От Кесслеров поэтому еду не к техблоку, где меня ждет один несостоявшийся убийца.

Обещание, данное мной Марте, никак не исполняется велосипедом, деньгами или ещё одной удачной уловкой. Чтобы из заключения исчезло «нарушил инструкцию», обязательно требуется человек, имеющий право положить на полицейский акт другую папку — потолще и с нужным грифом.

Подходящего человека я видел вчера у проходной советской колонии, у него было худое лицо и усталые глаза. Еще между нами случилось короткое касание локтя, которым одни профессионалы предупреждают других, что узнали их в толпе.

— Мне нужен гауптман Лоренц, — говорю себе я, отъехав от дома Марты Кесслер.

В старом деле его фамилия встречалась часто и всегда сбоку — запросил, возражал, не согласовал, настаивал на дополнительной проверке. Такими глаголами в бумагах обычно обозначают людей, мешающих начальству слишком быстро принимать удобные решения и легко ошибаться. Поэтому такие люди не радуют начальство и сами не делают карьеру.

Потом подписи Лоренца в деле исчезли, неудобного служаку, примерно такого же принципиального, как я сам в прошлой жизни, задвинули подальше. Что-то не мешал неудобными вопросами слишком вялотекущему расследованию. Что с ним тогда стало, я не знал и особенно не интересовался.

«Но вот теперь он мне нужен. Больше из МГБ я не знаю никого лично, — хорошо понимаю я безальтернативность своего выбора. — Его тоже не слишком знаю, но помню все его правильные требования к моему и своему начальству».

До Дрездена можно крутить пятнадцать километров, но плечо снова настойчиво горит под повязкой, а ноги при каждом подъёме отзываются на вчерашние и сегодняшние долги. Придется ехать поездом, но велосипед нужно куда-то девать. Я оставляю заводской велосипед в станционной кладовой. Здешняя приёмщица, круглая женщина в вязаном жилете, вешает на руль жестяной номерок и выдаёт мне его полного близнеца за десять пфеннигов.

— До десяти вечера, — говорит она. — После десяти ещё десять пфеннигов. И если ваш красавец потечёт маслом на чужие велосипеды, будете сами вытирать.

Тонкий намек на то, что выглядит мой спаситель здорово потрепанным и заметно уставшим, да еще весь в свежей грязи. Рядом в решётчатом загоне стоят десятки таких же красавцев, дамские, рабочие, детские, один с привязанными к раме граблями. Чужие воскресенья на неблизких от станции дачах и садовых участках терпеливо ждут своих хозяев.

В кассе женщина передо мной покупает билет до Каменца и одновременно доказывает кассирше, что пятилетнего ребёнка нельзя считать полноценным пассажиром, если он всю дорогу сидит у неё на коленях. Ребёнок тем временем вкусно облизывает латунную решётку окошка. Очередь совсем как дома, в СССР, только тише на полголоса, ведь у нас в кассах ругаются сразу со всей страной, здесь — строго с кассиршей и строго по тарифу. За спиной двое немецких солдат спорят, успеют ли они к вечерней поверке, если поедут еще куда-то дальше в гости, передают друг другу свёрток с домашними котлетами, из которого пахнет луком на весь зал.

Поезд приходит из Гёрлица набитым. Я стою в тамбуре между корзиной с живой курицей и молодым отцом, держащим спящего мальчика. Курица время от времени активно возмущается устройством немецких железных дорог, зато отец качается вместе с вагоном, не просыпаясь сам и не будя сына. За дверью купе кто-то настраивает переносной приёмник на спортивную передачу. Каждый гол встречают три вагона сразу — сначала дальний крик, потом ближний, потом запоздалое ругательство человека, которому результат матча вообще не нравится.

Контролёр прокалывает мой билет фигурным компостером и задерживает взгляд на грязных брюках.

— С воскресной смены? — интересует его.

— Можно сказать и так, — улыбаюсь я, подумав о своем.

— А у нас начальство говорит, что воскресные смены добровольные.

— Начальство очень многое говорит по воскресеньям, когда само дома отдыхает, — позволяю я себе немного критики существующего строя.

Он хмыкает и идёт дальше, ловко удерживаясь в проходе без помощи рук.

В Дрезден-Нойштадте пассажиров выплёскивает на платформу. Солдаты бегут к трамваю, женщина с ребёнком немедленно теряет ребёнка и находит его у автомата с газированной водой. Носильщик в синем халате везёт гору чемоданов, из-под которой торчит клетка с канарейкой. Город занимается сам собой. Над улицами висят свежие красные полотнища к Первому мая, у киоска смеются девушки в одинаковых плащах. Из открытого окна первого этажа ближайшего к вокзалу дома доносится репетиция гамм — там кто-то медленно и очень упорно портит воскресный день всему дому.

Первомай здесь готовят, как у нас — загодя и всерьёз.

«Разница в Первомаях окажется всего одна, во всём городе её знаю только я. У нас таких Первомаев остаётся еще девятнадцать. У них — всего восемнадцать», — приходит ясная мысль про наше будущее.

До Баутцнер-штрассе я доезжаю трамваем. Кондукторша отлавливает двух безбилетных школьников ещё до того, как они успевают спрятаться за взрослыми, выписывает обоим штраф и велит одному застегнуть куртку: «Мать потом скажет, что тебя в транспорт простудили».

Служебная машина государства может не знать, кто убил Кесслера. Зато кондукторша знает свой участок полностью.

У серого здания я стою минуту, рассматривая окна. Войти в местную госбезопасность под собственным, то есть чужим именем — очень плохая идея для разведчика нашего ведомства. Только другой у меня нет, действовать требуется очень быстро, пока предварительное расследование смерти на железной дороге в Радеберге не закончилось.

Потом я все же решаюсь, ведь приехал сюда именно для того, чтобы войти в дверь.

«Ведь тихое дело, для которого сюда прибыл Соболев — проверка резервного пути эвакуации с Запада и на Запад, касающееся только нашей одной конторы, перестало быть настолько тихим. Стрельба в пивной, смерть Кесслера, засада на Хофмана, пропавший куда-то Клаус Биндер — все подобное заставляет местное Штази задавать настойчивые вопросы моей конторе. Теперь им придется сотрудничать, потому что проблемы одной конторы случились на территории другой, которая здесь все плотно контролирует. И поэтому хочет знать побольше», — напоминаю я себе имеющиеся сейчас расклады.

Дежурный за стеклом с удивлением изучает советский паспорт, потом меня, потом снова паспорт. В караульной негромко работает радио, диктор сообщает результаты матчей, их молодой солдат у стены пытается слушать, не поворачивая головы.

— Цель посещения?

— Гауптман Лоренц.

— У вас назначено?

— Нет.

— Тогда приходите завтра в рабочее время, — пытается спасти Лоренцу сегодняшнее воскресение хотя бы частично дежурный.

— Передайте ему три вещи: Отто Кесслер, третий сигнал, восемь семнадцать сегодня, — решаюсь я.

Дежурный ещё раз смотрит на фотографию в моем паспорте, потом снимает трубку внутреннего телефона и передает мои слова.

Теперь ждать приходится недолго. По лестнице спускается молодой человек в штатском плаще, слишком широком в плечах и слишком коротком в рукавах. В одной руке он держит служебную папку, в другой бумажный пакет с тёмным жирным пятном. Из пакета пахнет яблочным пирогом.

— Лейтенант Шульц, — представляется он. — Следуйте за мной, пожалуйста.

— Пирог тоже вами задержан? — стало интересно мне.

Шульц смотрит на пакет так, точно только сейчас вспоминает о нём.

— Мать мне передала. У неё воскресный обед не заканчивается, пока все не взяли с собой по куску, поэтому брат завез.

— Разумная женщина.

— Она считает, что я худой. Поэтому пытается откормить, — объясняет мне Шульц.

Он действительно худой. Лет двадцать пять, но уши ещё не решили, как им располагаться на взрослом лице, ботинки начищены с усердием человека, только недавно получившего право носить штатское. На втором этаже Шульц сдаёт мой паспорт машинистке за столом. Та печатает через три слоя копирки, ударяя по клавишам так, словно каждая буква лично виновата перед ней. Под столом стоит хозяйственная сумка с луком-пореем и бутылкой молока.

— Ида, это герр Соболев, — говорит Шульц.

— Вижу, что не почтальон, — мрачно отвечает машинистка, не прекращая печатать. — Почтальоны по воскресеньям сюда не ходят. У них есть правильный профсоюз, который не дает начальству издеваться над своими людьми.

В коридоре пахнет табаком, мастикой и разогретой на батарее тушёной капустой. За одной дверью звонит телефон, за другой кто-то диктует фамилии по буквам. У окна уборщица передвигает стулья и ворчит, что секретность секретностью, а грязь во всех учреждениях совершенно одинаковая.

Лоренц сидит в небольшом кабинете с двумя окнами в тихий двор. На стене карта округа, государственный герб и календарь с экскаватором на строительстве нового микрорайона. На подоконнике желтеет фикус, в пепельнице лежат три окурка, каждый погашен на половине.

«Гауптман пытается беречь здоровье, — понимаю я. — На очень нервной работе».

Сам гауптман без пиджака, с ослабленным галстуком. Он выглядит как человек, которому воскресенье сначала обещали, а потом внезапно отозвали приказом.

— Герр Соболев, — говорит он. — Вчера вы сделали вид, что не заметили меня у проходной.

— Как же я мог не заметить вас, герр гауптман? — делаю вид, что удивляюсь я. — Когда вы сделали благородный жест, просто поправили мне рукав, герр Лоренц. Я очень вам благодарен.

— Значит, оба были вежливы. Тогда садитесь, — показывает он мне на стул напротив.

Шульц кладёт папку на стол и выходит вместе со своим пирогом. Лоренц не предлагает мне ни снять пиджак, ни объяснить, как человек с моим плечом добрался сюда из Радеберга. Зато он открывает папку, которая оказывается почти про меня.

— Пятница, стрельба в «Цур Линде», два пулевых отверстия в местной уборной, но трупа нет. Кто-то смог выжить при стрельбе в упор, находясь в неудобном положении, — констатирует он. — Суббота, по городу ищут раненого иностранца, который почему-то настойчиво избегает больниц. Воскресенье, в Радеберге погибает электромеханик Кесслер, а старый учитель Хофман исчезает между домом и кирхой. Теперь вот вы входите в моё здание и называете время смерти, которого ещё нет в газетах. Для человека, приехавшего из Советского Союза проверять заводское оборудование, у вас получается слишком насыщенная командировка. Вы так не считаете?

— Оборудование попалось довольно сложное, — неопределенно отвечаю я.

— Я такое заметил, — сухо говорит он.

В дверь стучит машинистка Ида и вносит поднос. На нём стоят две толстые фаянсовые кружки на блюдцах, сахарница без крышки и кофейник с отбитым носиком.

Рядом с подносом она кладёт мой паспорт — номер и срок визы уже переписали в журнал.

— Настоящий кофе закончился еще в пятницу, — сообщает она. — Остался мукефук. Жалобы принимаются в письменном виде, но только после понедельника.

— Ида мечтает о переводе в отдел по работе с населением, — говорит Лоренц.

— Ида мечтает успеть на последний трамвай, — отрезает она и выходит.

Одна кружка синяя, со сколом на ручке, другая — белая, чистая и повёрнутая ручкой точно ко мне. Лоренц придвигает белую двумя пальцами за край блюдца в мою сторону. Я беру её за ручку и, прежде чем поднять, медленно проворачиваю в ладони. На фарфоре остаётся широкая серая полоса с моей ладони от велосипедной цепи поверх того места, где могли лечь отдельные отпечатки. Прохожусь и по самой ручке, чтобы завершить процесс маскировки отпечатков.

Лоренц наблюдает за моими действиями без улыбки.

— Кружки помнят пальцы, — говорит он. — В «Цур Линде» они все равно остались. На недопитой кружке с пивом.

— Пусть эта запомнит, что я приехал на велосипеде, — улыбаюсь я в ответ.

— В Радеберге вы оставили его на станции, — теперь сразу удивляет меня Лоренц.

— Значит, ваши люди работают быстрее местных поездов, — я заметно удивлен скоростью работы МГБ.

— Нет. После вашего ухода с товарного двора транспортная полиция расспросила вашего собеседника, потом передала ваши приметы на вокзал. Кладовщица сразу вспомнила заводской номер, чужого человека и кровь на его манжете. У неё хороший глаз и скучная смена.

Я осторожно отпиваю глоток. В кружке горячий напиток из жареного ячменя и цикория, цветом обещающий кофе и вкусом осторожно отказывающийся от подобных обязательств. Дома такой помол честно назывался ячменным напитком. Здесь он зовётся «мукефук» и притворяется кофе с полной немецкой добросовестностью. Здесь даже суррогат обязан работать по специальности.

— Отпечатки всё равно можно снять, — говорит Лоренц.

— Можно. Но сначала придётся отделить мои от ваших.

Он смотрит на синюю кружку перед собой. Затем без суеты меняет кружки местами, синюю ставит мне, белую берёт себе и обхватывает ручку всей ладонью.

— Теперь это просто посуда, — говорит он. — Давайте поговорим, герр Соболев.

До этой секунды Лоренц остаётся для меня фамилией под запросами и возражениями. Теперь за бумагами появляется человек, способный отказаться от дешёвого преимущества, если оно мешает получить настоящее знание.

— Кесслера убили, — говорю я. — Ложная заявка, чужая запись в журнале, раскрытый и протертый карабин. Люди, которые это сделали, утром потом держали Хофмана. Один изображал работника телефонной службы, второй сидел в сером «Вартбурге».

— Откуда вы знаете, что люди одни и те же?

— Не знаю. Считаю так, пока не доказано обратное, — осторожно отвечаю я.

— Наконец-то осторожная формулировка, — признает Лоренц.

Я называю номер и приметы машины. Лоренц записывает его на полях папки, не переспрашивая.

Затем он достаёт сложенную схему Радеберга. На ней уже обведены дом Хофмана, северная горловина и телефонный шкаф. Четвёртый кружок стоит у кирхи. Дамбы на схеме нет. «Заксенверка» — тоже. Биндер пока остаётся за краем его карандаша.

— Четыре точки за одно утро, — говорит Лоренц. — Учитель исчез, железнодорожник погиб, человек с удостоверением телефонного ремонтника испарился до приезда патруля, а мимо церковного сада выехал врач. Какой рисунок видите вы?

— Кто-то зачищает приготовленный список, — признаю я.

— Чей список? — тут же спрашивает гауптман.

— Если бы знал, пришёл бы с фамилией, а не с номером машины, — не могу честно ответить я.

Лоренц стучит карандашом по кружку у дома Хофмана.

— Вы всё время оказываетесь на полшага раньше списка, — признается он, что уже в курсе моих движений.

— Сегодня одного полшага мне не хватило. Не могло хватить, — вздыхаю я. — Именно поэтому я здесь.

— Что вам нужно от меня?

— Забрать дело Кесслера у транспортной полиции до того, как они подпишут нарушение техники безопасности. В заключении не должно быть сказано, что он сам виноват.

Лоренц откладывает карандаш и удивленно смотрит мне в лицо.

— Вы пришли в окружное управление госбезопасности ради одной фразы в акте для вдовы?

— Да. Именно поэтому, — подтверждаю я.

— Либо вы очень хороший человек, либо очень плохой разведчик, — усмехается Лоренц.

— Одно другому обычно мешает. Но не всегда. Сегодня я решил добиться правды для его вдовы, — признаюсь я.

— Вы обещали ей?

— Да.

Он молчит, глядя не на меня, а на телефон. Потом снимает трубку.

— Шульц, соедините с дежурным транспортной полиции. Нет, пирог можете доесть… Я подожду.

Из трубки доносятся щелчки, далёкий голос телефонистки, обрывок чужого разговора. Лоренц нетерпеливо барабанит пальцами по столу. Через минуту ему отвечают из трубки.

— Гауптман Лоренц, окружное управление. Материал по Кесслеру передать нам. До экспертизы монтажного пояса формулировку о личной неосторожности исключить. Да, сегодня. Нет, воскресенье не является обстоятельством непреодолимой силы… Запишите номер.

Он диктует номер, дожидается, пока его повторят, и кладёт трубку.

Шульц входит с блокнотом и двумя маленькими тарелками. На каждой лежит по куску яблочного пирога.

— Ида разделила, — объясняет он. — Сказала, государственная собственность должна распределяться равномерно.

— Что из Радеберга? — спрашивает Лоренц.

Шульц сразу перестаёт быть молодым человеком с маминым пирогом.

— Патруль прибыл к дому Гизеке через девять минут после вызова. Человек у шкафа уже уехал от кирхи. Наряда на работы у почты нет, в журнале выездов пусто. Гизеке запомнил фамилию в удостоверении и утверждает, что фотография была приклеена криво.

— Гизеке утверждает или фотография была приклеена криво?

— Оба пункта, товарищ гауптман.

— Описание и номер машины — всем дорожным постам. Без задержания. Только время, направление, пассажиры.

Шульц записывает. Перед уходом подвигает одну тарелку ко мне. Пирог пахнет корицей и воскресным домом, из которого лейтенанта выдернули прежде, чем мать успела поставить чайник во второй раз.

— Обещание выполнено наполовину, — говорит Лоренц. — Формулировки пока не будет никакой. За вторую половину придётся заплатить вашими ответами.

— Сколько?

— Начнём с простого. Где сам Хофман?

— У врача.

— У какого?

— У хорошего.

— А плохих вы, я вижу, не посещаете. Кто такой Клаус Биндер?

Я медленно ставлю кружку. Лоренц следит уже не за пальцами.

— Технолог «Заксенверка».

— Это написано у него в личном деле. Я спрашиваю, кто он для вас? — недовольно морщится Лоренц.

— Человек, который пытался меня убить, — отрицать очевидное я не хочу, такое будет совсем глупо выглядеть.

— И где он сейчас?

— Если бы знал, пришёл бы не к вам.

Моя ложь весьма тонкая, я действительно пришёл не из-за Биндера. Лоренц слышит разницу, но доказывать не пытается.

— В «Цур Линде» стреляли два раза, — говорит он. — Одна пуля задела вас и вошла в стену уборной, одна просто вошла в стену. На вас свежая повязка, еще левую руку вы бережёте, даже когда ставите кружку. И всё же вы предлагаете мне поверить, что не знаете, где теперь находится человек, пытавшийся вас убить.

— Я предлагаю вам другую вещь, уважаемый герр, настоящий номер машины людей, которые сегодня убили вашего гражданина. Это гораздо полезнее моего признания для вашей службы.

— Моего гражданина, — повторяет Лоренц. — Хороший выбор слов для советского гостя.

В коридоре быстро проходят несколько человек. Машинистка перестаёт печатать, потом дверь открывается без стука.

— Товарищ оберст-лейтенант, — говорит Лоренц, не поднимаясь.

Вошедший подполковник красив той служебной красотой, которую каждое утро собирают перед зеркалом: безупречный пробор, свежая рубашка, партийный значок ровно над лацканом. Пиджак сидит так, словно портной знает не только размеры, но и будущую должность владельца. Еще пахнет от него настоящим кофе.

Он видит меня, задерживает взгляд на советском паспорте возле папки и обращается к Лоренцу:

— Я просил доклад, а не международную конференцию, гауптман!

— Герр Соболев проходит свидетелем по материалу Кесслера, — невозмутимо отвечает Лоренц.

— Свидетели обычно не выбирают формулировки в наших актах, — показывает свою осведомленность оберст-лейтенант.

— Этот выбирает очень настойчиво.

Гость садится без приглашения. Белую кружку Лоренца отодвигает от себя, чтобы не касалась рукава.

— Через одиннадцать дней голосование в Бонне, — говорит он. — Труп, от которого нитка тянется на Запад, может стать подарком противникам договоров. Вооружённый советский гражданин, ведущий в округе собственную войну, — вторым подарком. К завтрашнему утру я должен знать, где факт, а где наша с вами личная самодеятельность.

— Факты никак не успеют, — говорит Лоренц. — Советский гражданин никак не вооружен, а сам является жертвой западных разведок.

— Тогда пусть поторопятся ваши сотрудники, — приказывает начальник Лоренца.

— Они не умеют допрашивать факты, — отказывается тот.

Оберст-лейтенант смотрит на него почти ласково.

— У вас трудности с дисциплиной, гауптман. Не превращайте их в трудности с карьерой.

Он раскрывает принесённую папку и вынимает лист, не показывая его мне.

— Советские товарищи передали перечень людей, имевших доступ к пятничному маршруту Соболева. Кроме самого Соболева — четыре фамилии. Проверить нужно сегодня. К утру я хочу имя, за которое вы готовы отвечать.

«Ну и заявочка!» — прямо поражаюсь я наглости лейтенанта.

— Виновного или удобного? — серьезно переспрашивает гауптман.

— Не заставляйте меня делать вашу работу, Лоренц, — отмахивается от его возражений оберст-лейтенант.

«Вот это подход, наши все же поделились списком подозреваемых, можно их так назвать, даже с Штази. Похоже, очень сильно приперло, — понимаю я. — С другой стороны, информатор, стреляющий своего куратора, тоже очень редкий случай».

Он красиво поднимается, товарищ оберст-лейтенант вообще все делает красиво и элегантно. У двери останавливается возле машинистки, которая снова стучит по клавишам, велит прислать ему кофе.

— Только настоящий.

Ида отвечает, что настоящий закончился в пятницу для всего здания. Его взгляд надолго задерживается на ней, но машинка в ответ стучит еще громче. Через минуту оберст-лейтенант все же сдается перед стуком и уходит, в коридоре хлопает дальняя дверь.

Лоренц дожидается тишины и пытливо смотрит на меня

— У оберст-лейтенанта Кранца редкий дар, — говорит он. — Мой начальник заранее знает, какой вывод понравится людям наверху, ещё даже не читавшим дела.

— Далеко пойдёт, — признаю сам тоже.

«Сколько таких удобных для начальства людей прошло мимо меня в той жизни. Сколько они завалили и испортили простых дел, думая только про себя и свои интересы», — вздыхаю я.

— В этом и состоит его несомненная опасность для дела социализма, — вроде в шутку, но очень серьезно отвечает мне Лоренц.

Он берёт лист Кранца, читает и кладёт передо мной текстом вниз.

— Почему вы хотите показать его мне?

— Пока не показываю. Сначала мы договоримся таким образом. Вы ищете среди своих человека, который сдал ваш маршрут и прикрытие. Я проверяю машину, телефонное удостоверение и смерть Кесслера. Хофман остаётся у хорошего врача и не появляется дома. Биндер, когда вы его все-таки найдёте, нужен мне обязательно живым.

Его условия слишком много требуют от меня и совсем не так много от самого гауптмана.

— А если я не соглашусь? — кидаю я пробный шар.

— Тогда Шульц вернёт вам паспорт после беседы, которая продлится до тех пор, пока советская сторона сама не попросит забрать вас отсюда. Если вы согласитесь, оберст-лейтенант получит удобное имя. Марта Кесслер — удобное заключение. Все учреждения закончат воскресную смену вовремя.

Лоренц говорит спокойно. Угроза от этого не становится меньше, просто в ней нет удовольствия.

— Биндер живым, — повторяю я за Лоренцом. — Если это будет зависеть от меня.

— От вас здесь подозрительно многое зависит, — прямо отвечает мне Лоренц.

— Ненадолго.

Он переворачивает лист.

— Запоминать будете здесь. Бумагу не вынесете, конечно.

На машинописном листе стоят четыре фамилии. Три принадлежат людям, которых я видел вчера в советской колонии.

Четвёртую я знаю по будущему, которого для неё ещё не существует.