лоренц такое замечает. Он вообще замечает то, что люди делают на долю секунды дольше.

— Знакомая фамилия?

— В нашей конторе половина знакомых фамилий. Что у вас на них?

Он поворачивает лист к себе.

— Подполковник Мазур согласовывал прикрытие поездки и замену машины. Майор Ковальчук составлял режимную часть. Фрау Лебедева переводила изменения для немецкой стороны. Одинцов оформлял командировочные документы и транспорт. Четверо держали в руках либо весь маршрут, либо достаточно, чтобы его полностью восстановить.

— И ещё десяток человек слышали куски по телефону, печатали, носили на подпись и наливали чай тем, кто обсуждал поездку вслух.

— Поэтому вы займётесь именно этим десятком, а я пока начну с четырёх, — решает Лоренц.

Через много лет фамилия Одинцова появится в закрытой сводке. Он попросит убежища на Западе и отдаст всё, что успеет запомнить и вынести. В моём времени это было старым делом, страницей из учебной папки. Здесь человек ещё сидит за своим столом и, может быть, все еще даже сам не знает, кем станет потом.

Будущее даёт мне его фамилию. Только никаких доказательств оно не даёт.

— Кто составлял список? — спрашиваю я.

— Ваш майор Ковальчук. Свою фамилию вписал сам.

— Кранц хочет ответ к утру, — продолжает Лоренц. — Я хочу ответ, который не рассыплется после первого вопроса. Постарайтесь не перепутать наши желания.

Он подносит лист к пепельнице, чиркает спичкой и дожидается, пока огонь съест фамилии до нижнего края. Пепел сворачивается чёрной трубочкой, Лоренц раздавливает её ложкой.

— Вас проводят, — значит, разговор уже окончен.

Я чувствую большое облегчение, потому что гауптман не стал выкручивать мне руки, хотя легко мог бы такое сделать. Сейчас внешне все козыри у него в руках, но он поступает достаточно благородно, признает важность моей информации тоже.

— Мой паспорт?

— Шульц вернёт внизу. Он уже два раза проверил, не просрочена ли ваша фотография.

— У фотографий бывает срок? — вот сейчас я удивился.

— У лейтенанта Шульца бывает всё.

Внизу Шульц действительно возвращает паспорт, прижав его ладонью к стойке, точно документ может передумать и улететь. На улице — четвёртый час воскресенья. Дождь кончился, брусчатка блестит, город торопится с толком прожить остаток выходного. Мужчина в майке моет у подъезда «Трабант», двое мальчишек пускают по канаве бумажный корабль, из окна над булочной вытряхивают половик. За красным полотнищем к Первому мая, ещё не натянутым, а свисающим с балкона, ссорятся женские голоса. Один требует держать левый край выше, другой напоминает, кто в доме отвечает за общественную работу.

До советского представительства я добираюсь двумя трамваями. Во втором вагоне свободных мест много. Семья напротив везёт из пригорода рассаду, ящик с тонкими помидорными стеблями стоит на коленях у отца, мать прикрывает его газетой от сквозняка, девочка лет семи держит банку с землёй и время от времени спрашивает, когда помидоры можно будет есть. Родители отвечают по очереди и каждый раз по-разному.

У входа в представительство воскресенье кончается. Дежурный «Москвич» стоит с распахнутым капотом, в окнах второго этажа горит свет. После смерти немецкого связника и стрельбы в Пишене безопасники подняли тех, кто имел отношение к пятничной поездке. В коридоре пахнет мастикой, бумагой и котлетами, повариха, которую всё здание зовёт тётей Зиной, пришла в воскресенье кормить вызванных. Поэтому теперь гремит в буфете посудой с личной обидой на сложную международную обстановку.

На подоконнике сидит худой большерукий парень лет двадцати, с красной гуашью на пальцах, старательно выводит по рулону ватмана: «ПЕРВОМАЮ — ДОСТОЙНУЮ ВСТРЕЧУ».

До праздника остаётся две недели, только достойная встреча уже не помещается в строку.

— Голубев, — устало говорят из дежурки, — ватман казённый, между прочим.

— Учту, — отзывается парень и тут же забывает.

— Андрей Николаевич, — радуется он, — как лучше: «встречу» сжать или всё заново?

— Заново. Если сожмёшь, рабочий класс решит, что ты экономишь на празднике, — серьёзно отвечаю я.

Здесь невинный совет о ширине букв, попав не в те уши, может неожиданно превратиться в неправильное мнение о важном празднике, неуважении к рабочему классу и отрицательное мнение о самом советчике.

Голубев вздыхает, переворачивает ватман и начинает сначала. Рядом, на батарее, сохнут три неудачных красных буквы.

Ковальчук ждёт меня у себя. На столе рядом с зелёным телефоном стоит открытая жестянка соды, на блюдце лежит засохший кусок белого хлеба. Майор держится прямо, но ладонь время от времени сама находит место под рёбрами.

— Садитесь, — говорит он. — И объясните, какого чёрта вы делали на Баутцнер-штрассе, Соболев?

— Разговаривал с Лоренцем.

— Это я уже понял. Вас видели, когда вы входили. Потом мне позвонили немцы и вежливо спросили, действительно ли советским инженерам теперь разрешено самостоятельно посещать их министерство. Очень содержательный был разговор.

— Я принёс им номер машины, на которой уехали убийцы Кесслера, — выкладываю я первое объяснение своего визита в МГБ

Ковальчук убирает ладонь от живота с пораженным видом.

— Откуда он у вас?

— Увидел.

— Где?

— Там, где убили Кесслера.

Он прикрывает глаза. Не от удивления, только от усилия не начать разговор заново и громче.

— Вы понимаете, Соболев, что обязаны были прийти ко мне?

— Если бы пришёл, вы бы понесли номер немцам. Я сэкономил нам целый круг.

— Круг, — повторяет он. — Вы сэкономили круг, а мне оставили объяснять, почему мой сотрудник ходит по Дрездену с простреленным плечом, присутствует при гибели гражданина ГДР и заводит личные отношения с контрразведкой союзного государства.

— Не личные. Лоренц мне не нравится, — считаю нужным отметить я.

— Слава богу. Хоть один пункт можно не докладывать.

Он наливает из графина воды, бросает в стакан соду и дожидается, пока перестанет шипеть. Пьёт мелкими глотками, глядя на меня поверх края.

— Лоренц показал список?

— Показал.

— И что вы решили?

— Что человек, включивший туда самого себя, либо честен, либо очень любит красивые жесты.

— Красивые жесты любит Мазур. Я люблю только правильный порядок. Бумага лежала у меня на столе сорок минут. Если исключить себя только потому, что я проверяющий, проверка гроша не стоит.

— А если маршрут ушёл не с бумаги?

Ковальчук смотрит на стену, где под стеклом висит схема оповещения. Стрелки тянутся от прямоугольника к прямоугольнику, в каждом прямоугольнике сидит живой человек, умеющий говорить.

— Тогда список надо расширять до всего этажа, — говорит он. — Потом уже до семей. Потом до шофёров, немцев на объекте и телефонисток. К утру мы получим двести фамилий и оберст-лейтенанта Кранца с истерикой.

— Кранц все подобное переживёт, — уточная я.

— Не сомневаюсь. Такие всегда переживают. — Ковальчук ставит стакан. — Вы, главное, не вздумайте выбрать виновного потому, что он удобен Лоренцу.

— Он просил о том же насчёт вас.

Угол рта у майора дёргается.

— Значит, хоть чему-то немца учили правильно.

Из соседней комнаты доносится стук машинки, обрывается, потом женский голос зовёт кого-то проверить немецкое слово. Ковальчук поднимается.

— Одинцов в кабинете учёта. Лебедева заканчивает перевод. Мазур к вечеру обещал появиться у Бортников. Маргарита Тихоновна устраивает хоккей и кормление страждущих. Вас, насколько я знаю, тоже ждут.

— А вы?

— Подполковник велел быть обязательно, — он берёт со стола хлеб, думает и кладёт обратно. — У Маргариты Тихоновны труднее сохранить государственную тайну, чем на допросе у Лоренца. Зато гораздо быстрее выясняется, кто чем дышит.

Кабинет учёта находится в конце коридора. Перед дверью ждёт молодая женщина в коричневом пальто, хотя в здании тепло. Рядом мальчик катает по подоконнику деревянный грузовик без одного колеса. Женщина прижимает к груди телеграмму и беззвучно повторяет текст, словно от повторения он может измениться.

Одинцов выглядывает из кабинета, видит её и сразу снимает очки.

— Елена Сергеевна, в Москву сегодня уже не отправлю. Есть ночной до Берлина, оттуда утром самолёт, но билет только мягкий и через кассу посольства. Получается дороже, поэтому требуется согласование.

— У меня мама в больнице, — отчаянно говорит женщина.

— Я прочёл. Сейчас позвоню дежурному. Заходите, не стойте в пальто. Миша, а ну покажи, что у тебя там отвалилось.

Мальчик отдаёт ему грузовик. Одинцов сажает колесо на торчащий гвоздик, прижимает пресс-папье, проворачивает. Машинка снова становится машинкой. Миша немедленно везёт её по папке с грифом «Для служебного пользования»; Одинцов спокойно переставляет папку на верхнюю полку.

— Вы ко мне, Андрей Николаевич? Минутку.

Он устраивает женщину у телефона, набирает номер, называется и начинает выцарапывать для неё дорогу через воскресные учреждения. Говорит вежливо, без нажима, но каждый раз знает, кому напомнить прежнюю услугу и чьё имя произнести. Через пять минут на полях телеграммы уже стоят номер поезда, время самолёта и фамилия дежурного. Женщина уходит, ведя сына за руку. Миша оглядывается у двери и показывает Одинцову грузовик.

— Садитесь, — говорит тот. — Сегодня у нас не учёт командированных, а бюро спасения на дому. Что у вас?

На нём серые нарукавники, один у локтя залоснился. Пальцы в синей копировальной пыли, на манжете не хватает пуговицы. Пока нет ничего от лица, которое много лет спустя напечатают на плохой ведомственной фотографии. От будущего в нём сейчас имеется только фамилия.

— Хочу восстановить пятницу, — говорю я. — Кто и когда брал документы на мою поездку.

Одинцов не спрашивает зачем, потому что уже все знает. Выдвигает ящик, находит карточку, затем журнал с бечёвкой в корешке.

— В среду поступило задание. В четверг утром товарищ Мазур согласовал замену автомобиля, вместо вашего «Москвича» — заводская машина. В одиннадцать Вера Алексеевна забрала приложение для перевода. В пятнадцать двадцать вернула. Василий Тимофеевич подписал режимную часть в шестнадцать десять. Мне пакет принесли в половине шестого, я оформил пропуск и командировочное.

— Копии?

— Три. Немецкой дирекции, транспортному отделу, вам. Ваш экземпляр забрал Геннадий утром в пятницу.

— Кто мог видеть журнал?

— Сегодня? Вы, — Одинцов осторожно улыбается. — В четверг — любой, кто вошёл бы в кабинет. Я сам два раза выходил, в архив и к начальству. Запирал дверь, но ключи есть у дежурного. Андрей Николаевич, вы ведь понимаете, это не сейф с золотом. Здесь у меня билеты, анкеты, вызовы, чьи-то тёщи и дети. За день здесь проходит человек двадцать.

«Да, у него продумано все, как объяснить и на кого сослаться. Держится уверенно, потому что никаких особых данных на него быть не может, — понятно мне. — Знает, что в случае с „Цур Линде“ виновных так быстро не найти. Или вообще не найти. Только эпизод в пивной не заканчивается потом. Зато про сданный список пока не переживает или очень умело такое скрывает».

Он перелистывает страницы. В ровных строчках люди едут в Москву, возвращаются из Киева, встречают жён в Шёнефельде, просят продлить визы. Возле некоторых фамилий стоят маленькие карандашные пометки: «реб. болен», «мест нет», «встр. Гена». Чужие беды сведены к сокращениям, но не забыты.

— Мазур сам звонил насчёт машины? — спрашиваю я.

— Сам. Сказал, что не хочет повторения мартовского безобразия. Потом ещё раз звонил — уточнял, закрыли ли окно между выездом с объекта и контрольным докладом. Очень сердился при этом.

— Насколько подробно уточнял?

Одинцов поднимает глаза.

— Вплоть до минут уточнял. Он всегда так, когда хочет показать, что держит вопрос. Но говорил по внутреннему телефону.

Внутренний телефон стоит у него под локтем — чёрный, тяжёлый, с витым шнуром. На аппарате не написано, что он сохраняет секреты лучше внешнего.

— Ещё одно, — говорю я. — В четверг я не оставлял у вас синюю заводскую копию?

Одинцов не лезет в ящик. Сначала смотрит на меня, только не испуганно, скорее с той осторожностью, с какой отвечают человеку после удара головой.

— По серебряным контактам. Оставляли. Четвёртый экземпляр. Просили придержать до утра.

— Где он?

— Копии — нет. В пятницу в восемь вашей синьки в папке уже не было. Я решил, вы зашли перед объектом и забрали.

— Я заходил?

— Меня вызвали к Мазуру. Кабинет открывал дежурный, — Одинцов разводит пальцы, испачканные копиркой. — Андрей Николаевич, здесь за час проходит больше бумаги, чем людей через вокзал. Если записывать каждый лист, понадобится второй Одинцов. А этого наше государство не выдержит.

— Что было на копии, помните?

— Контакты, вес, восемь каких-то накладок. Вы сердились и сказали: «От перевода четыре не становятся восемью». Поэтому я и запомнил. Потом пришли два шофёра, переводчица и экспедитор с транспортными ведомостями. Все хотели срочно и до обеда.

— Ковальчуку про пропавший лист говорили?

— Он спрашивал маршрут. Про контакты — нет. А вы нашлись, значит, я решил, что лист у вас, — Одинцов замолкает. — Его тоже нет?

— В портфеле нет.

— Тогда надо поискать.

Говорит он это без суеты и без попытки убедить меня в собственной готовности что-то искать. Его рассказ может быть правдой от первого слова до последнего. Может оказаться аккуратной крышкой, заранее подогнанной к ящику. Пока в нём я обнаруживаю самое главное — до выстрела Соболев успел показать кому-то, что старательно считает чужое серебро.

— Спасибо.

— Не за что, — Одинцов возвращает журнал в ящик. — Вы всё-таки будьте осторожнее, Андрей Николаевич. У нас здесь каждый знает, кто когда едет, потому что каждый кому-нибудь заказывает билет, машину или передачу. Не обязательно быть шпионом. Иногда достаточно иметь родственников.

«Совет чисто демагогический. Как я могу быть осторожнее — просто не понятно. Но уже есть отмазка, что утечка может быть случайной, а не преднамеренной. Наверно. все-таки именно он», — решаю я.

В буфете тётя Зина ставит передо мной тарелку со вторым, хотя я ничего не прошу.

— Ешьте. Мужчина с пустым желудком либо злой, либо идейный. И то и другое в воскресенье ни к чему.

Я, конечно, идейный, но есть очень хочу.

Котлета вчерашняя, пюре — сегодняшнее, огурец — из банки, открытой к празднику слишком рано. За соседним столом машинистка спорит с водителем Геной, можно ли достать новую иглу для проигрывателя. Гена уверяет, что можно достать всё, если не спрашивать когда. Голубев входит с переписанным лозунгом, теперь «достойная встреча» помещается, зато не хватает восклицательного знака.

— Дима, гуашью над столами не маши, — тётя Зина даёт ему чистую ложку вместо линейки.

Пал Палыч Бортник находит меня над пюре и считает нужным повторить приглашение лично.

— В семь у нас, Николаич. Без всяких фокусов. Рита уже селёдку разделала и велела передать, что отсутствие она расценит, как определенно политическую близорукость.

— Я помню. В семь. А повод какой? — задумываюсь я.

— Воскресенье. Хоккей. Пётр Семёныч Мазур кофе принёс. У Риты есть целых три повода, а больше ей не требуется, — он наклоняется и добавляет тише: — Ковальчук будет с лицом служебной необходимости, Вера — просто с лицом. Скучать не дадут.

Дом Бортников стоит в квартале, где живут советские специалисты, здесь стоят одинаковые светлые коробки, молодые липы на подпорках, песочницы с сырым песком. На бельевых верёвках между балконами висят детские колготки и две мужские рубахи. Во дворе мальчишки гоняют мяч, назначив один подъезд московским «Динамо», другой — магдебургским. Вратарь Магдебурга защищает дверь так самоотверженно, что жильцам приходится выходить через соседнюю.

«В этом году Магдебург впервые станет чемпионом ГДР. Можно было бы сделать ставку, но подобного тотализатора на чемпиона в ГДР нет. Есть VEB Sporttoto, но там совсем другой принцип, именно на победу в чемпионате не поставишь. Зато через пару лет Магдебург выиграет Кубок Кубков, обыграв в финале Милан. Но для того, чтобы правильно сыграть в подобное знание из будущего, нужно самому находиться в это время за границей», — вспоминаю я.

Задумываюсь пока не в меркантильных целях, но деньги всегда нужны.

На лестнице пахнет варёной капустой, мастикой и чьими-то духами. У Бортников дверь просто не закрывается, из квартиры выходит соседка с чашкой, прикрытой блюдцем, за ней вбегает девочка с двумя пустыми бутылками из-под лимонада.

— Сдачу матери, не потеряй! — кричит Маргарита Тихоновна вслед и тут же поворачивается ко мне: — Андрей, наконец-то. Пальто сюда. Плечом не машите, я уже всё вижу. Версии оставьте Василию Тимофеевичу, он ими питается.

Она снимает с меня пальто одной точной хозяйской рукой, другой освобождает место на вешалке, передвигая Мазурову шляпу выше. В прихожей все еще стоят детские лыжи, хотя снег давно сошёл, под телефоном лежит раскрытая тетрадь с рецептами, из комнаты доносятся голоса и треск радиоприёмника.

— Рита, дрожжи завтра верну! — кричат с площадки.

— Не завтра, а когда подойдут! — отвечает она. — От календаря тесто не растёт.

В гостиной стол раздвинули до шкафа. Под белой салфеткой горит жёлтый абажур, на серванте теснятся хрустальные рюмки, фарфоровая балерина и фотография Пал Палыча в Крыму, ещё худого и заметно недоверчивого к своему семейному счастью. Телевизор показывает рябую Прагу без звука. Гена стоит возле окна, держит комнатную антенну за один ус и по команде Димы поворачивает её к социалистической Чехословакии.

— Стой! Есть картинка!

— Это не картинка, это снег, — отвечает Гена.

— В Праге тоже погода.

— Не умничай, держи стул.

Подполковник Мазур сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Костюм на нём слишком хорош для воскресного вызова, туфли блестят даже в домашнем свете. На столе перед ним лежит пачка настоящего кофе с золотой надписью и стоит бутылка армянского коньяка. Подарки он расположил так, чтобы никто не ошибся насчёт личности дарителя.

— Вот и наш путешественник, — благожелательно говорит он. — Говорят, немцев уже по кабинетам строите.

— Немцы плохо строятся, Пётр Семёнович, — нейтрально говорю я.

— Значит, мало командовали, — усмехается он.

У стены Ковальчук пьёт минеральную воду и смотрит на сельдь с тоской человека, которому врач оставил от жизни только одно внешнее наблюдение. Симпатичная Вера сидит с чешским журналом, у нее прямая спина, тёмные волосы убраны без малейшего кокетства, спокойные внимательные глаза, которые сначала взвешивают и только потом здороваются. Увидев меня, она закрывает журнал пальцем на нужной странице.

Маргарита Тихоновна рассаживает нас, не спрашивая ничьего мнения. Мазура — во главе, где он меньше мешает носить блюда, Ковальчука — подальше от маринованных грибов, меня — сразу возле Веры, потому что «у Андрея одна рука, а у Веры обе и прекрасное воспитание». Пал Палыч получает табурет у двери и не возражает, в собственном доме он давно служит при жене не слишком важной дружественной державой.

За столом говорят сначала не о пятнице. У Гены таможня отобрала две пластинки и не заметила третью, Диме из дома прислали шерстяные носки, банку варенья и письмо на восьми страницах. Причём про носки он сообщает гордо, про письмо — заметно краснея. У соседей сверху мальчик получил двойку по немецкому, хотя родился в Лейпциге. Маргарита знает такое от его матери, Ковальчук — из заявления на перевод в другую школу, Одинцов, как выясняется, уже ищет семье билеты на июнь.

— Одинцов без выходных скоро начнёт людей в чемоданы оформлять, — говорит Маргарита. — Я ему вечером звоню насчёт Лилиной сестры, а он мне — место есть только через Варшаву. Сестра ему, выходит, посылка.

— Вы и вечером ему звоните? — спрашиваю я на всякий случай.

— А когда ещё? Днём у него очередь, — разводит руками Маргарита Тихоновна. — Паша, передай картошку. Андрей, не делайте вид, что сыты, Зинаида Максимовна уже доложила, сколько вы съели.

Пал Палыч передаёт блюдо.

После второй рюмки Мазур становится громче. Он не пьян, просто окружающие наконец достигают той степени внимания, которую он считает естественной для себя.

— Немцы теперь устроят показательную деятельность, — говорит он, разламывая хлеб. — Кранц потребует виновного, Лоренц потребует доказательств, теперь оба придут к нам. Я ещё в четверг сказал, что окно у Соболева не закрыто.

Ковальчук ставит бутылку воды на стол и страдальчески морщится.

— Пётр Семёнович.

— Что «Пётр Семёнович»? Здесь все свои. Я сказал, двадцать минут между выездом с объекта и контрольным звонком — это не окно, а ворота. Машину заменили, а время оставили. Теперь все удивляются случившемуся.

Он обводит стол взглядом, ожидая общего признания своей прозорливости. Маргарита подкладывает ему сельди, а Вера не поднимает глаз от тарелки.

— Кому сказали? — спрашиваю я, уже заинтересовавшийся, но скрывающий свой интерес.

— Ковальчуку, Одинцову. Потом в транспортный звонил. Не в этом дело вообще. Дело в системном подходе. Вот у нас любят латать, когда уже потекло…

Ковальчук слушает его с каменным лицом. Я вспоминаю чёрный телефон на столе Одинцова. За четверг Мазур успел сообщить слабое место минимум в три кабинета, но совсем не потому, что хотел продать маршрут. Просто потому, что предвидел беду и заранее собирал свидетелей собственной правоты.

«Да, здорово прикрыл свою задницу, — признаю я. — Поэтому само предательство здесь может реально обойтись даже без предателя. Но оно случилось все же именно с ним».

Телевизор наконец обретает Прагу, по льду бегут маленькие тёмные фигурки, изображение плывёт и снова собирается. Комментатор говорит о чемпионате и канадцах, которые не участвуют в мировом хоккее. Гена немедленно бросает антенну и садится.

— Вот пустили бы профессионалов, — говорит Дима. — Тогда и посмотрели бы, кто сильнее по-настоящему.

— Они не поедут, — отрезает Мазур. — Канадцы любят считать себя чемпионами, пока играют отдельно от всех.

— Поедут, — уверенно говорю я.

Это выходит легко, почти лениво. Так говорят о вещи, которую помнят всю жизнь — сентябрь, ночные дворы, окна с синим телевизионным светом, фамилия Харламова в каждом мальчишеском рту. Я очень хорошо помню и вот теперь вдруг проговариваюсь, но не могу остановиться.

— Осенью сыграют восемь матчей. Четыре у них, четыре в Москве.

Гена перестаёт жевать. Дима поворачивается ко мне всем корпусом.

— С профессионалами?

Теперь я уже слышу собственную ошибку. Но мои слова уже стоят на столе между тарелками, обратно их никак не собрать.

— Если договорятся в Праге, — добавляю я. — Разговоры идут.

— Разговоры, — тянет Мазур. — Про разговоры я слышал. А про восемь и четыре на четыре — нет. Откуда сведения, Соболев?

— В пятницу на заводе чехи обсуждали. Кто-то из спортивной делегации родственник, кто-то кому-то позвонил. Обычная цеховая разведка, — решаю я сослаться на такой источник, который никак не проверить.

Пал Палыч смеётся первым.

— Вот видишь, Петя. Пока ты по закрытым телефонам системно подходишь, простой слесарь уже всё решил за канадцев.

Все заговаривают разом, Гена требует назвать состав, Дима прикидывает, дадут ли матчи по телевидению, Маргарита велит не кричать и одновременно спрашивает, сколько стоит билет до Москвы в сентябре. Мазур обижается на моего слесаря, которого не существует, и принимается неопровержимо доказывать, что идея серии наверняка исходила от людей, с которыми он лично знаком.

Только Вера упорно молчит. Утром она переводила для Мазура пражскую справку, поэтому знает цену словам «обсуждают», «предлагают» и «согласовано». Её взгляд задерживается на мне, потом переходит на календаре у серванта. Там пока стоит — воскресенье, шестнадцатое апреля.

Соглашение подпишут только во вторник. Я знаю это теперь не хуже, чем она знает, что сегодня его ещё нет.

В дверь звонят, Маргарита уходит открывать и возвращается не одна.

— Товарищи, у нас в гостях Европа, — объявляет она тоном, каким сообщают о внеплановой ревизии. — Генрих Оттович, проходите. Тапки не предлагаю, вы всё равно откажетесь.

Гостю около шестидесяти. Хороший тёмный костюм, не новый и не здешнего покроя, седые волосы зачёсаны назад, на левом мизинце тонкий белый рубец. В руках он держит жестяную коробку печенья и бутылку минеральной воды, коробку вручает хозяйке с лёгким поклоном.

— Печенье гостям, вода мне. В моём возрасте, Маргарита Тихоновна, из всех излишеств человеку остаётся одна только пунктуальность.

— Генрих Оттович Вайс, — говорит мне Маргарита, пристраивая коробку между сельдью и хлебом. — Консультант по торговой части и старый друг этого дома. А это Андрей Николаевич, наш инженер.

— Наш инженер, — повторяет Вайс, пожимая руку. Ладонь у него сухая и прохладная. — В вашем доме это звучит как звание.

"Вот и первый намек про нашего инженера. «Unser Ingenieur».

Мазур оживляется и подвигает гостю стул, появление европейца означает для него свежего слушателя. Вайс садится, достаёт белый платок и коротким машинальным движением протирает пальцы между делом, как другие поправляют очки. Потом наливает себе минеральной и, прежде чем поднять стакан, снимает ногтем с кромки прилипший пузырёк. Стеклу в его руках полагается всегда быть идеально чистым.

«Неужели сам Аптекарь пожаловал? — поражаюсь я настолько быстрому знакомству и подчеркнуто показному потиранию рук. — Это же Биндер два раза встречался с ним и каждый раз вспомнил о том, как он постоянно протирает руки платком?»

Гена с Голубевым тем временем не могут успокоиться.

— Генрих Оттович, слышали? Осенью — с канадцами! С профессионалами, восемь матчей!

— Гена, — говорю я.

— А что? Это же всё равно все узнают!

— Вот когда узнают все, тогда и станет правдой, — миролюбиво говорит Вайс, выравнивая стакан по кромке стола. — А пока это лучший сорт новостей, именно те, которых ещё нет. И кто же поставщик?

— Цеховая разведка, — говорю я, понимаю, что сейчас непременно покажут на меня. — Чехи на заводе болтали.

— Ах, завод, — он кивает с удовольствием. — Заводы знают всё раньше министерств. Я тридцать лет вожу товары через границы, и поверьте, у каждой границы, у каждого плана и у каждого дома есть двери, которых нет на чертеже. Сама торговля, в сущности, только из них и состоит.

— А контрабанда? — весело спрашивает Пал Палыч.

— Контрабанда, — Вайс поднимает стакан, — это торговля, у которой не хватило терпения.

Стол весело смеётся. Мазур немедленно вспоминает знакомого из министерства внешней торговли. Я уже вижу, как Вайс слушает с той профессиональной полнотой внимания, от которой у собеседника растут крылья и развязывается язык. За четверть часа он не задаёт ни одного вопроса, но узнаёт об этой комнате больше, чем я за весь вечер.

Часы на его запястье старые, на потёртом кожаном ремешке. Когда он поворачивает руку, стрелки ловят свет абажура двумя зеленоватыми точками.

«Или все же не Аптекарь? Тот, из Вартбурга? Заказчик моей смерти? — я начинаю догадываться, что сей господин пришел сегодня в гости неспроста, а именно на встречу ко мне. — Но платок Аптекаря не бьется с часами! Похоже на попытку прокачать меня и попробовать узнать, что мне успел рассказать Биндер. Поэтому и часы „Командирские“ на темном ремешке, и платок в руках теребит. Ждет моего внимания к таким моментам? Что из этого правда, а что подстава все равно непонятно, даже с тем же Биндером могли легко сыграть в ложные факты. Специально при встрече протирать руки платком и даже засветить часы, чтобы в будущем использовать такое знание».

С кухни кричат в панике:

— Рита, оно из миски лезет!

— Я же говорила, не ставь у батареи!

На кухне звенит посуда. Телевизор снова теряет изображение, Гена лезет к антенне, Дима спасает от кофе журнал. Разговор уходит дальше уже без меня, к чешской сборной, дрожжам, майским билетам и тому, можно ли достать для мальчика сверху учебник русского языка без очереди.

Я помогаю Маргарите отнести тарелки. На кухне жарко, окно запотело. В раковине плавает укропная веточка, на холодильнике под магнитом висит записка Пал Палычу: «Купить лампочку, соль, забрать брюки». Рядом карандашом дописано: «ЛАМПОЧКУ!!!» — по числу восклицательных знаков дело явно тянется не первую неделю.

— Не трогайте, — говорит хозяйка, отбирая у меня стопку. — Вы гость и раненый. Две категории бесполезных мужчин сразу.

— Рита, где у нас сахар? — кричит Пал Палыч из комнаты.

— Там же, где восемь лет! — отзывается она.

Вера входит с пустыми чашками. У стола она заметно касается локтем моего рукава.

— Андрей Николаевич, поможете открыть окно? Заедает.

Окно не заедает. Она дожидается, пока Маргарита вынесет кофе, и легко поворачивает ручку сама. С улицы тянет влажным воздухом, доносится удар мяча о стену и чей-то зов с балкона: «Серёжа, домой!»

— Я утром переводила для Петра Семёновича пражскую справку, — говорит Вера, глядя во двор. — Там было предложение о серии. Без количества матчей. Без городов. Канадцы ещё спорили об условиях.

— Значит, чехи на заводе знают больше министерства, — улыбаюсь я.

— Возможно. Только чехов на объекте в пятницу не было, — негромко отвечает она.

За стеной Мазур рассказывает, как однажды беседовал с человеком из Спорткомитета. Пал Палыч нашёл сахар и требует признать это его личным достижением.

— Доложите Ковальчуку? — спрашиваю я девушку.

— О чём? Что инженер Соболев интересуется хоккеем? — невинно поднимает ресницы Вера.

— Что инженер Соболев откуда-то знает вторник в воскресенье, — поясняю я ей.

Она поворачивается ко мне.

— Я сообщаю своему начальству только то, что сама понимаю. Непонятное гораздо выгоднее оставить себе.

«Ого, какой интересный намек!» — заметно поражаюсь я, но все же спрашиваю:

— До каких пор?

— Пока не станет понятным. Или выгодным, — откровенно отвечает Вера.

Вера не служит ни одному столу в этой квартире. Она сама выбирает, кому и когда отдать услышанное.

Из комнаты зовёт Маргарита, успевающая присматривать за всеми, у нее для подобного дела особый талант:

— Вера, не мучайте человека, ему завтра снова шагать на работу!

— Иду, — отвечает она. Потом смотрит на мою повязку. — Вы слишком часто ошибаетесь временем, Андрей Николаевич. Однажды кто-нибудь, кроме меня, все-таки сверится с календарём.

Она берёт чашки и возвращается к гостям.

Я остаюсь у открытого окна. Во дворе мать уводит Серёжу домой, вратарь Магдебурга один продолжает отбивать мяч от подъезда, а на соседнем балконе мужчина в нижней рубахе осторожно снимает с верёвки высохшие детские колготки.

В гостиной смеются, Пал Палыч всё-таки купил лампочку, оказывается, поэтому теперь активно доказывает, что записка на холодильнике была заведомо несправедливой.

На листе Лоренца четыре фамилии стояли порознь. Здесь между ними тянутся телефонные шнуры, просьбы о билетах, семейные разговоры и чужое тщеславие.

Я стою у остывающего окна и раскладываю вечер по листам, как раскладывают на столе спички, когда объясняют молодым расстановку сил.

Лист «наши». Мазур — откровенный громкоговоритель, слабое место маршрута он с четверга разносил по внутренним телефонам, собирая свидетелей собственной прозорливости. Ковальчук — сода, язва и список, в который он вписал себя. Одинцов — бюро добрых услуг, через которое проходят все и всё, еще за ним остается пропавшая синяя копия. Есть еще Вера — единственный человек, понявший сегодня, что я знаю вторник в воскресенье.

Лист «немцы». Лоренц, которому нужна правда, и Кранц, которому нужна бумага, годная к докладу.

Лист «Запад». Голос у кладбища. Серый «Вартбург». Лёжка над водоспуском. Люди, работающие по списку и по часам.

И отдельный лист, пока без номера — сегодняшний гость с белым рубцом на мизинце, который за вечер не спросил вообще ничего, зато узнал всё. Голос его я подшиваю туда же, в нем чистый русский, твёрдые согласные, спокойный, как у людей, которым некуда спешить. Очень похожий на пересказ Клауса, как, впрочем, похожи между собой все спокойные голоса.

«Генрих Оттович, друг здешнего дома. Очень непростой друг дома».

Еще одна из четырёх фамилий только что поймала меня на знании послезавтрашнего дня.